Полная версия:
Наталья Томасе Когда рушатся миры. Проект «Голубой Марбл»
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Автомобиль остановился у побелённой биокерамической стены с узкой высокой дверью и несколькими маленькими окошками под потолком. Дон, пытаясь протиснуться внутрь, ругался и клялся разнести эту «проклятую дыру».
— Тебе давно пора ограничить себя в питании, — рассмеялся Бари.
— Тому, кто спроектировал этот вход, руки бы поотрывать, — пробурчал Дон.
— Ну не скажи! Идея отличная, — Бари улыбнулся. — Сделать такие двери в Магистрате и Пантеоне — сразу будет видно, кто «жирует» за счёт НА-РОДа.
Они вышли во внутренний двор под открытым небом.
Помещения, выстроенные буквой «П», делились на две части: официальные комнаты и большая лаборатория — с одной стороны, жилые — с другой. Напротив ворот виднелся выход в сад.
Дон огляделся, присвистнул и, направляясь к массивной двери гостевой, спросил:
— Кого оставишь тут вместо себя? Кто будет следить за порядком?
— Ты и будешь, — усмехнулся Бари.
Дон обернулся, приподнял бровь, глаза блеснули.
— Ты мне доверяешь?
— Нет. — Честно признался Бари. — Но надеюсь, ты поумнел после того, как Род затопил твоё жилище в назидание и без лишних объяснений.
— Они даже дознание не провели! — возмутился Дон. — На кой ляд надо было топить дом?
— Наказание за распущенность нравов.
— Могли бы сжечь, в конце концов! — кипятился он. — А то водой! Меня, Повелителя Воды, водой!
— Ты сам говорил, что вода очищает. И, вообще, брат, будь скромнее. То, что ты глава лаборатории «Океан», не делает тебя Водным Правителем.
— Распущенность… — Дон фыркнул. — А как же личные свободы? Все были довольны. Они же счастливы были побывать подо мной.
Бари поднял брови.
— Особенно дочь главы Совета, которую ты выкрал из-под венца.
— Да не спал я с ней! — возмутился Дон. — Подумаешь, вздремнули разок. Я же потом сам её привёз к застолью.
Бари расхохотался, вспомнив, как жених, у которого из-за волнения перегрелся эмоциональный модуль, увидев вернувшуюся невесту, бросился к ней, запутался в собственных ногах и, падая, стянул с неё белоснежную тогу.
— У тебя, брат, явные сексуальные отклонения.
— Сексуальным отклонением можно считать только отсутствие секса, — философски заметил Дон. — А не его избыток.
Он высунул длинный язык и быстро задвигал им, как ящерица.
Бари покачал головой.
— Ужин ещё не готов. Пойдём, покажу тебе наброски моих идей.
Лаборатория состояла из множества комнат: маленьких тёмных, с печами и дымоходами, и больших светлых. В одной из таких стоял подрамник с доской и огромный стол, заваленный рулонами ватмана.
Дон уставился на бумагу так, будто увидел динозавра.
— Ты что, решил реконструировать доисторическую эпоху? — пробормотал он. — Нормальные люди давно используют голографические проекторы и фотонные панели, где чертежи собираются сами — по мысли конструктора.
И всё же видеть живой, шершавый лист в мире, где проекты рождаются в биолюминесцентных матрицах, было не только странно, но и почему-то трогательно.
Дон разворачивал их один за другим, хмурясь всё сильнее.
— У тебя что, воображение совсем не работает?!
— Да не знаю! — вспылил Бари. — Я прикручивал головы к телам, прилаживал хвосты к попам, но всё выходит слишком… банально.
— Такие зеленокожие с огромной головой и чёрными глазами уже были. Кажется, их делали для Энцелады… или для кого-то рядом.
Дон отбросил один скетч на пол.
— А эти яйцеголовые со щупальцами вместо волос — это же проект для Хаумеи.
Он откинул ещё один лист и, увидев следующий, скривился.
— А это что за один сплошной мозг? Что ты собираешься запихнуть в этот бурдюк? Информацию со всей Вселенной? Так в нём ещё место останется.
