Наталия Лирон Судьба играет в куклы

Глава 1

Негромкий, но такой назойливый звук – пик… и снова пик…

Никогда еще время не казалось таким весомым… и таким безвозвратно ускользающим.

Смотрю на часы на стене – они придут совсем скоро.

Старший еще по-русски понимает, хоть и говорит плохо, а младший уже нет – славные получились мальчишки, надеюсь, они меня хоть немного запомнят. Наверное, я для них выживший антиквариат. Что ж, это недалеко от истины. Правда, ненадолго.

Пик… пик… аппаратура лупит оглушительным стаккато, отмеряя мои оставшиеся часы и минуты, но никто этого не слышит – только я. Умирающие слышат острее.

Скорей бы. Я знаю, он ждет меня там.

Они оба меня ждут.

Осталось попрощаться с потомками. И с моей девочкой. Какое будущее уготовано им?

Девяносто четыре – хорошее время для смерти.

Я усмехаюсь – надо было пережить войну, перестройку, мобильники и компьютеры, чтобы умереть от банальной пневмонии. У Судьбы отличное чувство юмора.

– Бабуль, ты представляешь? – Ксюшка тараторила без умолку. – Это ужасно интересно! Я все-таки буду поступать в медицинский!

Высокая, темноволосая, как и ее мать, она стояла в проеме кухонной двери и трясла какими-то тетрадками и листочками.

Я улыбнулась:

– Ты ж мой дорогой доктор, ну погоди, что там у тебя?

Десятый класс – год принятия решений, когда всем учителям и родителям кажется, что в семнадцать ребенок обязан знать свое жизненное предназначение. Внучка металась между медициной и химией.

– Это генетическая совместимость по группе крови и резус-фактору. Вот у тебя какая группа? – она склонила голову.

– Вторая, – выпалила я не задумываясь, – отрицательная.

– Вот смотри, – Ксюшка подошла к столу и села напротив, – если у тебя вторая отрицательная, а у деда первая положительная, я у него уже спросила, то… – она что-то быстро чиркала в тетради.

«Идиотка! – я закусила губу. – Ну что за старая дура! И ее черт бы побрал вместе с этой медициной!»

– Гм… – она подняла глаза, – погоди, ба, че-т не сходится. У мамы четвертая минус, у отца третья минус, то у меня может быть четвертая отрицательная, кстати, самая редкая. Но как, если… у тебя вторая, а у деда первая, то…

– Да, брось, – я поспешно встала, – ты просто запуталась.

– Нет же, смотри, – она тоже встала и подошла ко мне ближе, показывая записи, – если у тебя…

– Ксень, – я остановила ее рукой, – давай не сегодня, я устала, да и сердце покалывает, накапай-ка мне лучше корвалол.

– Хорошо.

Холод пробежался по спине и засел ледяной россыпью между лопаток. Я видела, как она сникла, открыла створки буфета, достала пузырек с лекарством и принялась отмерять сорок капель в мензурку.

– Пойду на диван, – я кивнула на дверь, направляясь в комнату.

– Сейчас принесу, – отозвалась внучка, озабоченно глядя мне вслед, – может, завтра на работу не пойдешь?

– Надо идти, – я не обернулась.

– Чайник поставить? – Ксюшка говорила из кухни.

– Угу.

Мы хорошо жили, ссорились редко, да и то по всякой ерунде. Ее отец с матерью еще осенью перебрались в Москву. Алексей – на новую перспективную работу, строить советский космос, а Люська с ним. Ксюшку решено было оставить со мной, чтобы окончила школу, а дальше – видно будет. Сама она из Минска уезжать не особо хотела, тут друзья-подруги и недавняя первая любовь, так что к родителям она не рвалась. Да и мне с ней было веселее.

Я села на диван и прикрыла глаза…

Ярко, так ярко! Белым-бело. Снег искристый, холодно.

Хруст снега под добротными немецкими ботинками. Скрип… скрип… «Яволь, яволь»… скрип-скрип.

Один фриц мелькает почти перед щелью, я дергаюсь назад – стой тихо! Стой!

Он обернулся, глянул мимо – круглый, коренастый, с автоматом на шее, глубоко посаженные глазки-бусины смотрят цепко, внимательно. Показывает на дом и что-то говорит другому – слов не разобрать.

Вот и второй – длинный как жердь, кивает первому, и тоже поворачивается к сараю с хлевом. Глаза темные шарят-шарят… И находят меня.

