Наталья Жернова Тень

Глава 1

Машина удачи.

Июнь пришел в городок не жарой, а светом. Свет был густой, как абрикосовый джем, который бабушка варила в медном тазу на кухне, и он просачивался всюду: сквозь листву старого вяза, сквозь москитную сетку на веранде, даже сквозь щели в крыше чердака, куда Дима забрался в первый же час после приезда.

Чердак пах временем. Время пахло сухими осиными гнёздами, старыми газетами, ставшими ломкими, как вафли, и ещё чем-то металлическим — холодным и терпеливым, — что стояло в самом дальнем углу, укрытое мешковиной.

Дима пробрался туда, чихая от пыли и отмахиваясь от паутины. Он не искал ничего конкретного. Просто дед сказал: «На чердаке много интересного», — а дедово «интересное» всегда означало что-то, от чего у Димы потом неделю веселье. В прошлый приезд дед показывал ему самодельный радиотелескоп из консервных банок и ловил сигналы спутников. В позапрошлый — объяснял, как работают жидкие кристаллы, и они вдвоём собирали примитивный дисплей из стекла, йода и старого утюга.

Мешковина была тяжёлой и шершавой. Дима потянул за край.Под ней оказался велосипед.Чёрный, ладный, с широким рулём и седлом, похожим на спину спящего зверя. Ни капли ржавчины, хотя на вид ему было лет пятьдесят, не меньше. Спицы блестели в луче света, и на мгновение Диме показалось, что по нему пробежал разряд.

Он провёл ладонью по раме, стирая пыль. Под пылью проступила надпись, выведенная жёлтой краской: «МАШИНА УДАЧИ. Модель — ВЕЛОСИПЕД».На руле висела бирка на бечёвке. Почерк был дедов — Дима узнал его сразу, по характерной «разлапистой» букве «Т»:«Этот велосипед ездит не на мускульной силе и не на бензине. Он ездит на хроно-частицах. Но сначала спроси меня, как он устроен. Потому что если сломаешь — чинить придётся тоже тебе. Дед».

Дима хмыкнул.Дед знал, что он сюда полезет. Знал и подготовил.Он выкатил велосипед к чердачному люку. Спуск по крутой лестнице был испытанием, но велосипед странным образом не был тяжелым.На веранде дед сидел в своём плетёном кресле и читал старый номер «Квантовой электроники». Поверх журнала он посмотрел на Диму, потом на велосипед.

— Нашёл, — сказал он.

— Нашёл, — подтвердил Дима. — А что такое хроно-частицы?

Дед отложил журнал и снял очки.— Хороший вопрос. Присядь.

Дима присел на ступеньку веранды, прислонив велосипед к перилам. Солнце уже клонилось к закату, и тени стали длинными, синими, как разлитые чернила. Дед помолчал, собираясь с мыслями — он всегда так делал, когда предстояло объяснить что-то сложное.— Представь себе лужицу после дождя, — начал он. — Ты бросаешь в неё камешек. По воде расходятся круги. Через минуту вода успокаивается. Но информация о камешке никуда не исчезает — она просто переходит на микроуровень, в тепловое движение молекул. Ты понял?

— Понял.

— Так вот. Любое значимое событие — это камешек, брошенный в пространство-время. Эмоции, слова, поступки — всё это возмущает поле. Со временем возмущение затухает, но остаётся квантовый след. Очень слабый, очень короткоживущий. Мы называем его хроно-частицей. Это не частица в обычном смысле, а, скорее, квантовая корреляция — остаточная связь между событием и местом, где оно произошло.

— И велосипед их ловит? — Дима покосился на чёрную раму.

— Именно. Рама изготовлена из специального сплава. Я называю его «хроно-анизотропным». Видишь ли, у большинства материалов свойства одинаковы во всех направлениях — это называется изотропия. А у этого сплава есть временная анизотропия. Вдоль одной оси он чувствителен к электромагнитным полям. А вдоль другой — к квантовым флуктуациям времени. Когда ты крутишь педали, создаётся вращательное движение, и рама начинает работать как интерферометр. Хроно-частицы, пролетающие сквозь неё, интерферируют с опорным сигналом, и разностная частота преобразуется в звук. Ты слышишь прошлое.

Дима молчал, переваривая. Потом спросил:

— Крутить?

Дед кивнул, явно довольный вопросом.

