Горькая брусника 2 Дар ведьмы

Наталья Брониславовна Медведская
Горькая брусника 2 Дар ведьмы

Алёна повернулась к окну, пару минут понаблюдала за папой и Матвеем, колдующим над мангалом, потом, повернувшись ко мне, сердито заявила:

– Не ври. С самого детства ты соперничала со мной, доказывала, что не хуже меня. Только знаешь, тебе никогда не стать к маме ближе, чем я. Особенно после того, что ты натворила.

Я ощутила, как меня захлёстывает обида. Сглотнув слюну, попыталась взять себя в руки. Мы говорили шёпотом, чтобы не услышала мама, и от этого наша перепалка напоминала шипение змей.

– Я натворила? Я надеялась, ты раскаиваешься…

– Раскаиваюсь? Ничего бы не случилось, если бы ты не сдала Вадима полиции, – буркнула Алёна. – Ради меня стоило промолчать. Ты не знаешь, что такое быть верной семье. Из-за тебя я потеряла хорошую квартиру и жениха. Из-за тебя без всякой перспективы я торчу в этой деревне. Ты виновата в том, что мой ребёнок родится без отца. Ты загубила мою жизнь, а теперь решила похвастаться, притащив сюда этого красавчика?

Боже мой! Она перевернула всё с ног на голову, выставила меня предательницей.

– Вот значит как. Расстроена, что отец вернул квартиру хозяевам? Что не удалось, продав наркотики, сбежать?

Алёна сделала шаг ко мне и стукнула по столу кулаком. На столе подпрыгнули тарелки и нежно зазвенели хрустальные бокалы.

– Притворяешься идиоткой? Вадим хороший хирург, а получал за свою работу копейки. Да он сделал операцию старику Ерёмину за деньги. Но разве его вина, что у Ерёминых не было наличных, и они откупились квартирой. Это их решение. Разве пожилым людям не лучше жить в деревенской глуши подальше от городского шума? Вадим им подыскал неплохой домик.

Я усмехнулась.

– Ага старым людям замечательно жить в халупе без удобств, к тому же далеко от больницы и магазинов.

Алёна хмуро покосилась на меня.

– Они отжили своё. А ты идиотина. Каждый в этом мире старается для себя. И хватит упрекать меня Мариной. Она бесполезный член для общества: никчёмный человек и никудышная медсестра. По ней некому плакать. Вадим так поступил, спасая меня, но родная сестра всё испортила. Мне ещё поблагодарить тебя за это?

Я с ужасом осознала: Алёна не только не раскаялась в содеянном, а ещё и винит меня в своём жизненном фиаско. Сестра машинально положила ладони на живот. Я знала, она находится на пятом месяце беременности, но по фигуре нельзя было это определить, лишь талия стала чуть шире.

– Не вам решать, кто должен жить, а кто умереть.

– Очнись уже! Ты живёшь в выдуманном мире. В настоящем же начальники берут взятки, министры и губернаторы воруют миллиардами, на улицах и кафе торгуют спайсом. Каждый зарабатывает как может. Но знаешь, что в этом мире главное? Быть верным своей семье и родным людям. Ты нарушила это правило, поэтому тебе нет ни оправдания, ни прощения.

Я задохнулась от возмущения.

– Только потому, что ты моя сестра, а Вадим твой жених, я должна была закрыть глаза на всё?

– Да. Это и есть защита своих от чужих.

Из кухни послышался мамин голос.

– Алёна, будь добра, помоги, я достала рулеты из духовки, разложила на блюде, за тобой украшение.

Голос мне не повиновался, я сдавленно произнесла:

– Маме ты тоже так объяснила?

Уголок полных губ Алёны дёрнулся, она презрительно скривилась.

– Мама, как и ты, живёт в своём мирке. И я знаю: ты не посмеешь разрушить его, рассказав о нас с Вадимом. Не забыла, что именно я её любимая дочь?

Я опустила голову. Действительно, не посмею. Даже отец не всё знает. Когда я попыталась объясниться, он остановил меня.

– Достаточно, ничего больше не говори. Мы вернём Ерёминым квартиру, за остальное ответит Вадим. Алёне нужно жить дальше и растить ребёнка. Пойми, мне и так нелегко…

Теперь после разговора с Алёной, вспоминая ту беседу с отцом, я поняла, какая пропасть развёрзлась между мной и родными. Папа и мама в попытке защитить Алёну, вытолкнули меня из круга семьи, словно нелюбимого птенца из гнезда.