На улице завывала вьюга, зима выдалась на удивление снежной и морозной. Ни на какие дополнительные тащиться не хотелось, но анатомия – это обязательно. Порой я уже жалела, что поступила в мед. Преподы к нам, новым и зеленым, были абсолютно безжалостны. Ну, или мне так казалось. Первая сессия подходила к концу, и я молилась, чтобы сдать ее хотя бы без «хвостов». Я мечтала о загадочной вирусологии, а зубрила название костей на латыни. Но это только первый курс, дальше будет веселее.

Интересно, откуда все-таки у нас с матушкой взялась четвертая отрицательная, притом что у бабушки вторая положительная, а у деда первая положительная? Хм… И мы с мамой обе темноволосые, хотя бабушка русая, а дед вообще блондин?

Я размышляла об этом не в первый раз с того времени, как в прошлом году рассказала бабушке про основы генетики.

Глядя в окно, я снова задумалась о том, что мама не очень-то похожа ни на бабушку, ни на деда – белобрысого бульбяша с носом картошкой, кстати, нужно будет к нему зайти. Как раз сегодня после дополнительных занятий по анатомии.

Господи, когда наконец эта холодрыга уже закончится! Такой дубак! Зима перевалила за половину, но мороз и не собирался слабеть. Скорый приход весны угадывался только по тому, что дни стали немного длиннее. Столбик термометра и не думал подниматься к плюсовой шкале, застряв на минус десяти.

Кто-то умудрился спроектировать наш дом так, что батареи оказались вмурованы в стену, а соответственно наполовину обогревали улицу и квартире тепла доставалось мало, поэтому мы с бабушкой все время мерзли.

Я всунула ноги в тапки, подшитые войлоком, накинула на плечи видавший виды пуховый платок и пошла ставить чайник. Нужно было сделать перерыв – от обилия латыни мозги завязывались узлами.

Я снова подумала о бабушке – утром, когда мы разъезжались в разные концы города – в институт и на работу, она казалась растревоженной. Еще день назад пришло извещение – в почтовом отделении ее дожидалось заказное письмо. Вчера она не успела, а сегодня после работы должна была его забрать. Я была заинтригована – заказное письмо, наверное, что-то очень важное. Интересно, от кого?

– Дедуль, привет, – мы звонко расцеловались, – как ты?

– Проходи-проходи, – он радостно улыбался, – голодная?

– Не-а, – соврала я.

– Ладно, небось с утра ничего не ела, – давай-ка…

Они с бабушкой оба были такие, сразу усаживали гостя за стол, невзирая на протесты.

– Олеся сегодня допоздна… – начал дед.

– О, Ксюшка, – из комнаты показалась светлая голова Дениса, – привет, – он окинул меня взглядом.

– Привет-привет, ну-ка иди сюда, длинный мальчик, – шутливо сказала я, – хочу посмотреть, ты уже два метра или еще нет.

– А, – он махнул рукой, – когда вы с отцом вдоволь наболтаетесь, можешь заскочить, помочь мне с химией?

– Запросто, – я кивнула.

Голова исчезла, и мы пошли с дедом на кухню. Мне до сих пор было странно слышать, как Денька называет моего деда отцом. Оказалось очень комично, что внучка чуть старше сына. С дедом не шутил по этому поводу только ленивый, включая и его сына и меня. А он благодушно со всеми соглашался и не обижался. Денису было шестнадцать, дедовой второй жене Олесе – сорок семь, а ему самому в этом году исполнялось шестьдесят.

– Как бабушка? – начал он с дежурного вопроса, доставая из холодильника еду.

– Хорошо, – так же дежурно откликнулась я, – какое-то ей письмо заказное пришло.

– Да? – удивился он. – Откуда?

– Не знаю, – я смотрела, как дед выкладывает на сковородку драники, чтобы погреть, и сглотнула.

– Ну да, не голодная она, – усмехнулся он, поймав мой жадный взгляд.

Я оглядела его, стоящего у плиты, – «дед, дед»… это я привыкла, что он дед, а на самом деле это был моложавый веселый мужик. Из-за очень светлых волос седины было почти не видно, глаза ярко-голубые, забавный нос картошкой, не красавец, конечно, но харизматичный и обаятельный. И почему они с бабушкой расстались? Такая пара была!

– Дед, а можно я у тебя спрошу? – я встала и достала нам тарелки из верхнего ящика.

– Конечно, спроси, – он приподнял крышку сковородки, – и сметаны.

