Natalya Fox Крепость вдвоем

Орлов отшатнулся от его прикосновения. Он смотрел на свои дрожащие руки. Они казались липкими от невидимой крови.

— Он здесь, Иван, — прошептал он. — А сегодня... и она с ним. Смотрит и презирает.

Когда он подошёл к окну, в голове снова закружилось. Он ухватился за подоконник, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Эта забывчивость, эти провалы пугали больше любых кошмаров.

Утром явился Алексей.

—Лицо у тебя, как у вставшего из гроба. Опять твои видения? Голова мучает?»

—Гости. Незваные, но вечные, — Орлов с трудом собрал мысли в кучу.

Алексей махнул рукой:

—Брось. Прошлое похоронено. Он достал бумаги. — Опека над сиротами Зиновьевыми — дочерьми покойного генерал-майора Николая Зиновьева, нашего троюродного брата. По завещанию нам с тобой положена. Формальность, а соблюсти надо.

Григорий взял документ. Его взгляд зацепился за имя: Екатерина Николаевна Зиновьева. Восемнадцать лет. Вспомнились светлые волосы и ясные, ничем не запятнанные глаза с портрета. Его двоюродная сестра. Мысль о том, к чему его влечёт, была столь же отвратительна, сколь и неодолима.

—Девчонке пятнадцатый год, — сказал Алексей. — При дворе фрейлиной числится. Надо срочно замуж выдать, пока...

—Нет, — резко прервал его Григорий, чувствуя, как в нём вспыхивает что-то дикое, иррациональное. — Я сам разберусь.

Алексей усмехнулся, но в глазах у него мелькнула тревога:

—Неужто думаешь, тебе она достанется? Тебя самого свет на цепи держит. Или забыл, кто теперь фаворит? Он встал. —Берегись, Гриша. За ней и Потёмкин глазом поводит. Ты ему не ровня.

Когда брат ушёл, Орлов подошёл к портрету. Чистый, спокойный взгляд юной девушки словно обещал спасение. Но разве может осквернённая душа прикоснуться к чистоте, не осквернив её? Где заканчивается искупление и начинается новое, страшное падение?

Он дёрнул за шнурок колокольчика.

—Иван! Найти все бумаги по опеке над Зиновьевыми! И... узнать, где сейчас находится девица Екатерина. Его голос дрожал, но впервые за многие месяцы в нём звучала не безнадежность, а опасная, почти безумная решимость. Он шагнул на путь, где искупление и проклятие стали неразличимы.

Глава 3. Светская зараза

Зеркало в прихожей безмолвствовало, давая ему последний шанс отступить. Но идти было необходимо — сегодняшний приём в честь тезоименитства одного из великих князей был первым большим дворцовым событием после окончания траура. Отсутствие Орлова, всё ещё формально числящегося в списках придворных, было бы расценено как открытый вызов.

Не по зову сердца — его сердце давно превратилось в ком боли и сожалений, — а по зову долга и той призрачной надежды, что, быть может, новая эпоха найдёт для него угол в своей жёсткой, выверенной до мелочей структуре. Он вспомнил слова, сказанные Екатерине в дни их первого триумфа: «Пока я дышу, Россия будет знать, что у неё есть верный сын». Теперь дыхание давалось с трудом, а Россия, казалось, забыла о его существовании.

Иван помогал ему облачаться в парадный мундир, расшитый золотом, который когда-то сидел на его богатырских плечах как влитой, а теперь безвольно висел на осунувшемся теле. Каждое движение требовало усилий. Пальцы отказывались застёгивать мелкие пуговицы. Орлов смотрел на свои руки — эти самые руки, что обнимали императрицу и душили императора, — и видел в них лишь трясущиеся, бесполезные придатки.

—Может, не стоит, ваше сиятельство? — голос Ивана звучал приглушённо, но в нём слышалась вся боль их общих воспоминаний. — Новые порядки... Говорят, при дворе уже поговаривают об опале.

—Новые порядки, Иван? — Орлов горько усмехнулся. — Я слишком стар для новых порядков. Но слишком горд, чтобы умирать в одиночестве.

Карета медленно тащилась по заснеженной набережной. С каждым ударом колёс о булыжник в памяти всплывали иные поездки — лихие, стремительные, когда он летел во дворец к ней, и толпа расступалась перед его каретой с криками: «Орлов едет! Герой едет!» Тогда его герб на дверце означал власть, силу, приближённость к трону. Теперь он был всего лишь украшением на дверце устаревшего экипажа.

