- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Наталья Подойницына Счастье рядом
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Этот короткий, путаный вечерний разговор стал для неё настоящим глотком свежего воздуха. Мир вокруг, ещё час назад казавшийся беспросветно серым, мгновенно обрёл свои привычные, тёплые краски. Люба улыбнулась и посмотрела вниз.
На маленьком столике уже вовсю кипела дорожная жизнь. Бабушка Нюра, пухленькая и улыбчивая, раскладывала продукты на столе, дед Егор — сухонький, подтянутый, с невероятно живыми, молодыми глазами — споро нарезал ароматный ржаной хлеб.
— Ну чего ты там притаилась, спускайся к нам, красавица! — радушно окликнул Любу старик, заметив её движение. — Вместе-то веселей ужинать.
Люба легко слезла вниз, достала из своей сумки скромные домашние припасы — пирожки с капустой, пакет шоколадных конфет — и без тени смущения выложила на стол, в общее дорожное «братство».
— Ох, да у вас тут не ужин, а целый пир! — искренне улыбнулась она, разглядывая завёрнутую в фольгу жареную курочку, крутые яйца, домашние соленья и маленькую баночку янтарного мёда.
— В дороге, милая, как на войне — подкрепляться надо вовремя, — добродушно пошутила баба Нюра, положив для неё на пластиковую тарелку сочную куриную ножку.
За неторопливым ужином под стук колёс незаметно раскрылись и причины путешествия попутчиков. Дед Егор с супругой держали путь в Крым на свадьбу любимого внука — сына их единственной дочери, которая когда-то «вышла замуж за военного и укатила с ним в Севастополь». Правда, сначала старикам предстояло сделать остановку у родни в Симферополе. Их совместная семейная история напоминала Любе могучий вековой дуб — с глубокими, уходящими в самую толщу земли корнями и заметными шрамами от пережитых жизненных бурь. Они то и дело ласково перебивали друг друга, спорили, дополняли рассказ деталями, но главное крылось в их молчаливом согласии и одобрении. То, как они говорили и слушали, дышало той самой абсолютной «тихой гаванью», о существовании которой Люба в своей вечной домашней суете напрочь позабыла. Её собственные родители ушли из жизни слишком рано, и сейчас, глядя на этих добродушных стариков, она ловила себя на острой, но удивительно светлой и чистой зависти к их мудрому взаимопониманию.
Молчаливая девушка в очках, которую звали Викой, оказалась студенткой престижного столичного вуза. Умная, сдержанная и не по-детски спокойная, она экстренно ехала к тяжело больной матери. В её рассказе сквозило глубокое, взрослое чувство дочернего долга. Она лишь коротко изложила свою ситуацию и, не желая сгущать краски, деликатно перевела общую беседу на тему медицины, заметив с грустной улыбкой, что болеть в наше время — слишком дорогое удовольствие.
Нужно было и Любе что-то рассказать о себе, поделиться в ответ своей историей. Но о чём она могла поведать этим чужим, пусть и таким добрым людям? О том, как после кулинарного училища и скорого переезда к мужу в Солнечное устроилась поварихой в поселковую столовую? О том, как заработала межпозвоночную грыжу от постоянного ношения тяжеленных баков с супом? А потом была сложная операция и непреклонный, суровый приговор мужа: «Всё, Люба. Хватит. Наработалась. Дел и дома хватает».
С тех самых пор её личная вселенная незаметно сузилась до размеров забора вокруг дома и огородных грядок.
«Может, я и растолстела-то вовсе не от пирогов, а от этой… нереализованности? — впервые в жизни чётко, с пугающей ясностью подумала она, глядя на увлечённо рассказывающую о международном праве Вику. — От непреходящего чувства, что настоящая, яркая жизнь шумит где-то там, за запотевшим окном моей кухни. И единственное, что прибывает взамен потерянных лет, — это лишний вес да чувство, что жизнь проходит мимо…»
Вслух же Люба лишь смущённо произнесла:
— Да у меня… всё как у всех, рассказывать особо нечего. Семья, дети подрастают. А сейчас еду к младшей сестре в Феодосию. Давно не виделись, соскучились друг по другу.