Я открыла холодильник:

– А вы с бабушкой почему э-э-э… расстались?

– Хм… – он стоял задумавшись, отвернувшись к окну.

Светлые шторки, расписанные в веселые чайники, уныло обвисали широкую раму, на подоконнике цвели фиалки в глиняных горшках, а под потолком вился крохотный паучок.

Он смотрел сквозь тюлевые занавески в сгустившийся зимний вечер:

– Думаю, что она хотела, чтобы я был счастлив.

Такого ответа я совершенно не ожидала:

– Это как?

Он все смотрел в окно.

– Деда, драники сгорят! – я указала на сковородку.

– Точно! – он спохватился, выключил газ и открыл крышку. – Да, малость подпеклись, ну ладно, сойдет, давай тарелки.

– Эх, Ксюшка, Ксюшка, внучка ты моя дорогая, что тебе сказать, бабушка твоя – хороший человек, но не любила меня никогда, вот и хотела, чтобы я нашел свою судьбу.

Я откинулась на спинку стула:

– Как так? Погоди, быть не может.

Я вспомнила, как и она, и мама носились в больницу, когда он спину сломал, и потом бабушка выхаживала его, с ложечки кормила в буквальном смысле слова, по каким-то там массажистам специальным возила. Разве это возможно без любви?

– Знаю-знаю, – он кивнул, – знаю, о чем ты подумала. Только все не так просто. Прости, ребенок, но какие-то вещи я тебе сказать не могу, не моя тайна.

– Тайна? – я повела плечами, показалось, что потянуло холодом из окна.

– Ну, не то чтобы тайна, в общем… – он слегка сконфузился, – главное, что ты должна знать – бабушка твоя замечательный человек.

– Я это знаю, – странный получался разговор, – дед, а ты ее любил?

– Да, – без раздумий ответил он, – очень.

Помолчали, доедая слегка подгоревшие драники.

Странная тяжесть повисла под потолком.

Он достал баранки и печенья.

– Похрустим? – и зажег огонь под чайником.

– Похрустим, – я кивнула и посмотрела на него внимательно, – а сейчас ты счастлив?

Он хохотнул:

– Почти! Вот если бы заполучить хоть одну шоколадную конфету, то был бы счастлив абсолютно!

Он порывисто вздохнул – была в этом вздохе какая-то прореха. Будто угольное ушко – лаз в давнюю боль.

И я вдруг подумала, что мой замечательный дед Василий, несмотря на молодую симпатичную жену и сына-подростка, очень одинокий человек.

– Ты знаешь… – мне хотелось сказать ему что-то хорошее, обнять, но поворот ключа в дверном замке меня остановил.

– Вот и Олеся, – дед поднялся и вышел встречать жену.

Я погрустнела – разговор по душам не то чтобы не получился, но хотелось продолжить, и уж конечно без Олеси.

Она в общем, была неплохая тетка, всегда вежливая и вроде бы даже доброжелательная, но чувствовалось, что это немного через силу, мне всегда казалось, что она продолжает ревновать своего мужа к бабушке, хотя разошлись они давным-давно.

– Привет, – она чмокнула его в щеку и заметила меня, стоящую в дверях кухни, – здравствуй, Ксеня, как дела? Как сессия?

– Здравствуйте, – я улыбнулась ей, – пока сдаю без троек, осталась анатомия.

– Ничего-ничего, справишься, – Олеся раздевалась в прихожей, – первый курс всегда самый сложный. Вы ужинали?

Она работала стоматологом и знала не понаслышке, что такое учиться в меде.

– Да, спасибо, дед покормил, – я вдруг подумала о том, что дома, наверное, бабушка уже с работы пришла, – я, пожалуй, пойду.

– Ну что ты, – заговорил дед, – мы ж собирались чайку попить.

Мне показалось, что ему неловко, хотя было непонятно почему. Странно, эта неловкость будто бы присутствовала всегда, если с нами оказывалась его жена.

Я быстро обвела их взглядом – странная, конечно, парочка. Мягкие каштановые кудри до плеч, высокая, большая, похожая на гренадершу Олеся была выше деда. Не намного, он тоже был не маленький, но все-таки выше. Хоть она и была моложе его на тринадцать лет, выглядели они практически ровесниками. Медленная, плавная Олеся и веселый живчик – дед Василий. Причудливый контраст.

Познакомились они банально – он пришел к ней лечить зубы. И женился через полгода.

«Пора домой», – скомандовал внутренний голос.