— При вращении педалей частота опорного сигнала смещается в инфразвуковой диапазон. А именно в инфразвуке хранится большинство хроно-следов. Высокие частоты рассеиваются быстро — смех, крик, звон посуды живут от силы несколько лет. А низкие — гул, ритм, вибрации — могут держаться десятилетиями. Кстати, есть гипотеза, что самые старые хроно-частицы на Земле — это отзвук падения Тунгусского метеорита. Они до сих пор где-то летают.Дима представил себе хроно-частицу, летящую сквозь пространство и несущую в себе грохот столетней давности.

— Можно попробовать? — спросил он.

— Для этого я его и построил, — ответил дед.---Дима вывел велосипед на дорожку перед домом. Вечерний воздух был плотным и сладким, пахло нагретой за день листвой и чуть-чуть — бензином от соседского гаража. С кухни доносился звон посуды — бабушка готовила ужин.Он сел в седло. Оно оказалось точно по росту — будто велосипед ждал именно его, Диму, двенадцати лет от роду, со сбитыми коленками и вечной ссадиной на локте.

— Начни медленно, — посоветовал дед, выходя на крыльцо. — Интерферометру нужно время, чтобы войти в резонанс с локальным полем.Дима надавил на педаль. Она подалась мягко, с лёгким электрическим щелчком — будто где-то внутри рамы замкнулось реле. Он оттолкнулся и медленно, почти торжественно, крутанул педали.В первый миг ничего не произошло.А потом мир дрогнул.Не перевернулся — скорее, будто кто-то тронул кисточкой по акварельному рисунку. Звуки стали глубже, объёмнее.И запахло жасмином. Густо, сладко, одуряюще. Так жасмин пах только в июле, когда цвёл, а сейчас был июнь — жасмин ещё даже не распустился. Но запах был настоящий, плотный, с лёгкой горчинкой, какая бывает у цветов, перестоявших на солнце.Дима надавил на педали сильнее. Велосипед выехал за ворота и покатил по улице.Появились эмоции.Новые, непонятные.В овраге застыло время.И можно потрогать руками ветер, букашек.Даже птицы замерли, ожидая,что будет.И тут Дима услышал.Из дома Петровой слева доносился женский голос:— ...и чайник опять убежал, вечно я с ним воюю...Но миссис Петрова умерла пять лет назад. Дима знал это точно — они с мамой заходили к ней с пирогами незадолго до её смерти.Из дома судьи Громова справа гудел бас:— ...держи линейку ровнее, Серёжа, ну что ты как маленький...Сыну судьи было сейчас лет тридцать, и он жил в другом городе, а линейку держал, наверное, ещё до того, как Дима родился.Голоса были тёплыми, как парное молоко, и шли они не изнутри домов, а от стен, от кирпичей, от деревянных наличников. Будто стены впитали их когда-то, как губка впитывает воду, а теперь велосипед выжимал эту губку — осторожно, каплю за каплей.

Дед, оказывается, шёл следом. Дима услышал его шаги и остановился, не слезая с седла.

— Это? — спросил он.

— Это, — подтвердил дед. — Акустическая память материалов. Любой материал — дерево, кирпич, штукатурка — имеет микропоры. Звуковые волны, попадая в них, вызывают микроскопические вибрации, которые со временем затухают, но не исчезают полностью. Интерферометр их усиливает и переводит в слышимый диапазон. То, что ты слышишь, — реальные голоса людей, которые когда-то здесь жили.

— А жасмин? — уточнил Дима . — Жасмин не может записаться в кирпичах.Дед усмехнулся.

— Жасмин — это уже твой мозг. Хроно-частицы несут не только звук. Они несут целостный квантовый слепок события, включая обонятельные, тактильные, иногда даже вкусовые корреляции. Твой мозг получает этот пакет данных и сам достраивает полную картину. Ты чувствуешь запах, потому что женщина, которая говорила про чайник, варила в тот день варенье из жасмина. Или просто стояла возле цветущего куста.

Дима развернул велосипед и медленно поехал обратно к дому. У их собственной калитки услышал смех — молодой, заливистый, девичий. Так смеялась мама? Он не знал. Мама сейчас смеялась редко и устало. А этот смех был беззаботный.У самого крыльца он остановился и слез с седла. Ноги слегка дрожали, но не от усталости.Дима вкатил велосипед на веранду и прислонил к столбу. Индикатор на руле, которого он раньше не замечал, горел мягким зелёным светом. На крошечном дисплее высвечивалась надпись: «Сеанс завершён. Записано хроно-частиц: 12. Квантовая когерентность: от 0,3 до 0,9».Он провёл ладонью по раме. Металл теперь был чуть тёплым — нагрелся от работы или, может быть, от тех частиц, которые через него прошли.Из кухни пахло оладьями. Солнце село, и веранда погрузилась в синие сумерки.Дима постоял ещё немного, глядя на чёрный силуэт велосипеда, и пошёл ужинать.