У Зимнего их карету остановили у самых ворот. Молодой офицер в неудобном, но модном при новом дворе мундире медленно сверял фамилию со списком. Его пальцы, обтянутые белыми перчатками, скользили по бумаге с театральной медлительностью.

—Граф Орлов-Чесменский? — переспросил он, и в голосе прозвучало не просто удивление, а почти археологический интерес. — Минуту, ваше сиятельство. — Он перелистнул страницу, сверяясь с дополнительным списком. — Ваш титул... остался без изменений?

Орлов почувствовал, как кровь приливает к лицу. Эта мелкая проволочка, это уточнение были унизительнее открытой грубости. —Без изменений, — хрипло ответил он. — Пока что.

Офицер кивнул с преувеличенной почтительностью:

— Пропустить.

Орлов вошёл в галерею, и тишина встретила его — не отсутствие звуков, а их внезапное прерывание. Ропот голосов, смех, шуршание платьев — всё замерло на секунду, когда он появился в дверях, а затем возобновилось с удвоенной силой, но уже с колким, язвительным оттенком.

Вдруг перед ним выросла знакомая фигура — высокий, грузный мужчина с пронзительными глазами. Григорий Потёмкин. Фаворит, занявший его место подле императрицы.

— Граф, — Потёмкин слегка наклонил голову с убийственной вежливостью. — Какая неожиданная встреча. Мы уж думали, вы забыли дорогу во дворец.

Орлов попытался ответить, но слова застряли в горле. Он лишь кивнул, чувствуя, как ненависть и бессилие сжимают горло.

— Надеюсь, здоровье ваше поправляется? — Потёмкин поигрывал перстнем с огромным бриллиантом — подарком императрицы. — При дворе требуются сильные люди. Впрочем… — Его взгляд скользнул по дрожащей руке Орлова. — Вам, верно, нужен покой.

Орлов хрипло выдавил:

— Я служил России, когда тебя ещё на свете не было.

Потёмкин усмехнулся:

— О, мы все помним вашу службу, граф. Но времена меняются. Государыня ценит тех, кто смотрит вперёд, а не назад.

Он поднял голову и встретился взглядом с князем Безбородко. Тот стоял в стороне, с привычной невозмутимостью наблюдая за ним. Их взгляды скрестились на мгновение — и в этом мгновении Орлов увидел нечто большее, чем равнодушие: мелькнувшее узнавание, почти сочувствие, которое Безбородко сознательно и демонстративно погасил, прежде чем плавно отвести глаза и повернуться спиной.

Он попытался затеряться в толпе, но это было невозможно. Его фигура, пусть и согбенная, его лицо, пусть и изуродованное болезнью, — всё выдавало в нём того самого Орлова.

«Батюшки, да это же Григорий Орлов... — прошептали за его спиной. — Как он изменился...»

«Совесть, знаешь ли, не камень, гложет, — отозвался мужской голос. — Слышал, вчера опять в бреду был...»

Он обернулся. Молодой щёголь быстро отвернулся, делая вид, что рассматривает фреску. Его дама смотрела на Орлова с нескрываемым любопытством, как на диковинного зверя. Ледяная волна прокатилась по спине Орлова.

В этот момент двери распахнулись: «Ее Императорское Величество!»

Он повернулся и ушёл. Орлов стоял под уничтожающими взглядами сотен глаз. Он был изгоем. Призраком, которому не было места среди живых.

Выходя на морозный воздух, он понял: единственный человек, который мог бы стать ему опорой, — та юная девушка с ясными глазами, чья чистота была таким же упрёком его душе, как и призрак задушенного императора. Но не слишком ли поздно искать спасения, когда сам стал призраком?

Глава 4. Луч в темноте

Решение посетить подопечных Зиновьевых родилось не из долга, а из отчаяния. Всю предыдущую ночь Орлова снова терзали кошмары о Ропше, но на этот раз к хрипу Петра Фёдоровича присоединился холодный, насмешливый голос Григория Потёмкина: «Вам, верно, нужен покой, граф». Проснувшись в липком от пота белье, он в ярости швырнул пузырёк с лауданумом. Покой? Нет, он не мог больше оставаться в этой затхлой гробнице своего дворца на Дворцовой набережной. Ему нужно было бежать. И единственным местом, куда он мог бежать, оказалось это забытое Богом имение под Петербургом.

