Ключ от вечности

Наталья Александрова
Ключ от вечности

Надежда вернулась в палату, но чувствовала какое-то беспокойство. Какая-то неясная мысль крутилась в голове, но голова снова начала болеть, снова наливалась свинцовой тяжестью, и мысль никак не удавалось поймать.

Надежда умылась, расчесала спутанные волосы и переоделась в пижаму. Пижаму в свое время подарила ближайшая подруга Алка Тимофеева. Вкус у Алки был специфический, так что пижама выглядела ярковато: красные трикотажные брюки, а верх – в клеточку, и принт с веселым тигренком спереди. Соседки пижаму одобрили.

Надежде не сиделось на месте, и она снова вышла в коридор.

Навстречу ей шла прежняя нянечка, но как-то неуловимо изменившаяся. Лицо ее побледнело, при этом на щеках проступили пятна нервного румянца, губы тряслись, глаза бегали по сторонам.

– Что с вами? – спросила Надежда Николаевна, поравнявшись с нянечкой.

Но та взглянула на нее с испугом и даже с неприязнью, шарахнулась, как от зачумленной, и сквозь зубы проговорила:

– Ничего со мной! А вот вы идите к себе в палату, нечего по коридору ходить! Я только что пол помыла!

Надежда обиженно отвернулась и пожала плечами.

Да что такое с этой нянькой? Только что была нормальным человеком, даже приветливым, а тут вдруг такое заурядное хамство!

Впрочем, как раз вежливое и деликатное обращение персонала этой больницы удивляло Надежду, а хамство – нисколько, обычное дело, всегда так было.

Надежда подошла к окну и выглянула наружу.

На улице уже стемнело, неподалеку от входа в больницу загорелся уличный фонарь, конус бледно-желтого света, который он отбрасывал, сделал темноту вокруг еще гуще. Из этой сгустившейся темноты свет фонаря вырывал пыльные придорожные кусты и раскачивающееся под ветром дерево.

Надежда с сожалением подумала, что не знает, что это за дерево. Она легко отличает только сосны, ели да березы. Ну, пожалуй, еще дубы, но они в нашей полосе встречаются редко…

Вдруг в пятне света нарисовалась человеческая фигура.

Она показалась Надежде смутно знакомой – худощавый, немного сутулый мужчина в джинсах и черном свитере. На голове бейсболка с надвинутым козырьком, так что лица не разглядеть. В руке мужчина нес дорожную сумку.

Фонарь качнулся под ветром, и свет упал на эту сумку. Темно-синюю, с белым рисунком. Точно такую же, как та, которую Надежда только что брала на больничном складе.

Ну, мало ли похожих сумок, подумала Надежда.

Однако какое-то неясное беспокойство шевельнулось в груди. И мужчина вроде знакомый. Если бы не бейсболка, она его точно узнала бы…

Надежда медленно пошла к своей палате, потому что голова снова начала болеть, и опять увидела нянечку – та, похоже, успокоилась и драила шваброй полы коридора. Надежда решила проверить возникшее у нее подозрение. Она остановилась возле нянечки и проговорила:

– Можно вас попросить еще раз открыть склад?

– Зачем? – спросила женщина, подняв на Надежду настороженный взгляд.

– Мне нужно еще кое-что взять в сумке.

– Раньше нужно было думать! – фыркнула уборщица.

– Ну, извините, я только сейчас вспомнила… Мне очень нужно, я вас прошу…

– Ничего не могу сделать! – отрезала уборщица. – Я уже отдала ключ от склада.

– Кому?

– А вам какое дело кому? Я вам уже сказала – нечего по коридору шастать! Идите в свою палату!

Надежда едва не отскочила, до того от няньки повеяло ненавистью. Ее словно подменили.

Впрочем, такая реакция на обычную просьбу лишь усилила подозрение Надежды… С чего вдруг нянечка так взбеленилась? Должна быть какая-то причина. Опять же, тот тип с сумкой…

Так или иначе, голова болела все сильнее, и Надежда решила вернуться в палату и лечь в постель.

