Наталья Глушаева Хранитель Баланса

Энергия вокруг взорвалась ответной волной – свет и тьма сплелись в яростный вихрь, едва не разрушив энергетический купол, что сдерживал коллапс мира. Камни под ногами треснули, воздух наполнился запахом чего-то горелого.

Омен зажмурился, пытаясь собраться, но не мог. Он видел – не глазами, не через пространство и расстояние. Он чувствовал через связь, что была между ними с самого начала. Её сердце слабеет, удары становятся всё реже, всё тише. Её душа колеблется на грани между мирами, готовая соскользнуть в темноту, из которой нет возврата.

Я должен идти. Немедленно.

– Нет, – прошептал он сам себе, сжимая кулаки до крови. – Если я уйду сейчас... Варгон и Ксерон не выдержат. Этот мир погибнет. Миллионы душ исчезнут.

Он попытался вложить в потоки энергии ещё больше силы, ускорить процесс заживления разлома, закончить быстрее, чтобы успеть к ней. Тело выгнулось дугой, на коже появились светящиеся следы, похожие на трещины, будто он сам начинал раскалываться изнутри. Каждое дыхание давалось с болью, каждый удар сердца отзывался эхом в висках, но он продолжал, не позволяя себе остановиться.

– Ты сгораешь, – сказал Варгон, и в его обычно твёрдом голосе проскользнуло что-то похожее на страх. – Прекрати, брат. Ты убьёшь себя.

– Я не могу остановиться, – голос Омена стал хриплым, надломленным. – Она уходит. Я чувствую. Она уходит, и я ничего не могу сделать.

Связь между ними слабела с каждой секундой, становилась всё тоньше, призрачнее, как нить, готовая оборваться от малейшего напряжения. И Омен знал – знал с абсолютной ясностью – что если эта нить оборвётся окончательно, он никогда не сможет её найти. Она уйдёт туда, куда даже боги не могут последовать.

– Омен! – крикнул Варгон ещё громче, пытаясь достучаться до него. – Если отдашь ещё больше силы, ты сгинешь сам!

– Пусть, – прошептал Омен, и в этом слове была вся его боль, всё его отчаяние. – Пусть я сгорю. Если это спасёт её. Если это даст ей хоть один шанс.

Он вбил руки глубже в пульсирующую трещину, игнорируя боль, что жгла до костей, вливая туда всё, что у него оставалось. Каждую каплю силы, каждую частицу своего существа – всё в залатывание этого проклятого разлома. Свет, исходящий от него, стал настолько ярким, что Варгон и Ксерон закрыли глаза, не в силах смотреть.

И когда казалось, что Омен не выдержит, над ними вдруг разверзлось небо.

Из портала, сияющего всеми цветами спектра, вышли остальные члены Совета Семи. Асторон шёл первым, за ним – Нерак, Рогул, и даже Мордаг.

– Мы пришли, брат, – произнёс Асторон, шагая прямо в бурю, не обращая внимания на вихри энергии, что могли разорвать его на части. – Ты слишком долго держал это в одиночку.

– Нам хватит общей силы, – добавил Нерак, вставая рядом с Варгоном. – Иди. Мы закончим здесь.

Омен поднял взгляд, и братья увидели в нём такую боль и отчаяние, что даже видевшие падение миров отвели глаза.

Омен медленно опустил руки, отпуская потоки энергии. Его тело дрожало от усталости, от перенапряжения, от страха за неё.

– Спасибо, – прошептал он.

И, не оборачиваясь, шагнул в разлом пространства, растворяясь в свете.

Больница. Земля. Отделение реанимации.

Воздух в коридорах был пронзительно неприятным – одновременно стерильным и затхлым, как будто жизнь и смерть смешались здесь в равных пропорциях. Химозный аромат дезинфицирующих средств бил в нос, смешиваясь с терпким запахом лекарств и чего-то ещё, чего Омен не мог определить – может быть, это был запах страха, что пропитал эти стены за годы. Белый свет люминесцентных ламп бил в глаза, создавая ощущение нереальности происходящего.

По динамикам равнодушно звучал женский голос: «Операционная номер два, готовьте оборудование. Повторяю: операционная номер два».