Всё остальное время обеда прошло для меня, как в тумане. Мама вежливо задавала Матвею вопросы, но я чувствовала: это её тяготит, и она с нетерпением ожидает окончания трапезы. Алёна ела молча, изредка бросая взгляды на меня и Матвея. Папа был более приветлив, я мысленно поблагодарила его за это. Внешность моего отца, крупного, чуть сутулого человека с приветливым, добродушным лицом и внимательными глазами неопределённого цвета обычно сразу располагает к себе людей. Его лысина, будто наполовину облетевший одуванчик, окружённая светлыми волосами добавляет к облику толику несерьёзности. Отец не любит спорить, не выносит слёз и скандалов, но зато обладает ироничным и живым складом ума. С ним приятно общаться, он всегда внимательно слушает собеседника и сам может рассказать много интересного. Я заметила: Матвею мой отец понравился, беседовал он с ним с большим удовольствием. С мамой же перекинулся лишь парой фраз, думаю из-за того, что она отвечала ему отстранённо и неохотно. Мама сидела на стуле с идеально выпрямленной спиной, ела мало, крохотными кусочками и смотрела куда-то поверх наших голов. Услышав от Матвея, что больше не нужно беспокоиться за моё проживание в Краснодаре, она чуть приподняла брови и бросила на меня короткий взгляд.

– То есть собираетесь сожительствовать вне брака.

Слова мамы прозвучали неожиданно грубо.

Папа поперхнулся и стал судорожно пить воду из бокала. Мама перевела взгляд на него.

– Думаю, не я одна виновата в том, что неправильно воспитали дочерей.

Папа попытался сгладить её слова.

– Тонечка, многие молодые так сейчас живут.

Я с улыбкой наблюдала, как на щеках Матвея появляются алые пятна. Он знал о характере моей мамы лишь по рассказам, но понимал, насколько она шокирована нашими отношениями.

– Антонина Яковлевна, я предлагал Насте выйти за меня замуж, но она отказала. Предложила пожениться после окончания учёбы, – торопливо оправдывался Матвей.

Папа округлил глаза.

– Доча, почему отказала? Зачем так долго ждать?

Мама со стуком положила вилку на край тарелки.

– Разве непонятно? Чисто из-за своей вредности. Она ещё ребёнком была упёртой. Иначе поступила бы правильно, по-людски. Видимо, нравится жить во грехе.

Папа прикоснулся к её руке и чуть сжал пальцы.

– Тонечка, что ты говоришь. Разве может быть любовь грехом?

– Любовь – нет. Поведение – да.

Мама поднялась из-за стола, махнула рукой.

– Впрочем, поступайте как хотите. Вы же приехали не за советом, а сообщить факты, всё равно сделаете по-своему. Я устала и хочу отдохнуть, посему, Матвей, говорю сейчас: до свидания.

Мы проводили маму взглядами, её по-девичьи стройная фигура скрылась из вида.

Алёна во время обеда несколько раз порывалась задать Матвею вопрос, но смолкала на первом же слове, будто одёргивала себя. После ухода мамы она быстро распрощалась с нами и ушла к себе в комнату.

Папа вздохнул, взял мою руку и руку Матвея, соединил вместе.

– Матвей, не обращайте внимания. На самом деле мы рады знакомству с тобой. Пусть оно и весьма неожиданное. Я вручаю тебе свою девочку. Береги её и не обижай.

Матвей обрадованно кивнул.

– Дмитрий Иванович, спасибо. Было приятно с вами познакомиться.

Распрощавшись с моим отцом, мы сели в машину. У меня на душе царил полный раздрай: обида на маму, сестру и признательность к отцу.

– Твой отец очень похож на моего, – прервал задумчивое молчание Матвей.

Я удивилась. Судя по фото, что видела в квартире, отец Матвея походил на Тургенева, каким его изобразил на картине Репин. Такая же окладистая борода, высокий лоб, густые волосы с пробором посередине, внимательные умные глаза. Он если и напоминал моего отца, то лишь крупным телосложением.

Матвей пояснил:

– Не внешне. Характером. Спокойным, рассудительным и очень дружелюбным. А ещё у них одинаковая вредная привычка: оба курят трубку. Думаю, ты легко поладишь с моим отцом.