Видимо, ей и правда ввели какое-то успокоительное, потому что она заснула, едва коснулась головой подушки.

И приснился Надежде сон.

В этом сне она вышла из пригородного автобуса на краю небольшой деревни.

Автобус поехал дальше, а Надежда пошла вдоль домов и остановилась возле одного из них, обшитого зеленой вагонкой, с красными наличниками на окнах.

Издали этот дом казался нарядным и уютным, но, подойдя ближе, Надежда увидела, что краска на стенах и наличниках облупилась и выцвела, стекла в окнах такие пыльные, что почти не пропускают света, а на двери висит большой навесной замок.

Окружающий дом участок тоже был запущенным, вместо цветов и овощных грядок – крапива, лебеда и репейники.

Однако это не остановило Надежду.

Она поднялась на крыльцо, которое ревматически заскрипело под ее ногами, достала из кармана ключ, без труда открыла висячий замок и вошла в дом.

Миновав полутемные сени, она оказалась в просторной жилой комнате.

Из-за пыльных окон в комнате тоже было полутемно, однако Надежда разглядела круглый колченогий стол, застеленный дешевой клетчатой клеенкой, старомодный сервант, на застекленных полках которого стояли простые синие чайные чашки и дешевые рюмки зеленоватого стекла, старую этажерку, на которой лежала кипа пыльных выцветших журналов еще советских времен, тумбочку с телевизором, накрытым салфеткой, вышитой гладью и выцветшей от времени, и низкий комод с тремя выдвижными ящиками.

На комоде стояло обычное зеркало в металлической овальной рамке, к которому и устремилась Надежда, задыхаясь от волнения.

Как бывает во снах, она отчего-то знала, что непременно должна посмотреться в это зеркало, собственно, ради этого она приехала в эту деревню и вошла в этот дом.

Опять же, как бывает во снах, последние шаги дались ей тяжело, Надежда шла так, словно к ее ногам были привязаны тяжелые гири или словно вокруг нее был не спертый, застоявшийся воздух нежилого деревенского дома, а какая-то вязкая, плотная среда, которая сопротивлялась каждому ее шагу, каждому движению.

Наконец Надежда преодолела это сопротивление, подошла к комоду, протянула руку к зеркалу и повернула его к себе.

Зеркало было покрыто густым слоем слежавшейся пыли, так что она не видела своего отражения. На этом пыльном слое чья-то рука написала два слова: «Кто ты?»

Надежда достала носовой платок, осторожно протерла зеркало и снова посмотрела в него. При этом ей было страшно, как будто она заглядывала не в обычное зеркало, а в бездонную пропасть, в темный загадочный омут.

Но это было самое обычное зеркало, и в этом зеркале Надежда, как и положено, увидела отражение. Отражение женского лица…

Однако это было не то лицо, которое она видела в зеркале каждое утро. Из овального зеркала на нее смотрела совершенно незнакомая женщина примерно ее лет и даже немного похожая на Надежду, но не она. Это была совершенно незнакомая женщина, которую Надежда никогда прежде не встречала.

– Кто ты? – удивленно и испуганно спросила Надежда и, уже произнеся эти слова, вспомнила, что именно они были написаны на пыльном зеркале.

Губы отражения как будто нехотя разлепились, и женщина, отраженная в зеркале, задала Надежде тот же самый вопрос, но с другой интонацией:

– Кто ты?!

И в этот же миг за спиной Надежды раздались странный хрип и какие-то булькающие звуки.

Надежда обернулась и увидела, что старый телевизор сам собой включился, голубой экран тускло засветился, и на этом экране появилось лицо той же незнакомой женщины, чье отражение Надежда видела в зеркале.

Эта незнакомая женщина в упор взглянула на Надежду и строго проговорила:

– И всем по порядку дает шоколадку и ставит, и ставит им градусники! Два раза вправо, потом один раз влево! Запомни – два вправо и один влево! Градусники ставим!

Последние слова прозвучали иначе, словно их произнес другой человек – и тут же полутемная комната в деревенском доме растаяла, и Надежда проснулась.