– Экзамен через день, надо бы над учебниками еще посидеть, – я думала о том, что ни над какими учебниками я сегодня сидеть точно не хочу.

– Тогда ладно, – дед развел руками.

Я быстро оделась и наскоро со всеми распрощавшись, вышла в морозный январь. И уже подходя к остановке, вспомнила, что обещала Денису с химией помочь. Странно, что он не вышел мать встречать, вот я и забыла. Но все равно как-то неудобно получилось. Возвращаться я не стала.

– Бабуль, ты дома? – открыв дверь, я сразу бросила взгляд на тумбочку – если сумочка стоит, то значит бабушка дома.

– Ага, – отозвалась она из кухни, – мой руки и за стол.

– Я у деда ела, – прокричала я.

– Ты к нему заходила? – бабушка показалась в коридоре с полотенцем в руках.

– Угу.

– И как он? Как здоровье, спина? – в ее глазах был живой интерес.

– Вроде все хорошо, на спину не жаловался, кормил меня подгоревшими драниками.

Я смотрела и думала – всегда, когда я заговариваю с каждым из них, оба в первую очередь спрашивают об одном – как здоровье и как дела у другого.

И кто кого, спрашивается, не любит? И зачем, скажите на милость, у деда эта высокая Олеся? А бабушка уже семнадцать лет одна. Как я родилась, так вскорости они и развелись. Насколько я помню, у нее так никого и не было. Хотя, может, я просто чего-то не знаю.

– А и ладно тогда, – она махнула рукой, пошла на кухню и спросила, обернувшись: – Чай будешь?

– Ага, – я уже мыла руки в ванной.

– Да, и опять Артем заходил.

Я слышала, как зажегся газ и громыхнул о чугунную решетку плиты тяжелый чайник, и зашла на кухню:

– И чего ему опять надо было?

Забавно, но наша кухня была едва ли не точной копией дедовой, может, потому что у нас планировки квартир были зеркальные? И сами квартиры находились в паре остановок на троллейбусе друг от друга. Летом я часто пешком ходила. У нас стоял такой же небольшой стол, придвинутый вплотную к подоконнику, деревянные стулья, на дедовой кухне шкафчики были модного салатового цвета, а у нас простые, белые. У них были подвесные шкафчики, а у нас старинный бабушкин белый буфет.

Бабуля посмотрела на меня укоризненно.

– Нормальный парень, что ты так? – это она про заходившего Артема.

Возведя глаза к потолку, я вздохнула:

– Я же ему русским языком сказала, что между нами все кончено. Что еще нужно-то?

– Вот, тебе принес, – она указала на вазу, в которой красовалась одна кремовая роза, – зимой, между прочим, это не дешево!

– Опять! – я злилась.

Мой бывший одноклассник, с которым у нас был смешной школьный и, слава богу, короткий роман, донимал меня невероятно.

– А ты не руби с плеча, – наставительно сказала бабушка, – заботливый, хороший, не дурак, еще и симпатичный, что тебе не нравится?

– А тебе что не нравилось? – в тон спросила я. – Дед ведь тоже был хороший, заботливый, тоже симпатичный и не дурак. – И замолчала, поняв, что переборщила.

Бабушка сидела, уставившись на цветок, будь он неладен.

– Ба… – мне стало неловко за свою вспышку, – …извини, я ерунду сморозила.

– Это точно, – видно было, что она сердится.

– Извини, – я жалела, что нагрубила, – это просто нервы, знаешь, сессия, анатомия дурацкая. Я уже так устала, а еще только первый курс.

Она смягчилась:

– Ладно, давай пей чай и ложись отдыхать, дальше будет легче – втянешься. Когда у тебя экзамен? Послезавтра?

– Угу.

Она поставила на стол чашки, открыла дверцу буфета:

– Похрустим? – и достала пакет с баранками.

Я прыснула смехом.

– Что такое? – не поняла бабушка.

– Нет, правда, умора просто, – я продолжала смеяться, – вы с дедом говорите одними и теми же словами, прям точь-в-точь.

Она молча достала к баранкам печенье, сливовое варенье, наши любимые леденцы монпансье и кивнула на чайник:

– Наливай. И молоко достань, пожалуйста.

Бабушка любила подбеливать чай, а я пила с лимоном, если был.

Перестав смеяться, я разлила по чашкам ароматный напиток.

– Слушай, ба, а ты письмо-то забрала? – я вспомнила про почту. – Ну, заказное, тебе же квитанция приходила.