Я открыла рот, чтобы спросить о его матери, но тут «Ниву» подкинуло на дорожной выбоине. Как крокодил щёлкнув зубами, я чуть не прикусила язык. Матвей засмеялся.

– Осторожнее, а то немой станешь.

Я погрозила кулаком и поинтересовалась:

– Как насчёт твоей мамы?

– Это сложнее. Если твоя холодностью и манерами похожа на английскую королеву, то моя – вечный праздник. Она обожает внимание и шумные компании. Когда я жил с родителями, то иногда сбегал, чтобы отдохнуть от постоянного присутствия гостей в доме. Мыслит она по-современному и очень позитивная. Вряд ли наши отношения её шокируют.

– Что ж, хоть это радует, – вздохнула я, вспоминая внешность матери Матвея. Она чем-то напоминала героиню «Криминального чтива», которую сыграла Ума Турман: овалом лица, причёской каре, полными алыми губами и выразительными серыми глазами. – Надеюсь, я им понравлюсь.

Матвей быстро наклонился и, чмокнув меня в щёку, повторил слова, сказанные мною для его ободрения.

– Как им может не понравиться такая красавица.

Я фыркнула.

– Скажешь тоже. Я красавица лишь для тебя.

Он не согласился.

– Когда танцуешь, ты выглядишь умопомрачительно для всех. Поэтому жутко ревную, если бы мог, я запретил бы всем лицам мужского пола на тебя смотреть.

После этого обеда за два следующих года я лишь трижды съездила домой: отвезла подарки дочери Алёны, появившейся в начале февраля, на день рождения мамы и годовщину свадьбы родителей. Матвея больше не брала с собой. Обо всех переменах в своей жизни я сообщала им по телефону, новости о семье узнавала также. Я всё более и более ощущала себя чужой. Матвей стал для меня моим миром и пристанищем.

Когда нас близко не касаются несчастья, мы можем только представлять, какие мысли и переживания одолевают людей, столкнувшихся с бедой. Убийцы и преступники нам кажутся монстрами, поэтому очень тяжело, когда монстром оказывается красивый и талантливый человек, а ещё труднее поверить, если это твоя собственная сестра. Та, что тайком давала тебе конфеты и защищала от мальчишек-драчунов, с кем ты секретничала и делилась тайнами. Это тягостно и невыносимо больно. Я не могла, как родители, делать вид, что всё по-прежнему, не желала видеть сестру – из-за этого перестала появляться дома.

 

Глава 2

После окончания института мне предложили работу сразу в двух танцевальных коллективах: в довольно известном ансамбле и в театре музкомедии. Однокурсники и даже мой руководитель не понимали, как можно отказаться от карьеры, от выступлений перед большой публикой, от предполагаемых поездок за рубеж и всему этому предпочесть сельский дом Культуры. Даже мой партнёр по танцам Митяй, знающий меня лучше всех остальных, возмущался.

– Настька, совсем кукухой поехала, ты же талант, редкий бриллиант. Когда танцуешь, от тебя глаз не оторвать. Это же песня! Нет. Восторг и взрыв мозга. Ты умеешь импровизировать и двигаться под любую музыку. Запросто можешь стать звездой сцены, а ты хочешь зарыть себя в деревне, ради какого-то мужика.

Эх, Митька. Все пять лет учёбы рядом со мной. Вместе литры пота пролили, кучу травм пережили, а такое мелешь.

– Я люблю танцевать, но ты же знаешь, мне всё равно, где это делать: на большой сцене под аплодисменты или на крохотной под полное молчание. Меня всегда захватывал сам процесс. Но больше всего я ценю свободу, мне трудно подчиняться хореографам в коллективе. И не надо Матвея называть каким-то мужиком, он мой осознанный выбор. Меня не прельщает перспектива частых расставаний и разлук с ним, что произошло бы, если бы я выбрала сцену.

Митька в ответ на мои слова только покачал головой. Ну и ладно. Если уж он не понимал меня, остальным тем более не собиралась объяснять. Я попросту не желала и не мыслила своей жизни без Матвея, поэтому выбрала Вереево.

Меня ждали в местной студии танцев, сразу приняли на должность руководителя, а ещё я продолжила занятия с отдыхающими на турбазе.