Она лежала на узкой больничной койке, в окно светило ласковое утреннее солнце, и бодрый голос медсестры повторил с той же интонацией, что во сне:

– Подъем, девочки! Градусники ставим! Температуру измеряем! Муравьева, просыпайтесь!

Последние слова были адресованы явно Надежде. Надежда протерла слипающиеся глаза и сонно пробормотала:

– Почему Муравьева?

– А кто же вы? – Cестра на всякий случай сверилась с табличкой, прикрепленной к кровати, и улыбнулась: – Не проснулась еще! Ну, померяй температуру – и можешь еще поспать!

Надежда сунула под мышку градусник и задумалась.

Она вспомнила, что лежит в больнице под чужой фамилией; вспомнила, как ходила накануне на больничный склад, где нянечка предлагала ей сумку какой-то Муравьевой; вспомнила, как обманом получила свою сумку, а позднее видела на улице возле больницы человека, который нес темно-синюю сумку, как две капли воды похожую на ее собственную.

Вечером Надежда хотела спать и не задумалась об этом, успокоила себя тем соображением, что могут быть две похожие сумки, но сейчас она решила еще раз сходить на склад.

Самое главное – вчера она была не в себе, то ли от травмы, то ли от лекарств, которые ей вводили, и не взяла из своей сумки самое необходимое, то, без чего современный человек чувствует себя как без рук, – мобильный телефон…

Вот именно, нужно было сразу хватать его и звонить. Мужу! Хотя нет, он же в командировке. Тогда подруге Алке. Как только Алка узнает, что Надежда попала в аварию, она тут же примчится и разнесет эту больницу вдребезги. Надежду выдадут без всякого сопротивления. И – домой, а там уж Алка найдет хорошего врача.

Этот Алексей Степанович вроде бы и неплохой человек, искренне за больных переживает, но разговаривает детскими стихами, а это напрягает.

Измерив температуру и покончив с утренними процедурами, Надежда отправилась в дальний конец коридора. Правда, по дороге она вспомнила, что вчера вечером нянечка нахамила ей. И еще неизвестно, как она будет настроена сегодня.

Но, на счастье, на складе находилась другая женщина. Кладовщица была помоложе нянечки, она увлеченно читала глянцевый журнал, на обложке которого фальшиво улыбалась известная стареющая певица, повиснув на руке еще более известного молодого футболиста.

 

Надежда Николаевна облегченно вздохнула: теперь у нее были развязаны руки.

Войдя на склад, она первым делом взглянула на ту полку, где вчера лежала ее сумка. Сумки на месте не было. Не было ее и на остальных полках – Надежда успела окинуть их взглядом и нигде не увидела синей сумки с белым рисунком. Всякие были – черные, зеленые, коричневые, но только не синие.

– Женщина, вы что хотели? – спросила кладовщица, отложив свой журнал.

– Хочу в сумке кое-что взять.

– А вы кто у нас?

– Муравьева я, с неврологического.

Надежда почувствовала себя самозванкой, представляясь чужим именем. И отчего-то вспомнила сегодняшний сон и незнакомое лицо в пыльном зеркале.

Она уже привыкает к этому имени, откликается на него… глядишь, еще немного – и она действительно станет другим человеком… этой… как ее… Ириной Муравьевой.

– Муравьева… – кладовщица открыла разлинованную тетрадь, – точно, вы из того автобуса, что перевернулся… Муравьева… Вот вы – седьмой номер!

Она подошла к стеллажу, достала с верхней полки дорожную сумку из бордовой кожи и плюхнула ее на низкий столик:

– Вот она, сумка ваша. Берите, что нужно.

Надежда поблагодарила женщину и склонилась над сумкой, внушая себе, что не делает ничего плохого.

Рыться в чужих вещах – это плохо, стыдно. Но она ничего не возьмет, она только посмотрит, что лежит в этой сумке – может быть, ее содержимое поможет понять, кто такая эта Ирина Муравьева, за которую принимают Надежду.

Однако сделать это оказалось не так просто.