Дон залился басовитым смехом.
Бари подошёл ближе, встав на цыпочки, чтобы заглянуть через плечо.
— Или вот ещё идея! — Дон стал серьёзен, но едва сдерживал смех. — Одна половина — для мышления, другая — для экскрементов. Обожрался, полный мозг дерьма, всё скапливается, а когда места нет — бух! И всё, тебя разорвало. Смерть.
— А что, идея! — Бари усмехнулся. — Не хочешь умереть раньше времени — не жри много. Ты бы в таком теле сдох на пятом году жизни.
Он залился смехом.
— Я не жирный, я сильный, — обиженно пробубнил Дон. — И вообще, творец должен быть добрым, а не подковырой вроде тебя. Ладно, другой вопрос: как эти жбанчики будут отличаться гендерно?
— Никак, — пожал плечами Бари.
Дон закашлялся, на лице проступил плохо скрываемый ужас.
— Я тушуюсь спросить… как они будут сношаться? Топтать друг друга и выносить мозг?
— Согласен, это не годится, — Бари выхватил эскиз и разорвал его.
Дон поднял другой лист.
— А это что за обесцвеченные участки льда?
— Микроорганизмы.
— Ты спятил?! Род создаёт очередной шедевр, а ты предлагаешь налёт на камне?
— Если параметры планеты потребуют, будут и пиявки, и инфузории, и летающие монстры. Вспомни Титан: гигантские медузы, поглощающие свет телом и всасывающие пищу огромным ртом. Отвратительные, склизкие создания.
Бари поморщился.
— А для земноводных правило одно: на планетах с мощной гравитацией — приземлённые, мускулистые. На маленьких — высокие и худощавые.
— Ты специалист, тебе виднее, — Дон не стал спорить. — В конце концов, набросай список того, что должно быть в обитателе, а потом методом тыка присоединяй разные части.
— Метод дилетанта, — фыркнул Бари.
— Я просто ожидал чего-то такого, от чего у меня заноет в чреслах от желания.
— Тебя ничто не изменит! — рассмеялся конструктор.
И вдруг взгляд Дона зацепился за карандашный скетч на дальнем краю стола. Он обошёл стол, насвистывая детскую мелодию, и поднял рисунок.
На него смотрели большие выразительные женские глаза. Пухлые губы улыбались мягко и тепло. Дон вздохнул — портрет был удивительно похож на девушку, которую он видел у дома Шерифа.
— Почему бы тебе не сделать обитателей похожими на нас? Ты же всегда говорил, что творения — На-Род — должны быть равны Избранным. Так пусть хотя бы внешне будут похожи на нас.
В глазах Бари вспыхнул интерес, но он отмахнулся:
— Никто этого не поймёт. Особенно Род. Все ждут от меня чего-то небывалого.
— Род? — Дон усмехнулся. — Во-первых, он всех любит. Во-вторых, он не сильно напрягался с новой планетой: она — копия Антихтона, только по другую сторону от Сола. Ты видел параметры. Может, это замысел Родника Вселенной. А может, у него просто вдохновение кончилось. Но у тебя есть шанс тоже ничего не выдумывать — создать то, что уже работает.
Бари пожал плечами, но в его взгляде мелькнуло напряжение.
Мыслительное поле внутри него уже приняло семя идеи. И генератор, скрытый глубоко в его сущности, запустился, раскручиваясь до полной мощности…
…По старинке в доме Бари было принято есть лёжа. В трапезной стояли три лежака, окружавшие с трёх сторон небольшой столик для блюд и напитков.
Дон, входя в комнату, вытянул шею, словно гусь, пытаясь разглядеть яства. По мере приближения к столу его лицо мрачнело.
— Ты хочешь, чтобы я сдох с голоду, — наконец констатировал он, разваливаясь на ложе. — Всем на Тильбюри известно, что ты ценитель всякой низкокалорийной экзотики, но я предпочитаю пищу с нормальным содержанием питательных веществ.
— Во-первых, — начал Бари, накладывая в тарелку из красной глины спиральные листья ламинарии, три протеиновые жемчужины и пару гравитационных яиц, — я тебя сегодня не ждал. А во-вторых, это только закуска. Позже подадут кашу из ферментированной спельты с биокультиватом.