Матвей забрал меня из Краснодара на следующий же день после выпускного. Он приехал утром, и пока я отсыпалась после весёлой ночи в ресторане, собрал мои вещи и перенёс в машину. Сквозь сон я слышала его лёгкие шаги по комнате, морщила нос от осторожных звуков приоткрываемых им дверцей шкафа, от шуршания пакетов, но упорно не желала открывать глаза. Когда звуки стихли, это меня насторожило, и я села в кровати. Сквозь двери спальни, запертые неплотно, из гостиной долетали звуки беседы. Я тряхнула тяжёлой головой и навострила уши.

– Тебе обязательно забирать её сегодня? Она пришла лишь под утро и вряд ли успела отдохнуть. Сынок, побудь пару дней со своими родителями. Мы ведь видимся урывками, – разобрала я мелодичный голос Вероники Олеговны, матери Матвея.

– Я дал ей время на отдых, остальное доспит в машине, – хмыкнул Матвей. – Ни дня лишнего не позволю Насте оставаться в городе, слишком долго ждал, пока она закончит институт. Для меня эти месяцы тянулись, будто резиновые, надоело видеть её только по выходным и праздникам – сегодня же забираю домой.

Я зевнула, пригладила волосы ладонями. Хорошо, что вчера в ресторане выпила лишь три бокала шампанского, иначе бы не перенесла извилистую дорогу в Вереево. Честно сказать, я рада так быстро покинуть квартиру родителей Матвея. Последние полгода проживания с ними мне дались нелегко. Год и два месяца я блаженствовала в этой квартире одна, с нетерпением ожидая приезда Матвея. Мои дни разделились на две неровные половины: большая это учёба, занятия танцами, выступления, меньшая, но самая счастливая пора, когда мы были вместе. Обычно он появлялся рано утром. Если весной, то пахнущий ветром, клейкой листвой и горьким запахом первоцветов. Летом горячим солнцем и сочным разнотравьем. Осенью туманами и дымом костра, а зимой свежим горным снегом. Сбрасывал одежду прямо у порога, грел руки под тёплой водой и торопился в спальню. Зная, что он приедет, я ухитрялась услышать щелчок дверного замка даже сквозь самый крепкий сон, просыпалась и ждала его в постели. Сердце сначала замирало от радостного предчувствия встречи, потом начинало бешено колотиться в груди, гоняя горячую кровь по венам. Я сжимала подрагивающие пальцы рук в кулаки, пыталась дышать размеренно, чтобы не так явно выдавать своё нетерпение и желание. Пока Матвей сбрасывал остальную одежду на стул, я смотрела на него сквозь ресницы. И каждый раз, будто впервые меня поражала красота его лица и тела. Он приподнимал одеяло, ложился ко мне в постель и крепко обнимал.

– Я так по тебе соскучился, – шептал он куда-то в шею. – М-м-м мой любимый сонный запах, самый вкусный и сладкий.

А я вдыхала его запах, смешанный с ароматами леса и гор, которым он пропитался насквозь, и прижималась к нему теснее. Потом мы долго целовались и никак не могли остановиться. За неделю разлуки мы успевали истосковаться друг за другом.

– Хочу видеть тебя каждую минуту, каждую секунду. И чтобы ты всегда была в пределах моей досягаемости. Я стал ненавидеть календари, на которых зачёркиваю дни до нашей встречи, – шептал Матвей.

Кожа на моём теле, словно светлячки ночью, вспыхивала и горела от его прикосновений, жар в крови разгорался всё ярче и ярче. От поцелуев кружилась голова. Мои пальцы, касающиеся гладкой кожи Матвея, как будто получали сверхосязание: точно знали, как доставить ему наиболее острое удовольствие. Каждый его стон звучал для меня песней и добавлял возбуждение. До встречи с Матвеем я не знала о своей страстности, подозреваю, именно он её разбудил, ни у кого бы другого не получилось. Наша любовь изначально не была платонической, слишком много в ней имелось физической страсти. Мы подходили друг другу будто два пазла, две половинки целого.

Когда Матвей засыпал, я, подремав ещё немного, вставала, принимала душ и отправлялась готовить завтрак. За два выходных, что мы проводили вместе, выбирались из квартиры лишь в магазин за продуктами. Как-то в один из его приездов я потащила Матвея на выставку современной живописи, после часа просмотров, я заметила: он смотрит лишь на меня и совсем не обращает внимания на картины. Его взгляд тревожил и волновал так, что вскоре вместо картин я видела только его лицо. К выходу из выставки мы почти бежали, а потом неслись домой, взявшись за руки. После этого случая решили оставить культурные мероприятия на потом, когда будем жить вместе и вдоволь насытимся друг другом. Тогда мы не подозревали, что самыми трудными будут для нас шесть месяцев до окончания моей учёбы.