Сумка таинственной Муравьевой была застегнута на молнию, но поверх молнии был еще кожаный клапан, застегнутый на круглую металлическую пряжку. И открыть эту пряжку Надежда с ходу не смогла. Она вертела ее и так и этак, но вредная пряжка никак не поддавалась.

Кладовщица не спешила возвращаться к своему журналу – она с любопытством смотрела на Надежду, видно, хотела с ней поговорить. Еще немного – и она задумается, почему Надежда не может открыть свою сумку…

И правда, кладовщица моргнула и участливо проговорила:

– Что, не открывается?

– Да заела что-то… – пропыхтела Надежда, нажимая посильнее. – Наверное, при аварии погнулась…

И тут она снова вспомнила сегодняшний сон. Вспомнила странные слова, которые произнесла женщина на экране телевизора: «Два раза вправо, потом один раз влево».

Странные, бессмысленные слова, но чем черт не шутит? Вдруг они помогут ей открыть сумку?

Надежда еще немного поколебалась, все же это был всего лишь сон. Но отчего не попробовать? Она повернула круглую пряжку вправо, точнее – по часовой стрелке. Та щелкнула и остановилась. Еще один поворот вправо, до щелчка. Теперь один раз против часовой стрелки…

Щелчок – и пряжка расстегнулась.

Надежда перевела дыхание.

– Ну вот и открылась! – удовлетворенно проговорила кладовщица и снова погрузилась в свой журнал.

Надежда расстегнула молнию и заглянула в сумку настоящей Муравьевой.

Сверху лежали обычные дорожные вещи – косметичка, тапочки, пакет со сменой белья. Надежда снова почувствовала неловкость – ей самой не понравилось бы, если бы кто-то рылся в ее вещах.

Она запустила руку глубже и достала книгу в мягкой потрепанной обложке. Прочитала название – «Тайна доктора Фауста». В книгу была вложена закладка. Надежда подумала мгновение и выложила книгу на стол – надо же что-то читать, чтобы время в больнице не так медленно тянулось. В конце концов, книга – это не зубная щетка, книги все одалживают друг другу, книгами обмениваются. Можно считать, что она одолжила эту книгу у Муравьевой.

Было и еще одно соображение, более важное.

Надежда Николаевна рассчитывала, что эта книга что-то расскажет о своей хозяйке. Говорят же – скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты.

Она продолжила перебирать содержимое сумки и наконец нашла то, что искала, – мобильный телефон.

Вот это уже серьезнее, мобильный телефон – предмет глубоко личный, можно сказать, интимный, взять чужой мобильный телефон – это скверно…

Но собственный телефон Надежды бесследно пропал вместе с остальными вещами, и что-то говорило Надежде, что таинственная Муравьева к этому как-то причастна.

Надежда зажала рот своей совести (если у совести есть рот, что весьма сомнительно), переступила через собственные моральные принципы и положила телефон рядом с книгой. Она еще немного порылась в сумке, но больше не нашла ничего полезного. В частности, не нашла зарядного устройства к телефону.

– Я взяла все, что хотела! – бодро сообщила она кладовщице и застегнула молнию.

Женщина убрала сумку на прежнее место, а Надежда отправилась в свою палату. По дороге она уговаривала себя, что не сделала ничего плохого. Муравьева сама виновата: если бы хотела, уже давно забрала бы свои вещи, а раз не забрала – значит, они ей не так уж и нужны…

Только придя в палату, Надежда убедилась, что телефон Муравьевой полностью разряжен, так что без зарядного устройства от него не было никакой пользы.

Тогда она обратилась к соседкам по палате:

– У меня зарядка телефонная потерялась, у вас нет такой?

Мария Ивановна показала свою зарядку – она не подходила. Верина тоже не подошла, но Вера успела обзавестись в больнице массой знакомых и пошла на разведку – поискать по другим палатам подходящее устройство.

Надежда тем временем решила пролистать книгу, которую взяла в сумке Муравьевой.

Сегодня был выходной день, так что доктор Айболит у себя дома общался с внуками, медсестра быстренько выполнила все назначения и тоже куда-то убежала. Однако тишина в отделении стояла недолго, поскольку гуртом пошли посетители.