И именно в этот момент, произнося дежурные слова, она вдруг отчётливо осознала: она спешит на юг вовсе не для того, чтобы просто «встретиться с беззаботным детством и окунуться в тёплые воспоминания». Она едет на родину, чтобы во что бы то ни стало отыскать свой собственный, давным-давно потерянный вкус к жизни. И её первая, самая важная встреча на этом пути уже состоялась — прямо там, на перроне, с той одинокой, испуганной девочкой, которая, словно безжалостное зеркало, отразила Любину собственную внутреннюю потерянность и её затаённый, голодный плач по простой человеческой радости.
Поезд упрямо нёс её сквозь глухую мартовскую ночь. Но теперь Люба не чувствовала себя бесконечно одинокой в этой вселенной. Рядом уютно, по-домашнему похрапывал дед Егор, на соседней полке тихо, вполголоса перешёптывались баба Нюра и Вика, боясь ненароком потревожить чужой сон. Люба лежала в темноте, чутко прислушиваясь к стуку колёс и этим бережным, чужим голосам. И это простое, бескорыстное человеческое участие было ей сейчас нужно больше всего на свете — как самый первый, робкий шаг к чему-то новому и очень важному.
Глава 4. Бремя воспоминаний
Предрассветный сумрачный свет размывал очертания незнакомого пригорода за вагонным стеклом. К Симферополю поезд подходил неспешно, лениво, словно давая время просыпающимся пассажирам перед неизбежной суетой. Любаша лежала на верхней полке и не торопилась спускаться. Тело после долгой дороги казалось тяжёлым и ватным, а мысли роились беспорядочные, унылые и тревожные.
Она прикрыла глаза, и неожиданно на неё обрушилось то самое воспоминание, которое она хотела забыть. Это была не просто картинка из прошлого — вместе с ней пришла целая гамма чувств: удушливый стыд и беспомощность.
Всё случилось восемь лет назад, когда Люба с семьёй без предупреждения, неожиданным сюрпризом, заявилась к сестре в Крым.
Июнь. Душный полдень. Лестничная клетка старого отчего дома в Феодосии.
Вместо радостных слёз и сестринских объятий их встретил истеричный, срывающийся женский крик, намертво заглушаемый хриплым матом пьяного Анькиного мужа. Входная дверь в квартиру была распахнута настежь, и на лестничную площадку с грохотом вылетали ботинки, наспех завязанные узлы с одеждой, коробки и старый чемодан. Анютка, в порванном на плече домашнем халате, с лицом, искажённым животной яростью, швыряла вещи Василия на бетонный пол. А тот, багровый, с налитыми кровью глазами, с размаху бил кулаком по стене и орал, обещая «убить стерву».
Дети — четырнадцатилетний Женя и маленькая Алёнка на руках у Любы — испуганно прижались к родителям. Иван, мгновенно побледнев, решительно шагнул вперёд, заслонив семью широкой спиной от летящего хлама и чужого безумия.
«Мы, кажется, не вовремя…» — прошептала тогда похолодевшими губами Люба, чувствуя, как земля буквально уходит из-под ног. Их «счастливый сюрприз» в один миг обернулся грязным, жестоким спектаклем, в который они вломились непрошеными и нелепыми зрителями.
Позже были горькие слёзы Ани на тесной кухне, её бессвязное, страшное бормотание о побоях, огромных долгах и жизни, которая окончательно рассыпалась в прах. Были неуклюжие попытки утешения, остывающий чай и привезённый гостями праздничный торт, к которому никто не притронулся. Напуганные дети сидели за столом тише воды, ниже травы, просто не зная, как себя вести. Иван тогда проявил мужскую твёрдость: увёл буянившего зятя под руку, посадил в такси и отправил к его матери в деревню за сто километров. Но всю последующую неделю их вымученного отпуска в квартире у сестры незримо висело тяжёлое, невысказанное: «Ну зачем вы приехали именно сейчас? Чтобы увидеть весь этот позор?»