Квартиру родители Матвея обставили в авангардном урбанистическом стиле хай-тек модном в девяностых годах: белые и чёрные краски стен и пола, металл, стекло, минимум мебели. В совмещённой с кухней гостиной стоял вычурный стол на блестящей железной ножке из трёх переплетённых между собой змей, столешницей служило толстое прозрачное стекло, на котором при касании пальцев к нему оставались мутные отпечатки. Кухонные шкафы, электрическая печь и приборы отливали серебристым цветом. Такого же цвета вдоль стены располагались консоль под телевизор и шкаф-прямоугольник с открытыми полками. Жёсткий светло-серый диван и два кресла пытались слиться со стеной, что вполне успешно им удавалось. На металлических стульях с высокими спинками было неудобно сидеть. Мне не нравилась обстановка в квартире, я чувствовала себя неуютно. Приготовив поесть, старалась не задерживаться в гостиной, сразу отправлялась в комнату Матвея. С двух лет он жил в лесном посёлке с бабушкой, напитывался яркими красками природы, его, видимо, тоже угнетал чёрно-бело-металлический окрас квартиры, поэтому свою комнату он обставил по-своему, абсолютно в диссонансе с общей стилистикой. Кровать, шифоньер, стол и книжный шкаф, сделанные из дуба, радовали глаз мягким солнечным оттенком, на полу лежал небольшой светло-кремовый ковёр, окно украшала белоснежная тюлевая занавеска. Мой любимый жил в этой комнате, пока учился в институте, по его окончании он сразу вернулся в Вереево. Эти пять лет единственные прожитые им вместе с родителями. Будучи инженерами, они, оставив маленького сына на бабушку, трудились в разных странах на строительстве атомных электростанций. Когда я поселилась в их квартире, они как раз работали в Иране. Я надеялась, что успею доучиться до их возвращения, но мои надежды не сбылись. Я была на пятом курсе, когда получила от Матвея сообщение: в начале января его родители возвращаются на родину. Сказать, что я разволновалась, значит, ничего не сказать. Я запаниковала: находиться в одной квартире с по сути незнакомыми мне людьми, пусть даже родными моего парня, было страшновато.

– Может, мне перебраться к девочкам в общагу? – поинтересовалась я у Матвея.

Он покачал головой.

– Я уже сообщил родителям, что мы обручены и через полгода поженимся. Они знают: в их квартире живёт будущая невестка, поэтому тебе незачем переезжать. Они у меня вполне современные люди, никто тебя третировать не станет. Тем более, что моя мама давно мечтает о внуках, – произнеся последнее слово, он запнулся.

Как-то в пылу откровения Матвей озвучил свою мечту: завести минимум трёх детей. Мол, тогда я точно от него не сбегу и всегда буду рядом.

– Но пока я никто, – возразила я. – Вдруг им будет со мной некомфортно?

Матвей возмутился:

– Как это никто? Ты самый близкий мне человек, – он наклонился к самому уху и прошептал: – Напомнить, насколько близко бываешь со мной.

Чёрт! Когда я разучусь краснеть. Уже далеко не невинная девочка, а поди ж ты, заливаюсь малиновым цветом.

Матвей поцеловал меня в шею, коснулся языком мочки уха, заставив мою кожу покрыться мурашками.

– Мне так нравится, когда ты смущаешься.

– Прекрати дразнить.

– Настя, пожалуйста, потерпи полгодика, иначе я буду переживать за тебя. Ты вечно находишь неприятности на свою голову. Я не смогу нормально работать, зная, что ты одна в чужой квартире. А в общежитии ещё хуже: там ведь бедлам. Хочешь, чтобы я от ревности с ума сошёл.