Первым прибыл сын Марии Ивановны Вова. Он оказался невысоким молчаливым мужичком, в меру плотненьким и в меру лысоватым. Он вежливо поздоровался и дал краткий отчет о состоянии домашнего хозяйства. Судя по всему, справлялся Вова неплохо, куры неслись, гуси нагуливали жир. По просьбе матери Вова принес склянку мази, которую она делала сама по старинному рецепту ее родной бабки. Мазь здорово помогала от синяков.

Надежда с опаской открыла склянку. Мазь была бурого цвета и пахла болотной тиной.

– Не бойся! – сказала Мария Ивановна. – Проверенная вещь, всем помогает!

Надежда намазала левую щеку и углубилась в книгу.

Как ни странно, это был не детектив, а популярное историческое исследование. Автор подробно разбирал историю доктора Фауста, которого большинство читателей знают только по трагедии Гёте. Если вообще знают.

Автор книги, ссылаясь на многочисленные исторические свидетельства, писал, что Иоганн Георг Фауст – вполне реальное лицо, доктор теологии, чернокнижник и маг. В начале шестнадцатого века путешествовал по Германии.

Реальный Фауст обучался теологии в одном из немецких университетов, затем учился магии в Праге, после чего переезжал из города в город, читая лекции и устраивая демонстрации всевозможных удивительных явлений. Доктор Фауст неоднократно заявлял, что может повторить все евангельские чудеса. За эти святотатственные заявления его изгоняли из нескольких немецких городов, а однажды едва не побили камнями.

Весьма драматично исторические хроники описывали смерть знаменитого чернокнижника. Поздней осенней ночью тысяча пятьсот сорокового года постояльцы и хозяева скромной гостиницы в Вюртемберге проснулись от чудовищного грохота в одном из номеров. Из-за закрытой двери доносились звуки падающей мебели, топот, затем – душераздирающие крики.

Позднее свидетели, находившиеся в этот час снаружи, утверждали, что в ту ночь разразилась ужасная буря, из гостиничной трубы вырывалось синее пламя, а ставни на окнах хлопали сами по себе.

Крики, стоны и ужасный шум продолжались больше двух часов и стихли только под утро. Все это время перепуганные хозяева гостиницы и прислуга тряслись под дверью загадочной комнаты, не решаясь заглянуть внутрь. Когда же шум стих, хозяин осторожно открыл дверь и заглянул в номер.

На полу, среди обломков мебели, в неестественной и странной позе лежал мертвый человек, все тело которого было покрыто ссадинами и кровоподтеками, шея и ребра переломаны, как будто несчастного били кувалдой, один глаз вытек.

Это и был знаменитый маг и чернокнижник доктор Иоганн Георг Фауст. Жители Вюртемберга утверждали, что с ним жестоко расправился демон Мефистофель, которого за четверть века до того доктор Фауст вызвал своими заклинаниями, чтобы заключить договор, подписав его собственной кровью.

Когда срок договора закончился, Мефистофель явился к Фаусту, предал его жестокой смерти, а душу забрал, чтобы предать вечным мукам в аду.

Страница с описанием страшной смерти доктора Фауста была заложена самодельной закладкой. Видимо, хозяйка книги дочитала до этого места или отметила его как самое интересное.

Надежда рассмотрела закладку. Полоска плотной белой бумаги, на которой тонким черным фломастером были нарисованы маленькие аккуратные значки и крошечные картинки.

Всего их было семь.

Вначале было нарисовано солнышко – маленький аккуратный кружок, из которого выходили коротенькие черточки лучей, затем вилка с тремя зубцами, затем маленький домик с окошком и трубой, за домиком следовало дерево, потом человечек, каким его изображают дети, – овальный огуречик туловища, кружок головы с условно прорисованными глазами и большим лягушачьим ртом и палочки рук и ног. После человечка снова было солнце – в точности такое же, как первый раз, и завершало цепочку пиктограмм окошко.