Дон взял тарелку и, рассматривая её со всех сторон, язвительно сказал:
— В мире, где у всех нанопосуда и самонагревающиеся чаши, только ты можешь жрать из музейного экспоната. Ты бы ещё каменную миску выдолбил. Бумага, глина, старый авто… Ты живёшь в прошлом, брат.
Бари лишь пожал плечами, как будто это было его осознанное кредо.
— Короче, быть мне сегодня голодным, — закатив глаза, проворчал Дон. — Ну, я хоть надеюсь, танцовщицы будут?
Бари рассмеялся.
— Ты неисправим. — Он обернулся к двери: — Принеси моему брату колбаски в белом соусе, бобы и свиное вымя. Настоящее.
Дон поперхнулся:
— Настоящее?! Ты в своём уме? Натурал сейчас стоит дороже, чем мой годовой бюджет на лабораторию! Ты специально разоряешь себя ради этих твоих старомодных заморочек?
Бари пожал плечами.
— И кашу не забудь, — весело крикнул Дон роботу, хватая тарелку с закусками.
Где-то заиграла музыка, и в комнату, словно две бабочки, впорхнули танцовщицы в коротких газовых юбках. Кожа одной была белой, как алебастр, другая — цвета молочного шоколада. Высоко подняв головы и расправив плечи, они выставили грудь вперёд, делая розовые соски центром внимания.
Алые губы были чуть приоткрыты, придавая им страстность. Девушки медленно вращали бёдрами под музыку, проводили руками по телу — от бёдер к животу, от живота к груди. Затем резко отвернулись и застыли.
У Дона, который в этот момент жевал колбаску, на лице застыло разочарование. Он уже открыл рот, чтобы выразить недовольство, как танцовщицы нагнулись, поддели юбки большими пальцами и, прогнувшись, позволили лёгкой ткани упасть на пол, оголив упругие ягодицы. Дон удовлетворённо причмокнул.
Танец продолжился уже лицом к зрителям. Одна из девушек подняла руки к голове, вытянула из волос заколку, и пряди каскадом упали ей на спину. Она облизнула пухлые губы, и главный океанолог почувствовал лёгкое покалывание в паху. Он бросил взгляд на брата.
Бари, развалившись на ложе, не отрывал глаз от «молочного шоколада». Девушка, закрыв глаза и подняв голову к потолку, ласкала свою грудь, всем видом показывая, как ей это нравится. Потом её взгляд остановился на хозяине.
Он едва заметно качнул головой в сторону брата — знак присоединиться к блондинке, уже устроившейся на коленях Дона и закрывавшей ему весь обзор, периодически тыкая сосками в нос и глаза.
Бари оставил брата на растерзание танцовщиц и отправился к себе в спальню.
3
На следующий день Бари чувствовал себя как выжатый лимон. Он всю ночь не мог сомкнуть глаз, обдумывая предложение брата и перебирая в голове всё новые образы обитателей новой планеты.
Под утро он всё-таки поднялся и пошёл в лабораторию. Выразив идеи на бумаге, он наконец уснул в кресле — но сон оказался не отдыхом, а продолжением мучений.
Лилис пришла к нему во сне — не как случайная знакомая, а как нечто неизбежное.
Она стояла так близко, что он чувствовал тепло её дыхания на своей шее. Её волосы мягко касались его лица, будто живые. Она улыбалась той самой тихой, тёплой улыбкой, что он видел у дома Шерифа, но во сне она была глубже, почти зовущей.
Её губы едва касались его кожи — не поцелуй, а предвкушение. От этого лёгкого прикосновения по его телу пробегала дрожь, будто внутри него кто-то включал давно забытый механизм.
Её пальцы скользили по его груди, оставляя горячие следы, и чем ближе она была, тем сильнее в нём нарастало странное, почти болезненное напряжение — будто в глубине сознания расправляло крылья что-то, что он не мог назвать.
Он проснулся резко, с тяжестью в паху и измождённым лицом, чувствуя, что сон был не просто фантазией, а чем-то большим.