Омен материализовался прямо в коридоре, не заботясь о том, кто может увидеть. Он бежал, толкая двери, не обращая внимания на крики персонала, на попытки его остановить, чувствуя слабый пульс её жизни, что был почти неразличим.

Ворвался в палату интенсивной терапии как ураган, сметая всё на своём пути.

– Сэр! Вы не можете здесь находиться! – кричала медсестра, пытаясь преградить ему путь.

Но Омен не слышал её. Не слышал ничего, кроме монотонного писка монитора, что вёл линию её жизни – слабую, прерывистую, но всё ещё пульсирующую, всё ещё цепляющуюся за существование.

Омен опустился на колени рядом с кроватью, не чувствуя пола под коленями. Он взял её руку – такую маленькую, такую холодную в его ладони – и на секунду, всего на одну драгоценную секунду, ощутил, что она всё ещё здесь. Что связь не оборвалась окончательно. Что есть ещё шанс.

– Нэтали, – прошептал он, и голос его сломался на её имени. – Моя Нэтали... пожалуйста, вернись.

Слёзы потекли по его щекам – настоящие, впервые за всю его бесконечную вечность. Иногда даже бог не может вдохнуть вместо того, кого любит. И вся сила вселенной не стоит одного человеческого сердцебиения.

Омен пытался вложить в Нэтали свою силу, отдать ей всё, что у него оставалось после битвы за мир. Касался её лба, её груди, шептал заклинания исцеления, что знал тысячелетиями. Звал её по имени снова и снова, вкладывая в каждое слово всю свою любовь, всю свою волю, всё своё отчаяние.

Но она не отзывалась. Не слышала. Не могла услышать.

Монитор продолжал своё монотонное пиканье, безразличный к его мольбам.

– Я залечивал раны в ткани мироздания, – прошептал он в тишину палаты, – но не могу залечить твою. Я спасал умирающие миры, но не могу спасти тебя. Я бог, но я... я бессилен.

И в этот момент весь мир стал тишиной. Потому что даже вечность не знает, что сказать божеству, чья сила и могущество ничего не стоят перед хрупкостью одной человеческой жизни.

За окном палаты занималась заря, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Новый день приходил в мир, совершенно не зная о том, что в одной маленькой больничной палате бог держал за руку умирающую смертную и молился тем силам, в которые даже не верил, чтобы она осталась с ним.

Просто осталась.

***

Здесь не было цвета, не было формы, не было времени в привычном понимании. Было только ничто, растянутое до бесконечности.

Нэтали летела сквозь это ничто – или, может быть, падала, она не могла определить разницу в месте, где не существовало ни верха, ни низа, ни направления. Не было даже ощущения собственного тела, только сознание, отделённое от всего материального, дрейфующее в океане небытия.

Сначала она кричала: от страха, отчаяния, желания зацепиться хоть за что-то знакомое.

– Омен!

Голос её растворился в пустоте, не отозвавшись даже эхом. Словно само это место отвергало его имя, стирало из своей памяти прежде, чем звук успевал родиться.

Темнота, окружавшая её, была не просто чёрной. Она была плотной, вязкой, с собственным сознанием, собственной волей. Она обволакивала Нэтали, как чёрный шёлк, настойчиво проникая в каждую трещину её существа.

Нэтали попыталась закричать снова, но звука по-прежнему не было. Вместо него появились световые вспышки – внезапные, яркие, как молнии в ночном небе. Они мелькали перед её внутренним взором, разрывая темноту на мгновения, и в каждой вспышке она видела отблески своей жизни, воспоминания, что всплывали из глубин памяти.

Выпускной вечер. Она видела себя семнадцатилетней, стоящей у окна в платье, которое казалось ей тогда верхом элегантности. Она смотрела на звёзды над головой, такие яркие, такие далёкие, и шептала слова, что казались ей тогда самой смелой мечтой: «Хочу увидеть мир. Весь мир».

– И увидишь, – сказала тогда мама, подойдя сзади и нежно поправляя ей выбившийся локон. – Только пообещай мне, что не потеряешь себя среди всех этих чужих миров.

Песочница во дворе старого дома. Красное пластиковое ведёрко, самое ценное сокровище в мире. Мама рядом – молодая, смеющаяся, с распущенными волосами. Солнце бьёт в глаза, и кажется, что так будет всегда.