– А, – она отвела глаза и махнула рукой, – перепутали все на почте, оказалось, это не мне, а кому-то другому, с индексами намудрили, так что нет никакого письма.

– Да? – я удивилась. – Странно…

Я точно помнила, что квитанция была выписана на Смолич А. Ф., и адрес наш.

– Мало ли, – она открыла жестяную банку с конфетками и протянула мне, – у них там людей не хватает, а работы много. На, бери.

Я машинально сунула леденцы за щеку – вкусно!

За столом наступила уютная тишина – мы обе смотрели в окно, за которым плясала зима, и каждая думала о своем.

– Ба, – наконец решилась я, – можно у тебя спросить?

– Спросить-то всегда можно, – улыбнулась она.

Чайник снова громыхнул о плиту – нужно было подбавить горяченького:

– А почему вы все-таки с дед Васей разошлись? Он ведь и правда хороший.

– Очень хороший, – вздохнула она, протягивая чашку, – и мне подлей. Потому и разошлись. Я хотела, чтобы он был счастлив.

– А с тобой разве не был?

Бабушка задумалась, подперев кулаком подбородок. В ее молчании я слышала, как в соседней комнате громко тикал будильник, и ветер, подвывая, причесывал верхушки деревьев за окном.

– Кажется, нет, – она посмотрела на меня будто бы не видя, – иногда мы принимаем благодарность за любовь, но с годами все встает на место.

– Ты любила кого-то другого? – я потянулась за сахаром и поставила на стол.

– Кого-то другого, – эхом повторила она, взяв верхний кусочек рафинада.

Глава 2

Хрусть-хрусть по снегу. Скрип двери… Тихо.

Воздух между нами дрожит-переливается. Кажется, я слышу, как он дышит.

В хлеву пахнет сеном и теплым коровьим телом.

Стою, прячусь за кормилицей нашей, сердце в груди колоколом бухает. Если не присматриваться – вроде и незаметно. Но ноги… куда ж их спрячешь.

Тот фриц, с кем мы глазами встретились, зашел в хлев – озирается. Я стою – ни живая ни мертвая.

«Господи, Отче наш, иже еси на небеси…» И молюсь, как умею.

Открываю глаза – смотрю вперед – нет никого, вбок… а он, оказывается, уже обошел жующую корову и встал рядом, глядит на меня.

Мы глазами встретились. У него глаза черные-черные, высоченный, смотрит внимательно. Пахнет порохом и еще чем-то – солью, шерстью шинели, снегом. А я моргаю – слезы сами катятся. Все, думаю, пришел мой час.

– Was ist das? – кричит другой немец со двора, дескать, «что там?». И скрип-скрип… шаги в сторону сарая. Я уже его в дверях вижу – еще немного, заметит и длинного, и меня…

Длинный дернулся, быстро обернулся: сам стоит перепуганный и медленно так палец к губам прикладывает.

– Тс-с-с-с… – дескать, молчи.

Я быстро-быстро головой киваю.

– Da ist niemand! (Никого нет!) – громко кричит он чуть дрогнувшим голосом и, загораживая меня спиной, делает шаг назад… и еще, еще…

– Ба, – внучка посмотрела с искренним интересом, – ты бы мне рассказала, а?

– Рассказала… – я моргнула, выныривая из прошлого, – рас-ска-за-ла…

Может, и стоит хоть кому-то это рассказать? А кому как не Ксюшке? Хотя по силам ли ей будет правда?

– Не знаю, дорогая моя, – я почувствовала, как затылок вдруг налился тяжестью.

Как все вытащить из сундуков собственной памяти, запечатанных на сто засовов? И станет ли легче? Это слишком давно со мной. Даже Вася знает не все.

– Бабуль, я пойму, честное слово.

Поймет… Я улыбнулась, понять это можно только прожив. И не дай бог ей…

Нет, пожалуй, не решусь. Зачем прошлое ворошить?

– Долгая история. И давняя, да и поздно уже, – я глянула на настенные ходики, – спать пора, тебе в институт завтра, мне на работу.

Она сникла. И, похоже, обиделась.

– Как-нибудь, Ксюш, как-нибудь, но не сегодня, – мне не хочется ее расстраивать, – пошли спать.

– Угу, – она все еще сидит за столом.

Господи, как же она на него похожа! Больше матери. Темноволосая, высокая, с длинными руками и ногами, и родинка возле уха, и темный бархат длинных ресниц. Почти ничего не взяла от своего отца Алексея, русоволосого коренастого крепыша. Кто бы мог подумать?