К своему удивлению, он застал брата в трапезной — тот бодро поедал сырно-медовые лепёшки и оставшиеся с ужина колбаски. Дон выглядел свежим, как огурчик. Увидев брата, он усмехнулся:
— А ты что, «шоколад» не любишь?
— Я не ем сладкое, — пробормотал Бари, не понимая, к чему вопрос, и, закрыв глаза, зажал переносицу пальцами.
— Зачем тогда держишь девицу? — искренне удивился Дон.
— Ааа, ты об этом. Она для дорогих гостей, — вымученно фыркнул Бари.
— А ты чем занимался? Выглядишь как потасканный, стоптанный ботинок.
— Не мог уснуть вчера.
— Чтобы заснуть, надо считать овец. Хороший способ, если ты не параноик. Я как-то одной недосчитался и всю ночь глаз не сомкнул — думал, что где-то рядом волк.
Его дробный бас раскатился по комнате.
Бари подошёл к столу, намазал лепёшку мягкой сырной массой с чесноком и зеленью и, прожевав, кивнул брату следовать за ним.
— Это будет Homo quadratus! — выдохнул Бари, едва переступив порог лаборатории. В его голосе звучал не просто восторг — почти священный трепет.
Он подошёл к деревянному держателю и резким движением провернул закреплённую на нём панель.
Но главное было не в жесте — а в нём самом: глаза блестели, дыхание было частым, будто внутри него работал какой-то скрытый механизм, раскрученный до предела.
— Я не спал всю ночь, — сказал он, хотя это было видно и без слов. — И вдруг… всё сложилось. Как будто кто-то взял и соединил линии за меня.
Он показал рисунок.
Взору Дона предстал Избранный — но не обычный. Фигура была вписана одновременно в круг и квадрат, в двух наложенных позах, с треугольником и пятиконечной звездой поверх туловища.
Идеальная вселенская пропорция.
Фигура была не просто красива — математически неизбежна.
Круг, квадрат, треугольник, пятиконечная звезда — всё сходилось в одной точке, в одном теле, в одном образе.
Дон смотрел, не мигая.
— Это… — он сглотнул. — Это будто сама Вселенная подсказала тебе.
Бари не ответил.
Он стоял неподвижно, но внутри него всё гудело — как будто в глубине сознания вращался огромный механизм, который он не мог остановить.
— Его тело будет микрокосмом, — тихо сказал он. — Земля, вода, воздух, огонь. Всё в равновесии. Всё в гармонии.
Дон подошёл ближе, разглядывая.
— Это гениально! Полная гармония Вселенной. Символ симметрии мироздания. Это лучшее, что я видел. Да, думаю, это лучший проект со времён сотворения Соляриса.
Бари стоял, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, едва сдерживая улыбку.
Дон одобрительно кивал.
— Ладно. Я к Роду, а потом в Пантеон, — наконец, игриво произнёс Бари. — А ты распоряжайся здесь как у себя.
И, прихватив рисунок, он покинул лабораторию.
Дон проводил его взглядом и пробурчал:
— К Роду… Да ему, скорее всего, нет до нас дела. Забацал себе помощников в виде Избранных — вот мы и варимся в собственном соку. Напортачил — отвечай сам. Не припомню, чтобы он кому-то помог. А ещё считает всех своими детьми.
…У Бари было двоякое чувство. Он был в предвкушении встречи с Великим Родником Мироздания.
С одной стороны — душевный подъём, лёгкое головокружение от честолюбия и надежды, что его проект будет одобрен. С другой — странное, непривычное волнение, которого он никогда прежде не испытывал.
Это была смесь страха и растущей тревоги, энтузиазма и внутреннего дрожания. У него сосало под ложечкой, и он не мог понять: это предчувствие беды или те самые порхающие бабочки, что появляются перед победой.
Он быстро нашёл извилистую тропинку, уходящую в горное ущелье.
Он шёл в Храм Рода.
Это не был храм в привычном смысле. Не святилище, не алтарь, не место поклонения.
«Храмом Рода» называли хрустальную пещеру — живое творение, в котором сама природа будто хранила память о рождении мира.