---Позже, когда он уже лежал в кровати, а в окно светила круглая июньская луна, в комнату заглянула младшая сестра Лёля. Ей было десять, и она обладала уникальной способностью появляться именно в тот момент, когда ты меньше всего хочешь её видеть.— Ты чего не спишь? — шёпотом спросил Дима.Лёля помялась на пороге, потом прошлёпала босыми ногами к его кровати и села на край.— Ты сегодня на дедовом велосипеде ездил, — сказала она. — Я видела.

— И что?

— И ничего. Просто он красивый.

Дима помолчал. Потом сказал:— Завтра дед покажет, для чего он на самом деле.

— Я тоже хочу.

— Что хочешь?

— Посмотреть.

Дима вздохнул. Спорить с Лёлей было бесполезно — она всё равно сделает по-своему.— Ладно, — сказал он. — Только не путайся под ногами.Лёля улыбнулась и исчезла так же бесшумно, как появилась. А Дима ещё долго лежал без сна, глядя в потолок.Лето только начиналось.

Глава 2

Эффект варенья.

Утро началось не с солнца, а с гудения. Низкого, мерного. Дима открыл глаза и понял: гудение доносится с веранды.Он скатился с кровати, не попадая ногами в тапки. Лёля уже стояла на пороге веранды, и смотрела на деда. Дед, склонившись над верстаком, колдовал над чем-то, отдалённо напоминающим старый радиоприёмник, из которого торчали медные трубки, спирали и стеклянная колба с переливающимся голубоватым паром внутри.— Что это? — спросил Дима, заранее зная, что ответ будет долгим и непонятным.

-Квантовый сопроцессор на эффекте Бозе-Эйнштейновского конденсата, — не оборачиваясь, ответил дед. Голос у него был довольный, почти мурлыкающий.Он дунул на спираль, и та засветилась мягким оранжевым светом, похожим на свет далёкого уличного фонаря в тумане.

Дима посмотрел на чёрный велосипед, прислонённый к столбу веранды. Тот стоял смирно, но Диме показалось, что по нему опять прошел разряд.

-Что мы будем с этими частицами делать? — спросил он.

–Собирать, — дед широко улыбнулся. — Как бабушка собирает ягоды для варенья. Только наше варенье будет не из смородины, а из лучших моментов этого лета. Загрузим их в сопроцессор, а стена визуализирует будущее. Чем больше соберём — тем чётче картинка.

–И что мы увидим? — Лёля подошла ближе к колбе с голубым паром.

–Самих себя, — ответил дед. — Через десять лет. Увидим, что с нами будет. И, если захотим, сможем кое-что подправить уже сейчас.

После завтрака дед выдал экспедиционное снаряжение. Лёля получила портативный спектроанализатор — коробочку размером с книгу карманного формата, с круглым экраном и множеством крошечных лампочек разного цвета. Диме достался планшет с оцифрованной картой городка, на которой светящимися точками были отмечены места с высокой вероятностью хроно-следов. Точки пульсировали: одни ярко-зелёным, другие приглушённо-жёлтым, третьи едва тлели оранжевым.

–Это карта квантовой активности, — объяснил дед. — Я составлял её последние тридцать лет, но ноги уже не те, чтобы проверять всё лично. Зелёные точки — места, где хроно-частицы регистрируются стабильно. Жёлтые — где они возникают время от времени. Оранжевые — где я зафиксировал только единичные всплески. Ваша задача — проехать по зелёным точкам и замерить параметры. Велосипед будет автоматически записывать всё, что поймает, в бортовой накопитель.

Дима посмотрел на карту. Зелёных точек было штук десять, и все они разбегались от центра городка, как светляки по траве. Одна особенно яркая точка находилась в старом яблоневом саду на окраине.— С неё и начнём, — сказал он.Лёля кивнула, пристёгивая анализатор к поясу.

Велосипед нёс их плавно, почти беззвучно. Шины мягко шуршали по гравию, а встречный ветер пах пылью и нагретой хвоей. Лёля сидела на багажнике, обхватив Диму за пояс одной рукой, а второй держала спектроанализатор.— Есть сигнал! — крикнула она, когда они поравнялись со старым колодцем на перекрёстке. — Частота 190 герц.