А потом картина сдвинулась. Те же люди. Та же комната. Но они стоят спиной друг к другу, чужие. Мир между ними треснул – тихо, без крика. И эта трещина уже никогда не зажила.

Вспышки рвались одна за другой – жизнь. Настоящая. Её.

Свет вспыхнул ярче всех предыдущих раз, ослепительный, почти болезненный, а потом погас окончательно, оставив после себя темноту ещё более глубокую.

Теперь было только падение. Бесконечное, монотонное, лишённое всякой надежды на дно, потому что дна здесь не существовало. Тишина больше не пугала Нэтали. Она обволакивала её, звала в сон, обещала покой, избавление от всех страхов, от всей боли. Может быть, стоило просто отпустить – перестать цепляться за то, что уже не вернуть?

И в тот самый момент, когда Нэтали почти решилась сдаться, кто-то поймал её.

Тепло хлынуло откуда-то снаружи – мягкое, обволакивающее, невероятно нежное. Чьи-то руки обняли её, но они были не из плоти и костей, а как будто сама вселенная стала ладонями и бережно подхватила её падающее сознание.

– Тише, дитя, – голос прозвучал не в ушах, а прямо в сердце, резонируя с каждым её вдохом. – Не бойся. Ты в безопасности.

Нэтали открыла глаза – и увидела её.

Перед ней стояла женщина. Та самая, что являлась ей на дороге. Она улыбнулась, и в этой улыбке была вечность – не жестокая, не холодная, а удивительно тёплая, почти материнская.

Нуль провела ладонью по волосам Нэтали, и прикосновение это было лёгким, как касание солнечного луча, и всё же ощутимым, реальным, оставляющим после себя материнское тепло.

– Почему я здесь? – спросила Нэтали, и страх в её голосе был таким явным, что она сама его услышала. – Я умерла?

– Нет, – улыбка Нуль стала печальной, и в этой печали было что-то бесконечно древнее. – Ты просто находишься между. Между вдохом и выдохом. Между миром, который ты любишь, и тем, что любит тебя. Твоя душа застряла в промежутке, где решается, в какую сторону качнутся весы.

– Омен... – имя сорвалось с губ Нэтали прежде, чем она успела подумать. – Он жив? С ним всё в порядке?

– Он жив, – кивнула Нуль, но в её глазах промелькнула тень. – Но не цел. Без тебя он рассыпается... Ты держишь его связанным с реальностью сильнее, чем он сам это понимает.

– Тогда отпустите меня! – Нэтали попыталась встать, но не смогла. – Пожалуйста! Мне нужно вернуться к нему!

– Ещё нельзя, – мягко, но твёрдо ответила Нуль. – Прежде ты должна вспомнить. Вспомнить, кто ты на самом деле.

Нэтали нахмурилась, не понимая.

– Кто я? Я просто человек. Обычная девушка, которая...

– Ты не только человек, дитя, – прервала её Нуль, и голос её изменился, стал другим – древним, как песня, что звучала задолго до рождения времени. – Позволь мне рассказать тебе историю. Историю о начале.

Она взяла руки Нэтали в свои, и прикосновение это было тёплым, успокаивающим.

– Слушай, дитя звёзд, и помни.

Голос Нуль наполнил всё пространство вокруг, проник в каждую частицу существования Нэтали.

– Когда не было ничего – ни света, ни тьмы, ни времени, ни пространства – я была. Я была тишиной и пустотой, абсолютной и безграничной – Нуль. И я странствовала по безжизненной бесконечности, одинокая и вечная, не зная, что такое одиночество, потому что его не с чем было сравнить.

Вокруг них начали проступать образы – не картины, а ощущения, отпечатывающиеся прямо в сознании. Нэтали чувствовала пустоту, что была до всего, и одинокую фигуру, дрейфующую в ней.

– Но однажды, – продолжала Нуль, и в её голосе появились новые интонации, что-то похожее на нежность, – я услышала его. Звук. Первый звук в истории существования. Он просто был – вибрацией, пульсом, эхом в абсолютной тишине. И я, которая была тишиной, услышала что-то, кроме себя.

Образы становились ярче – встреча двух первородных сил, Тишины и Звука, разворачивалась вокруг них, как сон, увиденный изнутри.