Вечное напоминание о тебе во внучке!

Я махнула рукой, отгоняя наваждение, встала и приобняла ее:

– Пойдем спать.

Библиотечные формуляры пахли пылью и медом – потому что лежали в шкатулке, где раньше хранились восковые тоненькие свечки. Они пахли вкусно, сладко и таинственно. Прошлыми временами с храмами и иконами.

Придя домой, первым делом я захотела съесть чего-нибудь. Я сдала анатомию на четверку и была на седьмом небе от счастья. Но устала и замерзла невероятно. В институте была холодрыга, и ноги совершенно заледенели. Всю обратную дорогу, трясясь в заиндевевшем автобусе, я мечтала только об одном – о рассольнике, стоящем в холодильнике, и горячем чае с медом.

– Ба? – крикнула я, бросив сумку в прихожей. – Ты дома?

Тишина.

Я посмотрела на часы – в принципе, бабушка могла уже вернуться с работы, а могла и в магазин зайти. Заглянула к ней в комнату – странно…

Старая шкатулка стояла на швейной машинке, хотя обычное ее место было на шкафу, зачем-то бабушка ее доставала, но обратно не поставила. Может, просто забыла? Я потрогала пальцами гладкое дерево – кажется, ее мастерил еще бабушкин отец, крышка, которая наезжала на основание и была чуть шире, слегка треснула и покосилась, но все равно закрывалась, видно было, что это не заводская работа, а самодельная.

Я взяла шкатулку, хотела поставить обратно, но села вместе с ней на диван, открыла. Там не было ничего секретного, я давно знала содержимое: старые книжные формуляры, оставшиеся от ее прошлой работы в библиотеке (сейчас бабуля работала в государственном архиве), несколько фотокарточек, на которых она с сестрами, дагеротип ее родителей, сделанный почти сразу после войны и перед смертью ее отца, и маленькая куколка, вырезанная из дерева.

Я эту куколку уже сто раз разглядывала, бабушка то и дело давала мне с ней поиграть, когда я была маленькой, но только осторожно, чтобы не испортить случайно. Обычная лялька – чуть меньше ладошки, тоненькая, с личиком, прорезанными ручками-ножками – улыбчивая такая девочка в платочке.

Аккуратно достав формуляры, я начала их перебирать, читая имена-фамилии людей, которые когда-то в библиотеке брали книжки, легко разбирая крупный и круглый бабушкин почерк: Екатерина Булыжник, Иван Хоронько, Варвара Кулич и неожиданно Ан Ковальски, наверное бабушка просто забыла дописать Ан… дрей. И Ковальски – необычная фамилия. Может, Ковальчук?

Следом шли фотографии – вот бабуля совсем молодая с моей пятилетней мамой. Я улыбнулась – тут мама просто девочка, с цветочком в руке. Вот бабушка с коллегами в библиотеке на субботнике – все молодые, смеются. Вот она со своими сестрами. А вот и ее родители. Я всматриваюсь в затертый старый дагеротип – это мои прабабушка и прадедушка. Так странно – совсем я на них не похожа, разве что немного на прадеда? Кажется, такой же высокий лоб и рисунок бровей. У прабабушки суровое лицо, и улыбка кажется неестественной. Я попыталась вспомнить, как их зовут – дед точно Федор, потому что бабуля Анна Федоровна, а маму ее, кажется, звали Мария.

Я достала последнюю фотографию и хотела все положить обратно… погоди, что это? Под всеми карточками лежал белый конверт – заказное письмо! Запечатанное!

На штемпеле нашего почтового отделения стояла дата – пару дней назад. Адрес – наш, адресат Смолич А. Ф., а отправитель… П…

– Ксень!

Я вздрогнула.

В дверях стояла бабушка, смотрела настороженно и строго:

– Нехорошо читать чужие письма!

Быстро положив письмо на место, я отодвинула шкатулку, мне стало стыдно:

– Да … ну что ты, я не читала, честно…

Я так увлеклась, что не слышала ни поворота ключа, ни хлопка двери.

– Нехорошо, – покивала головой бабушка.

– Да шкатулка стояла на машинке! Я не брала со шкафа! – я повысила голос – она обвиняла меня несправедливо, и хотелось оправдаться. – Ты, наверное, сама ее тут оставила, я же раньше видела все эти фотографии и формуляры, что тут такого? Я не знала, что нельзя трогать! Могла бы сказать.