На руле велосипеда, возле звонка, замигал крошечный индикатор — зелёный.— Это что за звук? — спросила Лёля.

–Не знаю. Может, кто-то здесь воду набирал.И пел песню.

Велосипед выехал за городскую черту. Асфальт кончился, началась полевая дорога, вдоль которой росли старые вязы. Кроны смыкались над головой, создавая зелёный тоннель, и в этом тоннеле солнечный свет становился бутылочно-зелёным, почти подводным. Индикатор на руле замигал чаще. Спектроанализатор в руках Лёли издал мелодичную трель.— Ого, — выдохнула она. — Тут целый всплеск. И частота... слушай, она меняется. Как будто кто-то поёт гамму.

Дима остановил велосипед. Они стояли в самом сердце зелёного тоннеля, и воздух здесь действительно дрожал — не от жары, а как-то иначе. Как будто само пространство было туго натянутой струной.— Давай попробуем записать, — сказал он. — Дед говорил, что для точного слепка нужно, чтобы резонатор был неподвижен.

Лёля спрыгнула с багажника. Она поднесла анализатор к стволу ближайшего вяза, и экран прибора расцвел сложной вязью пиков и впадин — как кардиограмма, только вместо сердца здесь билось что-то другое.— Это дерево, — сказала она. — Оно помнит.

–Что помнит?

–Не знаю. Но сигнал идёт из глубины ствола. Дима приложил ладонь к коре. Она была тёплой и шершавой, — Как думаешь, — сказал он, — сколько лет этому вязу?

–Спектроанализатор показывает плотность колец. Минимум сто двадцать.

–Сто двадцать лет. Он пережил две мировые войны, революцию. И всё это записано в нём, как на граммофонной пластинке.

Лёля помолчала. Потом сказала:— Знаешь, что странно? Частота сигнала всё время растёт. Дима посмотрел на индикатор велосипеда. Тот горел ровным синим светом — цветом максимальной квантовой когерентности.— Это потому что настоящее — это уже начало будущего, — сказал он и сам удивился, откуда взялась эта фраза.Лёля фыркнула.— Ты говоришь как дед.

–Спасибо.

Они двинулись дальше. Дорога вывела их из тоннеля вязов к старому яблоневому саду, заброшенному много лет назад. Сад был диким, заросшим крапивой и иван-чаем, но яблони по-прежнему плодоносили — мелкие, кисловатые яблоки, которые бабушка называла «райскими». Дед когда-то говорил, что именно в этом саду он сделал предложение бабушке, и Дима почему-то сразу подумал: вот оно. То самое хроно-событие.Индикатор на руле загорелся золотым — цвет, которого Дима ещё не видел.— Лёль, глянь анализатор.

–Квант , — выдохнула она. — Это почти идеальный слепок. Что здесь произошло?

–Дед сделал бабушке предложение.

Спектроанализатор в руках Лёли запищал, как счётчик Гейгера возле радиоактивного источника.— Это здесь, — сказала она шёпотом. — Прямо здесь. Хроно-частица до сих пор висит в воздухе.

–Нет. Но анализатор рисует структуру. Это похоже на снежинку. Или на цветок яблони.

–Мы возьмём эту частицу.

Он нажал кнопку фиксации на руле. Велосипед издал низкий гул, и индикатор замигал, переходя из золотого в белый. Запись пошла.

Обратно они ехали медленно. Солнце уже клонилось к закату. Лёля молчала, а Дима думал о том, как странно устроен мир. Сто двадцать лет истории в стволе дерева.И всё это можно зарегистрировать,сохранить. А потом — превратить в тени на стене веранды.Когда они подъехали к дому, дед уже ждал их на крыльце. В руке он держал кружку с чаем.— Ну? — спросил он.

–Мы нашли, — ответил Дима. — То самое место.

–Я знал, что вы найдёте. — Дед улыбнулся. — Загружайте данные в сопроцессор. Сегодня ночью устроим первый сеанс. Дима медленно подкатил велосипед к столбу и остановился.— Дед, — позвал он.— Что будет, если мы соберём достаточно частиц? Мы увидим будущее. А дальше что?Дед отхлебнул чаю, посмотрел куда-то в темнеющее небо.— А дальше, самое интересное. Увидев будущее, ты получаешь шанс его изменить. Не всё, конечно. Но кое-что — точно.