Да уж. Его ревность – огромная проблема. Что он жутко ревнив, я поняла уже вначале нашего знакомства. Он злился на любого представителя сильно пола, посмевшего задержать на мне взгляд дольше обычного. Помогали охладить его лишь уверения, что он единственный для меня мужчина на земле. В первое время он кипел, будто чайник на плите, наблюдая восторженные взгляды мужчин, смотрящих мои выступления. Особенно он не любил, когда я танцевала в паре. Не раз совершенно серьёзно обещал поколотить моего партнера, если тот продолжит изображать на сцене любовь ко мне. Димка качал головой и разводил руками.

– Настя, до чего же твой парень дикий. Матвей, объясняю в последний раз: мы не изображаем любовь, а танцуя, проживаем маленькую жизнь. В эти минуты становимся другими людьми. Например в танго – мы любовники, в вальсе – нежные влюблённые, в мунейро2 – два противника или смертельные враги. Именно умение перевоплощаться так нравится зрителям. У Насти талант к перевоплощению.

Я тоже терпеливо, будто ребёнку, объясняла Матвею, что на сцене – лишь иллюзия страсти и любви, лишь игра. Настоящие чувства только в жизни. Матвей хмурился, обнимал меня.

– Да понимаю я, но ваши иллюзии разрывают мне сердце. Скорее бы ты окончила институт и вернулась в Вереево. Будешь учить танцам детей, и перевоплощаться в одиночку.

***

Родители Матвея прилетали после полудня. За день до их приезда, я усердно выдраила квартиру, заглядывая в каждый уголок. Матвей, как всегда, появился рано утром, пахнущий свежим снегом и ветром, наклонился и поцеловал меня в щёку.

– Замёрз. Дорогу засыпало, еле добрался.

Он сбросил одежду, лёг под одеяло. Я улыбнулась, когда его тёплая грудь коснулась моей спины.

– Не так уж и замёрз.

Он фыркнул и положил холодные кисти рук мне на плечи. Я взвизгнула от неожиданности.

– Стоило дольше подержать руки в тёплой воде, – произнёс Матвей, убирая ладони.

Я повернулась к нему лицом, взяла его пальцы в свои и стала дышать на них.

– Сама согрею.

Матвей чмокнул меня в макушку.

– Я сдвинул время экскурсий к водопадам – на этот раз останусь на целых четыре дня. Побуду с родителями и с тобой, помогу тебе адаптироваться к ним.

Я обрадовалась.

– Спасибо.

Матвей притянул меня к себе вплотную и прошептал:

– Как ты меня отблагодаришь? – Его пальцы прошлись по моему позвоночнику, будто по кнопкам флейты, я невольно выгнулась. – Ты мой самый любимый инструмент…

 

Я прикусила губу, сдерживая стон. А вот не буду поддаваться и всё! Но меня хватило ровно на пару минут, уж больно опытным музыкантом был Матвей. Спустя время, я оставила его досыпать, а сама отправилась приводить себя в порядок: мне хотелось как можно лучше выглядеть при встрече с его родителями.

Завтракали мы в двенадцатом часу дня. Потом я переоделась в выбранный наряд.

– Ого! Вместо привычных брюк, платье. Ты явно готовилась, – похвалил меня Матвей. Одобрил он и сапоги на высоком каблуке и новое приталенное пальто.

На улице крупными, пушистыми хлопьями валил снег, машины на дороге походили на сугробы и двигались медленно – в аэропорт мы добрались, когда лайнер уже приземлился. Родители Матвея прошли паспортный контроль, получили багаж и ожидали нас в зале прилёта. Отец Матвея и впрямь походил на Тургенева, каким тот выглядел в пятьдесят пять лет, его так и хотелось назвать не Федором Сергеевичем, а Иваном Сергеевичем. Он осторожно, словно боялся сломать, пожал мне пальцы огромной ручищей, улыбнулся в бороду и дружелюбно пробасил:

– Приятно познакомиться, Анастасия. Какая ты миниатюрная, однако.

– Только по сравнению с вами, – произнесла я, улыбаясь в ответ. Фёдор Сергеевич мне сразу понравился, я решила, что мы с ним поладим. А ещё я поняла, от кого Матвей получил удивительные зелёные глаза, именно такие, только окружённые морщинками, сейчас весело смотрели на меня.

– И мне приятно, – кивнула Вероника Олеговна, рассматривая меня в упор.

Меня смутил её пристальный взгляд.

– Здравствуйте.