Каждый, кто входил туда, замирал перед её ослепительной красотой и первозданной мощью. Пещера напоминала о хаосе начала времён, когда ледяные осколки сталкивались с огнём, рождая новую космическую систему.
Пройдя длинную галерею, Бари оказался в огромной зале.
Стены были покрыты кристаллами арагонита и кальцита — белыми, розовыми, коричневыми. Они мерцали в отражённом свете, создавая ослепительный, почти нереальный эффект.
Кристаллы образовывали причудливые фигуры — будто застывшие мысли, отпечатки голосов, следы тех, кто когда-то здесь был.
Из преданий Бари знал: пещерные кристаллы сохраняют образы и голоса. Возможно, эта игра света и тени и была их эхом.
Он ждал Рода.
Сначала его раздражало отсутствие хозяина мироздания, но постепенно воображение включилось в какой-то бессознательный процесс.
Хрусталь вспыхнул мягким золотистым светом, и пространство вокруг наполнилось тихим, глубоким гулом — не звуком, а вибрацией мысли.
Вдруг ему показалось, что по стене и потолку проскользнула дымчатая тень…
И тогда он услышал голос.
Не ушами — глубже.
— Вселенная… Она потрясающая и единственная.
Её нельзя сравнить ни с чем. Она — система систем, замкнутая в себе, самодостаточная.
В ней теряют смысл такие слова, как масса, форма, размер.
В ней есть всё: галактики и квазары, тёмная материя и космические лучи, межзвёздный газ и звёздные скопления, сверхмассивные чёрные дыры и чёрные дыры звёздной массы…
Свет в стенах начал складываться в образы. И Бари увидел маленькую галактику — тусклую, старую, будто выгоревшую изнутри.
— Это был Кракен, — продолжал голос. — Мой дом.
Стареющие звёзды Кракена мерцали бледно-жёлтым и красноватым светом. Они выглядели так, будто выжгли свои внутренние слои и обнажили горячие ядра. В этой галактике не было ярких голубых гигантов — только усталость, только тишина.
— Я знал, что Кракен поглощает тёмная материя. Что его тянет к себе неумолимый голод соседнего объекта.
Может быть, это была сверхмассивная чёрная дыра.
А может — молодая галактика, жадный галактический отрок, расширяющий свои владения.
Таков закон: сильный поглощает слабого.
Хрусталь вокруг Бари потемнел, будто вспоминая ту тьму.
— Но я не хотел быть слабым.
Не хотел быть тем, кого можно стереть космической пылью.
Я не стал ждать, пока юный пожиратель разорвёт Кракен.
Где-то глубоко во мне оставалась надежда, что за этой тьмой есть свет.
Перед Бари возник образ корабля — баранкообразного, стремительного, летящего сквозь хаотичные облака газа и пыли.
— Я искал порядок.
Даже в хаосе.
Даже в чёрной дыре есть структура, пусть примитивная, но понятная.
А Кракен… Кракен был прекрасен.
Но он умирал.
И я должен был найти место для нового проекта.
Свет в стенах стал ярче. Перед Бари открылась серебристая туманная полоса — рваная, как разлитое молоко.
— И тогда я увидел её.
Реку света.
Границу между Туманом и Огнём.
Хрусталь ожил, показывая мыслеформы Рода:
ледяные потоки, несущиеся в сторону раскалённого чертога;
искры, смешивающиеся с тающим льдом;
огненные звёзды, скручивающиеся в спираль;
туман, камни, пламя — всё вращалось, сталкивалось, рождало новое тело.
— Так появилась Первооснова. Я назвал её Сол.
И создал вокруг неё систему.
Солярис.
Свет погас так же внезапно, как вспыхнул.
И в тишине пещеры голос произнёс последнее:
— Я — Род.
Вседержитель.
Родник Мироздания.
И теперь ты знаешь, откуда всё началось.
Бари не отрывал взгляда от голографических проекций и слушал голос Рода так внимательно, будто тот раскрывал саму ткань мироздания.
Свет в стенах пещеры медленно угасал, образы растворялись, как туман на ветру. И тогда голос Рода стал ближе, тише — почти реально живым.