–Например?

–Например, если ты увидишь, что через двадцать лет вы с Лёлей перестанете разговаривать друг с другом, ты ведь уже сейчас начнёшь делать так, чтобы этого не случилось. Верно?Дима кивнул.— Вот так и работает эта машина. Не велосипед. — Дед постучал себя пальцем по виску. — Велосипед — просто железка. А машина удачи — вот тут.

Он допил чай. И ушёл.

Глава 3

Проектор.

Вечер опустился на городок быстро, как это всегда бывает в июне: только что солнце висело над крышами, и вот уже синие сумерки затопили улицы, а в окнах один за другим зажигались жёлтые квадраты. Дима сидел на ступеньках веранды и смотрел, как дед колдует над своим оборудованием.

Веранда больше не была просто верандой. За те два часа, что прошли после возвращения из яблоневого сада, дед превратил её в нечто среднее между лабораторией и рубкой космического корабля. На старом дубовом столе, где обычно бабушка чистила яблоки, теперь стоял квантовый сопроцессор — конструкция из медных катушек, вакуумных ламп и стеклянной колбы, внутри которой медленно переливался голубоватый пар.

От колбы тянулись провода к стене веранды.Лёля сидела на табурете, поджав ноги, и держала на коленях спектроанализатор. Она уже успела загрузить данные из бортового накопителя велосипеда и теперь перебирала файлы, как перебирают пластинки в фонотеке.— Двенадцать хроно-частиц, — доложила она. — Самая мощная — из сада. Когерентность 0,97. Для первого дня — очень неплохо.

— Согласен, — отозвался дед, не оборачиваясь. Он возился с газоразрядной лампой — старинной, на треноге, с ребристым стеклянным колпаком, внутри которого при включении пробегали фиолетовые искры. — Но для полной картины нужно минимум в пять раз больше. И когерентность суммарного массива должна быть выше 0,99, иначе проектор не сможет построить устойчивую модель.

— А как работает проектор? — спросил Дима.В свете керосиновой лампы крупинки мерцали, как звёздная пыль.— Это, — сказал дед с гордостью, — моё лучшее изобретение. Метаматериал на основе временны́х кристаллов.

— Временны́е кристаллы? — Лёля подняла голову от спектроанализатора.

— Да.Временны́е кристаллы — это системы, у которых периодическая структура существует во времени. Их атомы колеблются, меняют состояния, но не хаотично, а в строгом ритме — даже без притока энергии извне. Это как часы, которые идут сами по себе, не нуждаясь в пружине.Дед постучал пальцем по стене.— Я синтезировал этот материал двадцать лет назад, когда ещё работал в институте. Временны́е кристаллы на основе оксида кремния с добавлением слюды и кварцевого песка. Если подать на такую поверхность квантовый сигнал, закодированный в хроно-частицах, и одновременно осветить её газоразрядной лампой с модулированной частотой мерцания, кристаллическая решётка начинает резонировать. Она перестраивает свою временну́ю структуру в соответствии с загруженными данными и испускает фотоны, которые формируют на стене изображение. Динамическое.

— И что мы увидим? — спросил Дима.

— Будущее, — просто ответил дед. — Вернее, его наиболее вероятную версию. Вычисленную на основе того, что происходит сейчас.Он дунул на лампу, протёр колпак рукавом и подсоединил последний провод — от сопроцессора к цоколю лампы.— Готово. Лёля, давай массив.Лёля нажала кнопку на спектроанализаторе. Прибор пискнул, и на дисплее побежали строчки кода — данные уходили в сопроцессор. Голубой пар в колбе засветился ярче, медные катушки загудели на низкой частоте, и от этого гудения у Димы заложило уши.— Это нормально, — сказал дед, заметив его гримасу. — Конденсат Бозе-Эйнштейна входит в рабочее состояние. Охлаждается почти до абсолютного нуля. При такой температуре атомы перестают вести себя как частицы и начинают вести себя как единая волна. Это позволяет обрабатывать квантовые данные с минимальными потерями.

— Почти до абсолютного нуля? — переспросила Лёля. — Но мы же на веранде, а не в криогенной лаборатории.