Что он искал в этом убогом уголке? Прощения? Забвения? Или просто новый способ терзать себя, поднося к своему смрадному внутреннему миру кристальную чистоту, которую был обречён лишь осквернить?

Он смотрел в запотевшее стекло кареты на проплывавшие мимо убогие деревеньки, на голые, заиндевевшие ветлы, на серое, низкое небо. Этот пейзаж был созвучен его душе — плоский, безнадёжный, лишённый красок и перспектив. Он ехал не как благодетель и опекун, а как прокажённый, ищущий прикосновения здоровой кожи, чтобы вновь, хотя бы на миг, ощутить себя живым.

Внутри кареты пахло кожей, дорогим табаком и едким, сладковатым ароматом лауданума — вечным спутником его ночей. Он машинально потёр онемевшие пальцы правой руки, вспомнив, как всего час назад дрожащими пальцами разбирал бумаги по опеке. Среди них было письмо от Александра Андреевича Безбородко, написанное безупречно-холодным канцелярским слогом, уведомляющее, что «все нерешённые вопросы по опекунским делам над несовершеннолетними особами из рода Зиновьевых переходят в ведение Вашего Сиятельства, как ближайшего родственника по мужской линии».

Ближайшего родственника… Словно у него не было своих грехов, своих призраков, а был лишь этот сухой, бюрократический долг. Он сжал в кармане крошечный, истончившийся от времени лоскуток — шёлковую перчатку Екатерины. Не Екатерины Зиновьевой, а Её. Императрицы. Его Кати. Этот лоскуток был и талисманом, и веригами, напоминая о тех днях, когда он, молодой артиллерийский офицер, впервые увидел её в Ораниенбауме — тогда ещё великую княгиню, унижаемую мужем-императором.

Карета резко качнулась, выбивая его из тягостных дум. Он с силой опёрся на трость, почувствовав знакомую, гнетущую слабость во всём теле. Ему вспомнилась другая дорога — июньская, пыльная, ведущая в Ораниенбаум в 1762 году. Тогда он скакал, молодой, сильный, сжимая в могучей руке эфес шпаги, а не эту дурацкую трость. Тогда ветер был не враждебным, а упругим, наполненным запахом скошенных трав и пороха. Тогда он вёз на трон женщину, которая станет его судьбой и проклятием. Теперь он ехал к другой — девушке, чьё имя было для него лишь строчкой в генеалогическом древе. Какое ему дело до этих сирот? Разве его собственный сын, Алексей Бобринский, не был для него таким же сиротой, которого он не смел признать?

Имение встретило его глухой тишиной, нарушаемой лишь карканьем ворон на покосившемся заборе. Въездные ворота с облупившимся гербом — два серебряных кабана в голубом поле — стояли распахнутыми, будто имение давно махнуло на себя рукой. Небольшой господский дом, некогда, должно быть, милый и уютный, стоял в глубине облетевшего сада, и его штукатурка осыпалась, словно струпья.

Его встретила на крыльце пожилая, сухая женщина в тёмном, выцветшем от времени платье — тётка-вдова, управлявшая имением после смерти брата, генерал-майора Николая Зиновьева. Её лицо, испещрённое морщинами, выражало не радость, а подобострастный ужас при виде знаменитой, одиозной фамилии.

—Граф, ваше сиятельство… мы не ждали… простите ради Бога, всё в таком беспорядке… ваша воспитанница не одета для приёма…

—Где Екатерина Николаевна? — перебил он резко, не в силах выносить этот унизительный лепет.

Женщина заморгала, растерянно указав дрожащей рукой в сторону сада:

—Прогуливается, ваше сиятельство… на пруду… читает… — Я найду дорогу сам.

Он шагал, опираясь на трость, чувствуя, как земля уходит из-под ног не только от слабости, но и от странного волнения, похожего на то, что он испытывал перед важным сражением. Он свернул на первую попавшуюся тропинку, но она привела его к заросшему пруду, возле которого стояла пустая, полуразрушенная беседка. На мгновение ему показалось, что он видит там тень — то ли Екатерины, то ли своего собственного прошлого. Раздражённый, он повернул назад, заблудившись в лабиринте из голых кустов сирени и спящих цветников. Эта беспомощность в простом деле — найти дорогу в чужом саду — злила его, напоминая о том, как бесповоротно ушла его сила.