Глядя на эти рисунки, Надежда вдруг осознала себя тем, кем была на самом деле – Надеждой Николаевной Лебедевой, интеллигентной дамой средних лет, с высшим техническим образованием, мужней женой, в данное время не работающей, то есть являющейся домашней хозяйкой (ух, как Надежда ненавидела это словосочетание, равно как и две цифры, стоящие рядом – пятерка и ноль. Да что там ноль, считай, уже единица).

Господи, как же это здорово – вспомнить все!

Ну, то есть пока не все, но теперь уже не было сомнений, что Надежда обязательно вспомнит, как попала в эту больницу, а также все, что случилось до злополучного столкновения рейсового автобуса с молоковозом. А пока что с быстротой горного потока голову заполняли детские воспоминания, потом – школьные, юношеские, потом – институт, потом – рождение дочки Алены (на разводе с первым мужем Надежда не остановилась, там и вспоминать-то было нечего).

И наконец…

– Саша! – вскричала Надежда. – Его зовут Саша!

Ну конечно, ее муж – Сан Саныч Лебедев, удивительно умный, добрый, хороший человек. Работает замдиректора компьютерной фирмы, но и дома все может сделать своими руками. Прекрасно относится к Надежде и обожает их общего кота Бейсика, иногда Надежде кажется, что даже слишком.

Какое счастье, что она наконец все вспомнила! Кому рассказать, что она забыла, как зовут собственного мужа, не поверят.

Но иногда… иногда Сан Саныч бывал несколько зануден. Больше того, он на нее сердился. Надежда напрягла память и даже наморщила лоб, хоть и поклялась себе страшной клятвой никогда этого не делать. Ах, вот в чем дело…

Надежда Николаевна Лебедева обожала загадки, и больше всего криминальные, или детективные. За неимением таковых она разгадывала ребусы, шарады и головоломки, но до кроссвордов все же не опускалась – считала их слишком примитивными.

За такое хобби муж, конечно, никак не мог осуждать Надежду. Но все дело в том, что загадки Надежда разгадывала не только на бумаге.

Иными словами, Надежда Николаевна постоянно влипала в разные криминальные истории. Точнее, не то чтобы она, а ее многочисленные друзья, знакомые и родственники, а также знакомые друзей и родственники знакомых. Надежда активно помогала этим людям выпутаться из передряг – сначала тем, кто просил, потом тем, кто не просил, а просто нуждался в помощи, а затем, как ехидно утверждал муж, тем, кто вообще понятия не имел, что с ним что-то случилось.

Так бы и вовсе не заметил, мимо прошел, но тут Надежда кидалась все расследовать, поднимала бучу. Говорит же народ – не буди лихо, пока оно тихо. Так это не про Надежду. Уж она-то вечно влезала в самое пекло. И когда-нибудь это очень плохо кончится.

Короче, Надежда имела с мужем пару-тройку очень крупных разговоров, из чего вынесла твердое убеждение, что во имя спокойствия в семье, не нужно Сан Санычу ничего рассказывать. Надежда не любила врать, но в данном случае ложь была во спасение. Потому что мужа своего она любила и вовсе не хотела с ним расстаться.

В то же время Надежда ничего не могла с собой поделать в том, что касалось расследований. Похоже, преступления сами ее находили. Со временем среди знакомых пошли слухи, так что Надежда строго следила, чтобы никто не проболтался.

Вот и сейчас, обретя память и ясность мыслей, Надежда поняла, что жизнь снова столкнула ее с криминальной загадкой. Ну, допустим, авария была случайной, но то, что ее приняли за другую, а потом визит той подозрительной парочки…

 

Нет, тут все неясно. И она обязательно в этом разберется. Все равно в больнице больше делать нечего.

Внимательно рассмотрев цепочку рисунков на закладке, Надежда подумала, что эти рисунки очень похожи на ребус. А всякий ребус ей непременно хотелось разгадать.

«Да может, никакой это не ребус, – возразила Надежда Николаевна самой себе. – Может быть, эта Муравьева просто машинально рисовала что-то на листке бумаги, а потом использовала этот листок в качестве закладки…»

Иногда Надежда, думая над очередной криминальной загадкой, и сама машинально рисовала что-нибудь на подвернувшемся листке бумаги, но у нее рисунки получались небрежные, неаккуратные, а рисунки на закладке были ровные и тщательно выполненные. Они напоминали иероглифы или пиктограммы.