— А вот для этого, — дед постучал по стеклянной колбе, — и нужна эта штука. Внутри — лазерная ловушка на встречных пучках. Она удерживает облачко атомов рубидия в подвешенном состоянии и одновременно охлаждает их. Энергии жрёт — будь здоров, поэтому больше чем на полчаса я её не включаю. Но нам хватит.Он повернул рубильник на стене — старый, фарфоровый, ещё с довоенных времён. Лампа на треноге зажглась не сразу — сначала внутри стеклянного колпака пробежала фиолетовая искра, потом ещё одна, потом целый сноп, и наконец колпак наполнился ровным, чуть мерцающим светом. Свет был странного оттенка — не жёлтый, не белый, а какой-то лилово-серебристый, как небо перед грозой.— Направляю на стену, — сказал дед и развернул лампу.Луч упал на оштукатуренную поверхность. Крупинки временны́х кристаллов вспыхнули, как микроскопические звёзды, и по стене побежала рябь — будто кто-то бросил камешек в пруд, только пруд был вертикальным.— Сейчас будет первое изображение, — предупредил дед. — Не ждите многого. Данных пока мало.Рябь улеглась. И на стене проступили тени.Сначала — просто серые пятна, неясные, как кляксы на промокашке. Потом пятна начали обретать форму: что-то высокое, прямоугольное, с тёмными провалами окон. Дом.Рядом с домом проступили деревья. И две фигуры на скамейке. Одна повыше, другая пониже.— Это мы, — прошептала Лёля. — Дима, это мы.Дима всмотрелся. Фигуры были размытыми, как фотография не в фокусе. Не разглядеть лиц, не понять выражений. Но что-то в посадке голов, в наклоне плеч действительно казалось знакомым.— Сколько им лет? — спросил он.

— Судя по биометрическим пропорциям, — дед прищурился, разглядывая тени, — от двадцати до двадцати пяти. Плюс-минус пара лет. Проектор строит усреднённую модель.

— Они разговаривают?— Этого мы пока не знаем. Звукового сопровождения нет — только визуализация. Но если соберём больше частиц, картинка станет чётче. Возможно, сможем даже читать мимику.Тень на стене дрогнула и начала таять. Изображение продержалось секунд пятнадцать, не больше. Серебристый свет лампы потускнел, и крупинки временны́х кристаллов перестали мерцать.— Данные кончились, — констатировал дед и выключил рубильник. — Двенадцать частиц хватило на пятнадцать секунд проекции. Чтобы увидеть хотя бы минуту будущего, нужно раз в пять больше. А чтобы разобрать детали — нужна ещё и высокая суммарная когерентность. Та, что сейчас, — он глянул на дисплей сопроцессора, — 0,81. Маловато.

Дима молчал. Он всё ещё смотрел на стену, хотя тень уже исчезла, и теперь на ней была просто штукатурка с блёстками — ничем не примечательная, разве что красивая.— Они были вместе, — сказал он. — Сидели рядом. Значит, мы не потерялись?

— Вероятно, — кивнул дед. — Но это лишь одна из возможных версий будущего. Та, которую вычислила машина на основе сегодняшних данных. Если завтра вы поссоритесь — модель изменится. Если наоборот — станет ещё точнее.

— Значит, будущее не предопределено? — спросила Лёля. Она всё ещё сжимала в руках спектроанализатор.

— Абсолютно не предопределено, — подтвердил дед. — Это ключевой принцип квантовой механики, и он работает не только для элементарных частиц, но и для больших систем. Будущее — это облако вероятностей. Каждое наше решение коллапсирует это облако в конкретную реальность. Проектор всего лишь показывает наиболее вероятный исход — тот, к которому ведёт сумма сегодняшних поступков.Он выдернул шнур лампы из розетки и начал аккуратно сворачивать провода.— Но есть нюанс. Чем старше мы становимся, тем жёстче коллапсирует облако. Взрослые люди часто живут так, будто их будущее уже определено — карьерой, обстоятельствами, привычками. А дети... дети ещё пластичны. Их облако вероятностей огромно. Поэтому проектор лучше всего работает на вас. Вы — идеальные генераторы хроно-частиц, потому что каждый ваш день создаёт новые и новые вероятности.

— А можно увидеть не только нас? — спросила она. — Можно увидеть вообще всё? Какой будет город? Какими будут люди?— Можно, — ответил дед. — Но для этого нужны хроно-частицы из многих мест. Не только из тех, где бывали вы, но и где бывали другие люди. Каждая частица — это кирпичик. Чем больше кирпичиков, тем выше здание.Дима встал со ступеньки и подошёл к велосипеду, который всё так же стоял у столба веранды. Индикатор на руле горел ровным зелёным — заряд полный, память чистая, интерферометр в режиме ожидания.