Матвей пожал руку отцу, обнял мать. Вероника Олеговна вживую смотрелась ещё потрясающе, чем на фото. Я знала, что они с мужем ровесники, но она выглядела моложе его лет на пятнадцать – ей нельзя было дать больше сорока лет. Чёрные волосы обрамляли ухоженное, чуть загорелое лицо, алая помада удивительно подходила к серо-голубым глазам. Дурное предчувствие, посещающее меня перед встречей с будущей свекровью, заговорило во весь внутренний голос: «Ты ей не понравилась». Бывает так, что с первой секунды понимаешь, с этим человеком ты не одной крови. Если не происходит совпадения по каким-то внутренним, почти неуловимым признакам, тут уж ничего не поделаешь, симпатия не возникает.

Выйдя из здания аэропорта на парковку, Вероника Олеговна, увидев снег, обрадовалась.

– Как чудесно! За три года я соскучилась по такому снегопаду.

Матвей, сложив чемоданы в багажник «Нивы», усадил родителей на заднее сиденье автомобиля. Прибыв домой, Вероника Олеговна поинтересовалась у сына.

– Ты забронировал столик в ресторане на вечер, как я просила?

– Да. В твоём любимом Bellini на семь вечера.

– Замечательно. Приму душ, отдохну, и поедем отмечать наше возвращение домой.

Я прикинула: до перекуса в итальянском ресторане ещё три часа; хорошо бы нагулять аппетит, побродив по улицам города. Эту идею Матвей принял на ура, мы быстро переоделись и отправились наслаждаться падающим снегом. Вернулись мы немного уставшие, но очень довольные, снова облачившись в нарядную одежду, стали ожидать в гостиной выхода Вероники Олеговны из комнаты. Когда она появилась, я едва удержала челюсть, вовремя захлопнув рот. Мама Матвея выглядела ошеломляюще в длинном, тёмно-синего цвета вечернем платье, которое подчёркивало тонкую талию и высокую грудь. Под ярким электрическим светом в серёжках на ушах и в колье на шее Вероники Олеговны сверкали благородные сапфиры. Рядом с такой роскошной дамой я ощутила себя золушкой до того, как ту преобразила крёстная. Я-то думала, это будет семейный ужин, а не королевский выход в свет. В своём маленьком чёрном платье и цепочкой из серебра, я выглядела весьма простенько. Так как Вероника Олеговна была в туфлях, Матвей донёс свою маму из подъезда дома до такси на руках, таким же образом она попала из авто в ресторан. Когда мы появились в зале, все взгляды людей, сидящих за столиками, устремились на Веронику Олеговну. Я много раз слышала слова из песни «ах, какая женщина», но впервые видела, что именно эта фраза буквально написана на лицах мужчин. Меня не огорчило, что всё смотрят только на маму Матвея, не люблю повышенное внимание, этого мне хватает и на сцене, но плохое предчувствие снова постучало в сердце. Правда, я вскоре позабыла это за интересной беседой и вкусной едой. Оказалось, что родители Матвея обладают потрясающим чувством юмора, особенно Вероника Олеговна. Она так смешно повествовала о забавных случаях, недоразумениях и приключениях в Иране, случившихся с ними, что от нашего столика то и дело раздавались взрывы смеха. Я ещё никогда так много и долго не хохотала, у меня даже заболели мышцы живота. Мужчины пили сухое вино, для нас было заказано шампанское.

«И чего я так опасалась его родителей? – подумала я, фыркая от пузырьков шампанского, щекотавших мне нос. – Они просто замечательные».

Я впервые была в этом ресторане, мне понравился светлый, бело-голубой зал, оформленный в средиземноморском стиле, приглянулось обилие зелени, и рыбки, плавающие в большом аквариуме. Я была просто счастлива. Домой мы вернулись за полночь. Вероника Олеговна отправила нас в душ первых, заявив, что любит понежиться в ванной и не хочет никого задерживать. Выкупавшись, я растянулась на кровати, поджидая Матвея. Хоть он и принял водные процедуры по-солдатски быстро, я всё равно успела задремать.

– Соня, засоня… ну почему ты не дождалась, – прошептал он мне на ухо.

Тёплые губы коснулись шеи, поцелуями он продел цепочку до груди. Я вдохнула исходящий от влажных волос Матвея запах лимонного шампуня, потянулась всем телом, сбрасывая сон, и подалась навстречу его ласкам. Матвей попытался отбросить одеяло в сторону, но запутался в пододеяльнике, я тихо засмеялась, услышав, как он чертыхается. За дверью послышались шаги, затем раздался странный мелодичный звон, будто стукнули один хрустальный бокал о другой. Мы замерли.