Наконец, за поворотом, он увидел другой пруд — меньший, уютнее. Скромную деревянную скамью под старой, раскидистой берёзой. И на ней — она.

Он увидел её сначала в профиль: склонившуюся над книгой, укутанную в простой, тёмный плащ, из-под которого выбивались пряди волос пепельно-золотистого оттенка. Она была не ослепительно красива, как придворные красавицы, но в её чертах была та ясность и гармония, что заставляла сердце сжиматься от необъяснимой боли.

Он сделал шаг, и под его ногой с громким хрустом сломалась ветка. Она подняла голову — резко, почти испуганно. На её лице на мгновение мелькнула тень беспокойства, и она инстинктивно отодвинулась, сжимая книгу в руках. Но почти сразу же её черты успокоились, сменившись внимательным, изучающим выражением. Её спокойствие показалось ему теперь не абсолютным, а достигнутым усилием воли.

—Вы к тётушке? — спросила она. Голос у неё был негромкий, чистый, но теперь он уловил в нём лёгкую, сдерживаемую напряжённость.

Орлов почувствовал, что не может вымолвить ни слова. Ком стоял в горле. Он лишь покачал головой, не в силах отвести от неё взгляд. Внезапно, сквозь накативший стыд и благоговение, в нём вспыхнула резкая, собственническая мысль: «Взять. Забрать этот свет себе, спрятать от всех, приковать к себе». Эта животная реакция испугала его ещё больше.

—Я… я ваш опекун. Григорий Орлов, — наконец выдавил он, и его знаменитое имя прозвучало чужеродно в этом тихом саду.

Она медленно встала, отложив книгу.

—Я знаю. Екатерина Зиновьева. Очень приятно, Григорий Григорьевич.

Она не поклонилась, не сделала реверанс, не опустила глаз — и в этом он теперь увидел не только достоинство, но и вызов, сознательный отказ от ритуала, унижающего их обоих. Ветер донёс до него лёгкий, свежий запах яблок и сухого сена — запах её платья, запах жизни, простой и здоровой, которой для него не существовало.

Его взгляд упал на книгу.

—Вы читаете? — спросил он, чувствуя всю нелепость вопроса.

—Да. Руссо. «Юлия, или Новая Элоиза», — она слегка коснулась пальцами корешка книги. В её глазах мелькнула лёгкая улыбка, но теперь она казалась ему более грустной, чем озорной.

—Меня предупреждали, что это опасная книга. В ней говорится, что истинная страсть сильнее всех условностей и даже смерти. Что чувство — единственный закон.

Слова её прозвучали для него как выстрел. «Сильнее смерти». Он смотрел на эту хрупкую девушку, цитирующую крамольного философа, и понимал, что настоящая опасность исходит не от книг, а от этой встречи, от этой невозможной надежды, которая начинала шевелиться в его омертвевшей душе.

—А вы не боитесь опасностей? — хрипло спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная, горькая ирония, обращённая к самому себе.

Она посмотрела на него прямо, её взгляд будто проникал в самую глубь его души.

—Что может быть опасного в правде? Или в чувствах? А вы? Вы ведь, наверное, повидали много настоящих опасностей, Григорий Григорьевич.

Этот простой вопрос прозвучал для него как удар кинжалом. Он повидал их. Он сам был их воплощением. Внутри него снова вспыхнуло то же двойственное чувство: жажда очищения и тёмное, хищное желание обладать этой чистотой, запачкать её, сделать своей.

— Слишком много, — прошептал он, отводя взгляд. — Слишком много для одной жизни. Ему стало стыдно. Стыдно своей немощи, своего прошлого, всей грязи и крови, что он принёс с собой в этот чистый уголок, и особенно — стыдно за ту постыдную, мимолётную вспышку желания, что только что промелькнула в нём.

—Мне нужно идти, — сказал он наконец, чувствуя, что ещё мгновение — и он рухнет перед ней на колени, и всё тёмное и светлое, что в нём было, вырвется наружу в одной невнятной, безумной исповеди.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.