— Теперь ты видел начало, Бари.
Но я не показывал тебе прошлое ради прошлого.
Я показывал тебе путь. Тот, который привёл меня сюда… и тот, который привёл сюда тебя.
Хрусталь дрогнул, будто подтверждая его слова.
— Миры рождаются и умирают.
Галактики вспыхивают и гаснут.
Даже я — лишь часть этого цикла.
Но есть моменты, когда Вселенная требует вмешательства.
Когда порядок должен быть восстановлен.
Когда кто-то должен сделать шаг туда, куда не ступал никто.
Бари почувствовал, как воздух вокруг стал плотнее, будто сам мир слушал.
— Ты здесь не случайно.
Ты — не наблюдатель.
Ты — продолжение моего выбора. Того выбора, который я сделал, когда покинул Кракен.
Повисла тишина. Глубокая, как межзвёздная пустота.
— Я создал Солярис, чтобы дать шанс. Теперь этот шанс — в твоих руках. Ты пришёл сюда, потому что настало время узнать, что именно ты должен сделать.
Свет в стенах вспыхнул снова — мягко, как дыхание.
— Слушай внимательно, Бари. С этого момента начинается не моя история.
Твоя.
— Многие думают, что я слишком занят, и мне нет дела до вас.
Но я создал Избранных не только для помощи. Я создал вас для общения. Сейчас ты чувствуешь пустоту —
от страха, что твой проект будет недостаточно хорош;
от тяжести сомнений;
от томления к женщине, которая, как ты думаешь, будет мешать тебе в работе.
Бари чуть не поперхнулся. Род озвучил то, что он скрывал даже от самого себя. У него возникло острое, почти болезненное ощущение, что Род знает его глубже, чем он сам.
— Но скоро каждая клеточка твоего тела и души будет наполнена верой в себя, — продолжал Род. — Важно не то, что ты делаешь, а с каким сердцем ты это делаешь.
— Я… не уверен, что справлюсь, — прошептал Бари, скорее себе, чем Роду.
— Это хорошо. Сомнение — путь к пониманию. Уверенность в собственной непогрешимости — путь в тупик. Ты должен научиться слушать себя. Слышать мироздание, но сохранять свой взгляд. Тогда у тебя всё получится. Тогда ты обретёшь силу и веру.
Бари сглотнул.
— Возможно, созданный мной обитатель не будет идеальным. И я переживаю за это.
— Тебе не за что переживать. Никто никогда не видел нового обитателя Голубого Марбла. Его образ пройдёт через твою личность. Именно это придаст ему оригинальность и ту самую соль, что отличит его от всех других.
— Если у меня появятся вопросы… как я смогу связаться с тобой?
— Нет нужды приходить сюда каждый раз. Я не только здесь. Я везде. Ты научишься ощущать моё присутствие. Тебе лишь нужно мысленно обратиться ко мне — и ответ придёт. Опусти ум в область сердца. Следи, чтобы оно оставалось в мирном состоянии.
Бари покидал Храм с совершенно иными переживаниями, чем те, с которыми пришёл. Внутри него будто сместился центр тяжести.
Он обрёл множество новых задач, новых направлений, новых смыслов — но странным образом это не давило, а, наоборот, придавало сил.
Он чувствовал, что все эти трудозатраты будут компенсированы не материальными благами, которыми он и так владел, а чем-то куда более тонким: особым внутренним настроем, новой тональностью восприятия, при которой весь мир начинает выглядеть иначе.
И ещё — его удивляло, что Род не попросил показать эскиз. Это было похоже на доверие. Но вместе с доверием пришла и ответственность, тяжёлая, но светлая.
Он шёл в Пантеон, и с каждым шагом ощущал, как меняется ритм его сердца.
Будто мир вокруг него расцветал, становился ярче, живее, объёмнее.
Даже воздух казался другим — прозрачнее, насыщеннее.
Он знал: что бы ни случилось с проектом, он может рассчитывать на Рода.
И от этой уверенности внутри него расправлялось что-то тёплое, тихое, почти детское.