Нет, все же эти рисунки – какое-то зашифрованное послание.

В пользу такого предположения говорило, во-первых, то, как аккуратно и тщательно были нарисованы эти картинки, и то, что одна из них – солнце – повторялась дважды. Значит, этой картинке соответствует какое-то значение, какой-то символ, который дважды повторяется в зашифрованном тексте.

А во-вторых…

Второе соображение было не такое материалистическое, не такое разумное, как первое. Надежда Николаевна даже немного стеснялась его признать.

Дело в том, что при виде цепочки рисунков на закладке она почувствовала легкое покалывание в корнях волос. А такое покалывание она ощущала всякий раз, когда сталкивалась с очередной криминальной загадкой.

Надежда еще раз просмотрела рисунки.

Солнце, вилка… А может быть, не вилка, а трезубец? Нет, все же больше похоже на обычную столовую вилку… Дальше – домик, дерево, человечек, снова солнце и, наконец, окно.

Надежда так и этак прикидывала, что могут значить эти иероглифы. Допустим, дерево растет возле дома, а человек в этом доме живет… Но при чем тут вилка? И почему солнце повторяется дважды? В таких шифровках не бывает ничего случайного…

Надежда убрала закладку и разочарованно отложила книгу, потому что перед глазами заплясали красные мухи и правый висок снова начал ныть.

Сын Марии Ивановны давно ушел, предварительно препроводив ее в холл, где работал телевизор. Вера прикрыла повязку яркой косынкой и подкрасила глаза и губы.

– Ждешь кого-то? – спросила Надежда.

Вера кивнула, отчего-то тяжело вздохнув.

Открылась дверь, и в палату вошли двое. Первым шагал крупный широкоплечий мужчина с большими руками и ногами, на которых были высокие ботинки на толстой подошве примерно сорок пятого размера. Коротко стриженный, как раньше говорили – под полубокс, черты лица резковаты, как будто вырублены топором, кожа грубая, задубевшая, не то от солнца, не то от ветра.

– Здрасте, – прогудел он басом и, осторожно ступая, оказался в центре палаты.

Следом за ним вошла его точная копия, только уменьшенная раза в полтора. Такие же большие руки и ноги, такие же грубоватые черты лица, только кожа не задубела, да глаза у отца были серые, а у сына – ясные и голубые.

– Знакомься, Ира, – обреченно сказала Вера, – это Сундуков Эдуард Анатольевич, а это его сын Толик.

– Да я уж и так вижу, – улыбнулась Надежда.

– Здрасте, – сказали хором отец и сын, после чего Сундуков-старший присел на стул, а младший остался стоять.

– Уж извините, Вера Сергеевна, – заговорил Сундуков, – никак не мог вчера прийти, работы много. Авария эта на сорок восьмом километре, будь она неладна, да еще на бетонке происшествие.

– А вот Ира у нас как раз после той аварии на сорок восьмом километре, – оживилась Вера. – Счастье, что все оказалось не так серьезно, только память отшибло. Но потихоньку восстанавливается. Можно надеяться, что скоро вернется.

– Совсем отшибло? – с интересом спросил Сундуков-младший. – Ваще ни во что не врубаетесь?

– Анатолий, – сурово оборвал его отец, – помолчи! Тебя разве кто-то спрашивал?

В палате установилась напряженная тишина. Надежда решилась ее нарушить.

– А вы, значит, в ГИБДД местном работаете?

– Нет, я в полиции служу. Ну, у нас тут все со всеми связаны. Авария приличная была, среди пассажиров жертв много, хорошо, никто не умер. Михалыч, водитель автобуса, – мужик серьезный, основательный, стаж у него водительский больше двадцати лет, никаких нареканий. И вдруг такое… – Он тяжело вздохнул. – А этот Витька Трешников снова за руль пьяным сел. Уж сколько раз ловили его, штрафовали, прав лишали, а он опять за свое! Гнал свой молоковоз на большой скорости, не справился с управлением, сам-то успел выпрыгнуть, а люди едва не погибли. И Михалычу теперь разбираться. Он сам с сердцем едва в больницу не попал, но вроде получше ему.