– Что это было? – удивилась я.

Матвей предположил:

– Послышалось, наверно.

– Сомневаюсь.

Я вдруг осознала, что мы в квартире не одни, а звуконепроницаемость стен не очень хорошая.

– Уверена, что звон донёсся из кухни.

Матвей выпутался из одеяла и попытался продолжить натиск на меня, но я ответила слабо.

– Ты что, стесняешься?

– В общем-то да. Мне неловко если твои родители нас услышат.

Матвей обнял и прижал меня к груди.

– Они взрослые люди и вполне понимают, чем мы можем заниматься в спальне. Не обращай внимания.

Я немного виновато ответила:

– Не могу. Вполне осознаю, что смешно строить из себя невинность после полутора лет отношений, но мне очень некомфортно.

Матвей фыркнул.

– Ты и есть сама невинность. Пожалею тебя на этот раз. – Ловко повернув меня на бок, заботливо укрыл одеялом. – Спи. Ты устала. День для тебя был очень хлопотным.

– Немного. Но я довольна. Мне понравились твои родители, я провела с ними отличный вечер.

– Хорошо.

Я понимала: моя зажатость родом из детства и юности. В моей семье родители не проявляли нежности друг к другу, не помню, чтобы мама поцеловала или обняла папу, это было непринято. Даже мы, дочери, редко удостаивались ласки. Я знала: папа любит маму, это проявлялось в его поступках, в доброте и во внимании к ней. Она в свою очередь показывала свои чувства, заботясь о нас. В доме всегда царил безупречный порядок, вещи вовремя выстираны и выглажены, на столе вкусная еда. Именно так считала мама правильным доказывать свою любовь. Она учила: более интимные вещи никто не должен видеть, во всём должно соблюдаться приличие. Мне иногда казалось: внешнее приличие – главное для мамы. Она не раз повторяла:

– Настоящая женщина при любых обстоятельствах должна сохранять лицо и не распускать себя.

– Прямо как самурай, – дерзнула я как-то подколоть маму, но она холодно кивнула.

– Похоже.

Для неё важно мнение родственников, соседей, коллег по работе и чужих людей. Мама всегда выглядела с иголочки: светлые волосы уложены в причёску даже в выходные дни, домашнее платье безукоризненно отутюжено, лёгкий макияж нанесён на лицо. Лишь единожды я видела маму другой: растрепанной и потерянной, с безумным от горя взглядом, когда из полиции сообщили, что Алёна пропала. Наблюдая за родителями, я иногда задавалась вопросом: как они ухитрились родить меня и Алёну? Невозможно было заподозрить, что в них тоже заложен инстинкт продолжения рода. Спасибо книгам, интернету и подругам о переменах в собственном растущем организме я узнавала оттуда, мама же не считала нужным меня в это посвящать.

Спокойный и уравновешенный муж, старшая дочь, рано сообразившая как себя правильно вести, радовали маму. Они соответствовали её образу идеальной семьи. Я же вечно выбивалась из этой глянцевой картинки. Если Алёна возвращалась с прогулки в чистом платье, незапачканной обуви, то я появлялась грязная, как чёрт, в синяках и порезах. Почему-то мне на пути вечно попадались интересные лужи, загадочные кусты и драчливые мальчишки, которым я не желала уступать. Половину времени в своём детстве я простояла в углу за различные проступки. Я редко просила прощения, так как вредности и упёртости мне было не занимать, наказание обычно отменялось из жалости. Я никогда не вписывалась в мамино представление о хороших девочках, но она, как могла, боролась с моей излишней эмоциональностью, смешливостью и желанием лезть куда не просят. Только все её попытки потерпели крах: настоящей леди из меня не получилось. Мама не одобряла и моё увлечение танцами. С бальными или чопорными вальсами она бы смирилась, но остальные: латиноамериканские, венгерские, цыганочку и танго считала вульгарными и неподобающими для девушки. Побывав однажды на моём выступлении, была шокирована.

2Мунейро – разновидность испанского танца. Мунейро считается одним из самых древних испанских танцев. По некоторым данным, он был заимствован ещё у иберийцев, живших на территории современной Испании до нашей эры.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13 
Рейтинг@Mail.ru