Тогда, восемь лет назад, Любаша вернулась домой с обидой. Она была искренне зла на сестру за то, что та разрушила её ожидания о красивом семейном отдыхе на море. За то, что бесцеремонно вывалила наружу грязную изнанку жизни, которую сама Люба в своём Солнечном так тщательно прикрывала сытыми пирогами и накрахмаленными занавесками. Да ещё и детей перепугали… Та долгожданная неделя отдыха на юге оказалась полностью отравлена.
И только теперь, спустя годы, лёжа на полке, Люба с горечью осознавала собственную душевную чёрствость, неумение сопереживать родной сестре. Как же трудно порой примерить на себя чужую, истерзанную жизнь, пускай даже это жизнь близкого человека…
Но была ещё одна причина — глубокая и застарелая обида. Из-за квартиры. Просторной, светлой трёхкомнатной квартиры недалеко от набережной. Родительской. Той самой, где прошло её детство. Люба искренне считала это жильё и своим тоже — по праву старшей, по праву трудяги, которая с малых лет работала на огородных грядках и без устали помогала маме таскать овощи на городской рынок. По негласному закону первородства она считала квартиру своей.
Но родители, стремительно и страшно уходившие из жизни один за другим во время свирепой эпидемии, рассудили иначе. Оставили младшей. Анютке. Отцовский вердикт тогда прозвучал коротко: «Ты, Любаша, уже устроена, замужем, при мужнином доме в Солнечном. А сестра твоя ещё несовершеннолетняя, ей нужнее». Логично? Да. Но от этого решения было бесконечно больно.
Умом Люба всё прекрасно понимала. А вот упрямым сердцем — нет. Сердце ревниво берегло эту обиду, как пушкинский скупой рыцарь своё золото в подвалах, и время от времени бережно перебирало её по крупицам, пестуя собственную боль. В этот чёрный список под названием «Несправедливость» со временем попадало абсолютно всё: и крымская квартира, и непонимание мужа с его побегами на рыбалку, и её собственное располневшее отражение в зеркале, смотреть на которое с каждым годом становилось всё невыносимее.
А ровно год назад раздался неожиданный звонок. Люба до сих пор помнила Анькин радостный голос, которого не слышала целую вечность: «Люб, а я с Васькой развелась! И представляешь, встретила человека… Сергея. Он такой… интеллигентный. Умница, и при деньгах, и красавец…» В трубке звенела непривычная, хрустальная лёгкость, девичья наивность.
Любаша тогда моментально сжалась в комок и насторожилась. В истории её младшей сестры, которой катастрофически не везло с мужчинами, слова «красивый и богатый» прозвучали как смертный приговор. Люба тут же нарисовала в воображении лощёного, циничного афериста, который легко обведёт вокруг пальца доверчивую Анюту и отберёт единственное, что у той было, — родительские квадратные метры у моря. Но как было крикнуть через тысячи километров: «Одумайся, дура!» — после долгих лет ледяного молчания и затаённых обид? Этот подспудный, изматывающий страх за сестру стал ещё одной причиной, заставившей её сорваться, чтобы поговорить с Аней.
— Люба! Ты спишь, что ли? Просыпайся, красавица, приехали! — снизу донёсся бодрый, хрипловатый голос деда Егора.
Любаша вздрогнула, прогоняя нахлынувшие воспоминания. Натянув на лицо приветливую улыбку, спустилась с верхней полки.
В купе уже царила весёлая и сумбурная суета. Поезд плавно притормаживал, за окном плыли серые перроны симферопольского вокзала. Баба Нюра аккуратно завязывала концы нарядного платка, а студентка Вика сосредоточенно укладывала свои вещи в глубокий походный рюкзак.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