– Досталось вам, – посочувствовала Надежда. – А вы сказали, еще одна авария случилась?

Она сама не знала, зачем спрашивает, как будто кольнуло что-то изнутри – спроси, узнай…

– Случилась, – вздохнул Сундуков-старший, – на бетонке возле старой мельницы, вон, Вера Сергеевна знает. Машину там нашли разбитую, а в ней четверо. В дерево врезались.

– Все живы? – Вера прижала руки к груди. – Обошлось?

– Если бы, – вздохнул Сундуков. – Водитель насмерть, а сзади трое были, так один тоже насмерть, второй в тяжелом состоянии, и у женщины голова так разбита, что непонятно, выживет ли, а если и выживет, то инвалидом точно станет.

– Кошмар какой! – Вера поежилась. – Ира, ты как выйдешь из больницы, свечку в церкви поставь – за спасение.

– Да-да, – рассеянно согласилась Надежда, ее волновало другое. – А скажите, эта женщина в нашей больнице находится?

– Да нет, она в коме, здесь и аппаратуры такой нет. Ее в город отвезли, в варваринскую больницу. Медики еще сомневались, что довезут. Но вроде бы доехали. А там уж не знаю, что будет.

– Как же они в дерево сумели врезаться? – в раздумье спросила Вера. – Там машины редко ездят, и медленно, потому что дорога плохая.

– Ну да, ребята сами удивляются. Машина дорогая, БМВ, почти новая, тормоза в порядке были. Еще хорошо, что бензобак не взорвался. А то всех бы насмерть.

– Вера Сергеевна, – подал вдруг голос Сундуков-младший, – а отгадайте загадку. Что у сома в середине, а у облака в конце?

– Анатолий, что ты ерунду болтаешь? – Сундуков-старший несильно треснул отпрыска по затылку. – Вере Сергеевне только и дела, что твои загадки разгадывать. Человек болеет, человеку плохо, из-за тебя между прочим, а ты тут со своей ерундой…

– Да нет, что вы, Эдуард Анатольевич, – остановила его Вера, – не ругайте мальчика, это он разговор поддержать хочет! Загадки – это не ерунда, это пища для ума…

– Вот и я говорю, Вера Сергеевна, – оживился Толик, почувствовав поддержку. – Так что, сдаетесь?

– Почему сдаюсь? Зачем сдаюсь? – Учительница зашевелила губами. – Значит, говоришь, у сома в середине, а у облака в конце?

– Да не слушайте его! – махнул рукой полицейский. – Говорю же, ерунда! Где сом, а где облако!

– А вот и не ерунда! – горячился Толик.

– Конечно, не ерунда! – поддержала его учительница. – Не ерунда, а буква «о»!

– Вы эту загадку знали… – расстроился Сундуков- младший. – Вам ее уже кто-то загадывал…

– Никто мне ее не загадывал! – возразила Вера. – Надо просто подключить логику!

«Действительно, надо подключить логику! – подумала Надежда и снова достала закладку с рисунками. – Нужно посмотреть на эти рисунки с другой стороны, как на «сома» и на «облако». Это не только предметы, но и слова, которые эти предметы обозначают!»

На чистый лист бумаги она выписала в столбик слова, обозначающие каждый рисунок, – солнце, вилка, дом, дерево, человек, еще раз солнце и окно.

Много лет Надежда проработала инженером в научно-исследовательском институте, и многие сослуживцы говорили, что сотрудником она была неплохим. Среди прочих задач, которыми занималась Надежда, была и задача шифровки и расшифровки текстовых сообщений. Поэтому Надежда знала, что всякий осмысленный текст можно зашифровать последовательностью десятичных цифр. Или двоичным кодом. А потом, после передачи, снова расшифровать. И наоборот, всякую последовательность цифр можно превратить в текст.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13 
Рейтинг@Mail.ru