– Мы встретились на границе ничто, – голос Нуль стал мягче, теплее. – И от нашего прикосновения родилась первая Искра. Мы не понимали, что делаем, не знали, что создаём. Мы просто... были вместе. И мы творили миры. Наш смех рождал звёзды, наши слёзы создавали океаны, наши поцелуи запускали ветра. Мы любили друг друга так, как могут любить только те, кто существовал в одиночестве целую вечность.

Тишина и Звук танцевали в космической пустоте, создавая галактики одним прикосновением.

– Но однажды, – и голос Нуль дрогнул, – Звук сказал мне, что должен идти дальше. Что его природа – в движении, в распространении, в том, чтобы заполнять собой всё новые и новые пространства. Он не мог остаться, даже ради меня. Он растворился в созданной нами вселенной, оставил меня одну с памятью того, что мы создали вместе.

Одна фигура оставалась неподвижной, пока другая уходила всё дальше и дальше – пока не растворилась в свете, которого сама же была частью.

– Я разрыдалась, – прошептала Нуль, и в её чёрных глазах промелькнули слёзы из звёздной пыли. – Впервые за всё своё существование я плакала. И чтобы не утонуть в этой тоске, не позволить ей поглотить меня целиком, я… вырвала себе сердце.

Нэтали ахнула, но Нуль продолжала, держа её руки крепче.

– Я сжала его в ладонях, и оно рассыпалось миллиардами осколков. Каждый осколок стал звездой, рассеявшись по созданной нами вселенной. Каждая звезда на небе – это напоминание о любви, что была когда-то, о том, что даже вечность может любить и терять.

Нэтали смотрела на неё широко раскрытыми глазами, начиная понимать, к чему ведёт эта история.

– Но один осколок, – Нуль положила ладонь на грудь Нэтали, – самый маленький, самый хрупкий, упал не в небо. Он упал в душу живого существа. В душу человека, где сердце бьётся не ради власти, не ради славы, а ради чувства. Этот осколок переходил от души к душе через поколения, ждал своего часа.

Она посмотрела Нэтали прямо в глаза, и в этом взгляде была вся мудрость вселенной.

– Этот осколок моего сердца, самый маленький, но самый живой, – в тебе, Нэтали Гейл.

Нэтали стояла, дрожа, чувствуя, как внутри неё что-то откликается на эти слова, что-то древнее и знакомое.

– Во мне? – прошептала она. – Но почему? Почему я?

– Ты одна из немногих, кто способен любить так сильно, что это меняет саму реальность, – ответила Нуль с нежностью. – Ты несёшь в себе мой свет, мою боль, мою способность любить вопреки всему. Потому твоя любовь к нему такая сильная. Она не просто чувство смертной к богу. Это сила первородной любви, что создала миры. Это моя любовь, живущая через тебя.

Нэтали опустила голову, пытаясь осмыслить услышанное.

– Но если это так... почему вы рассказываете мне это только сейчас? Почему не раньше?

– Потому что раньше ты не была готова услышать, – просто ответила Нуль. – Потому что даже вечность нуждается в том, кто напомнит ей, каково это – чувствовать по-настоящему. Ты показывала мне, что любовь не умерла вместе со Звуком.

Она протянула руку, и на её ладони появилась крошечная искра, пульсирующая ровно и мерно, как сердцебиение.

– Возьми это, – прошептала Нуль. – Это часть меня, что я отдаю тебе добровольно. Твоя память о начале. Твоя сила для того, что ждёт впереди.

Нэтали посмотрела на искру, чувствуя, как от неё исходит невероятное тепло.

– Что ждёт впереди? – тихо спросила она.

– Выбор, – ответила Нуль. – Всегда выбор. Но теперь ты будешь делать его, зная, кто ты на самом деле.

Она коснулась груди Нэтали, и искра в её руке вспыхнула ослепительным светом. Мир вокруг озарился так ярко, что стало больно смотреть. Тепло хлынуло внутрь Нэтали, не обжигая, а оживляя, наполняя каждую клетку её существа новой силой, новым пониманием, новой памятью – одновременно чужой и родной.

Нэтали вскрикнула от неожиданности, и вокруг всё начало разлетаться, рушиться, исчезать.

– Иди, – услышала она голос Нуль сквозь нарастающий гул. – Иди к нему. Он ждёт тебя. Покажи ему, что любовь сильнее пустоты.

Свет поглотил всё.