Ева Яблоневская Мучитель мой

Вижу, как в ворота въезжает машина, которая должна ее доставить из больницы. Долго задержалась. Охранник передал, что заезжали на кладбище. Какого там делать так долго, непонятно. Надо будет камеры посмотреть, я приказал установить с самого первого дня. Со смертью Антона все как-то не слишком прозрачно. Мысли всякие были. Конечно, следователь говорит, что с информацией о большом долге в казино, по его мнению, все становится на свои места. Вряд ли здесь было заказное, но он еще будет опрашивать друзей Антона.

Ох, ты ж сука, как я тебя ненавижу! Ненавижу! Я едва не сказал это вслух, завидя, как она вышла из машины. Ну точно, несчастная королева в изгнании. Пышное платье по фигуре с многослойной юбкой, подчеркивающее бомбезное декольте, и черный плащ поверх с королевским воротником и подкладкой бордо. Черные лаковые туфли на устойчивом высоком каблуке, в руках клатч. В белокурых волосах какая-то кружевная заколка, тоже черного цвета. Ни хера себе вдовушка! Ей только на подиум или мужиков соблазнять. Пошел встречать.

Милена вошла в просторную гостиную, ни грамма не выказав восхищения роскошью или чего-то подобного. Да ладно, ты ж к этой жизни стремилась, вот она перед тобой. Вот так выдержка, мне точно есть чему поучиться.

- Добрый день! — поздоровалась.

- Добрый, — я ответил, борясь с желанием рассматривать ее… нет, пожирать глазами.

- Прошу прощения, — на пороге появился охранник с небольшим чемоданом, — куда отнести вещи Милены Андреевны?

- Оставь, я сам, — приказываю и дополняю. — На сегодня свободны. — Он и его напарник удаляются через главный вход, не рискуя сейчас идти на кухню через хозяйские апартаменты.

Снова украдкой бросаю взгляд на бывшую невестку. Стоит как кукла и смотрит куда-то перед собой. Какого хуя очки напялила, сегодня на улице пасмурно — непонятно. В глаза мне стыдно смотреть, что ли? Ну-ну. Подхватываю чемодан и иду наверх. Следом слышу вздох, будто делает одолжение и шаги за своей спиной.

- Это твоя комната, — вхожу в ту, что рядом с моей, ставлю чемодан.

Милена входит следом и равнодушно оглядывает интерьер. Потом делает несколько шагов вглубь, толкает одну из дверей и бегло осматривает ванную, дальше идет к двери слева от кровати и заглядывает в нее. Там такая же размером комната — гардероб. Реакция без энтузиазма. Бросает перчатки и клатч на кровать и идет к последней двери, задрапированной шторами. Открывает и видит мою спальню. Как будто этого и ждала. Хлопает дверью и возвращается.

- О впечатлениях не спрашиваю. Иначе не будет.

- Сойдет. И на том спасибо, — слышу вердикт и немного разочарован. Сейчас бы вообще в других интерьерах отдыхала, если б не я. - Я могу сегодня отдохнуть? — смотрит на меня сквозь цветные стекла оттенка антрацита.

- Сегодня можешь. К ужину позовут, — что она там прячет под очками? Ужинать тоже в них будет? Уже собираюсь уйти и какого-то черта спрашиваю, — Тебе горничная нужна?

- Нет, — ответила, как полоснула саблей.

Ну и пошла на х… еще недовольство выказывает, ты посмотри, фифа нашлась. Чего бешусь? Сам же нарвался.

Ужин проходит в гробовом молчании, рассекаемом лишь стуком посуды и приборов. Очки таки сняла. На лице плотный слой штукатурки, синяков совсем не видно. Красноты тоже не видно, но глаза опухшие. Охранники доложили, что плакала минут сорок пять на могиле Антона. Догадывается, что камеры могут быть? Вот шельма. Если хочет вызвать жалость, то зачем тогда прятать от меня следы слез?

- Ужин не нравится? — спрашиваю, не особо рассчитывая на ответ.

- Напротив, все очень вкусно. Спасибо, — отвечает спокойно.

- Завтра на обед родители приедут, — сообщаю.

- Меня это каким образом касается? Я никто и звать меня никак, забыл?

- Они знают, что ты теперь живешь здесь… — бросила на меня такой взгляд ледяных глаз, что я, к своему стыду, запнулся.

- Мы договорились, что долг я отдаю лично тебе. Не твоим родителям, не твоей матери, которая обожает меня изводить. Ты меня купил, значит, ты и пользуйся, а выслушивать еще и оскорбления сторонних лиц при этом я не намерена.

Смотрю, не в силах отвести взгляд. Господи. Да что ж такое! Она только приехала, а внутри просто… Черт бы тебя побрал, Милена! Черт! Черт! Черт!

- Не будет никаких оскорблений. Про долг Антона родители знают. И знают, что какое-то время тебе лучше побыть под моей защитой. Это семейное дело. — Из нее вырывается циничный смешок.

- Под защитой… семейное дело… Может, еще расскажешь им, как именно я буду тебе долг отдавать? Сомневаюсь, что место твоей очередной подстилки с ними за столом, так что все без меня, — вскочила, собирается уйти. Ловлю за руку, когда торопится пробежать мимо меня, и тоже встаю, притягивая ее ближе.

- Я одного не пойму: какого строить из себя такую правильную? Ты же никогда не скрывала своих целей. Ну погиб Антон, бывает. Это жизнь. Я, между прочим, так же красив, как и брат, так что эстетическое и прочее удовольствие тебе обеспечено. От бандюг я тебя обезопасил. Руку на женщину я никогда не подниму, как бы ни хотелось. Могла бы побыть хоть немного благодарной. Чего ты? Не один ли хер, с кем тебе спать, чтобы жить безбедно, а? Тем более на таких царских условиях.

В следующую секунду мне прилетает такая пощечина, что едва искры из глаз не сыплются. От шока даже не понимаю, как реагировать. Щека горит. К реальности возвращает презрительный шипящий тон Милены прямо в лицо:

- Я могла бы сказать, что ты слишком высокого о себе мнения, но есть вопрос поважнее. Ты вообще помнишь, что послезавтра сорок дней или у тебя вообще ничего святого нет?

Смотрю на нее, и пазлы не сходятся. Дай ей сейчас в руки пистолет, она бы меня просто застрелила. Столько отчаянной ненависти сейчас в глазах. Будто я только что убил беззащитного котенка голыми руками у нее на глазах.

Вырывается из моих рук и бежит наверх. Это лишь первый день, а у меня уже навязчиво закрадывается мысль, а не переоценил ли я свои силенки?

Ну что?! Что меня в ней так приворожило, что я добрый десяток лет не могу от этого избавиться?! Красива? Да. Даже слишком. Но к красоте тоже привыкаешь. Крупные голубые глаза, меняющие оттенок в зависимости от настроения и погоды. Полные правильные губы, которым никакая гиалуронка не нужна или что там в них колют. Густые мягко вьющиеся волосы натуральный пепельный блонд вызывают непреодолимое желание потрогать и зарыться в них лицом. Не тощая, не худышка — плавные мягкие формы, о которых на данный момент я даже думать не в состоянии иначе начинаю выглядеть конфузно. А этот ее запах цитруса и персика… Блядь!.. К этому всему прилагается отличный мозг. Я могу сотню раз ее оскорблять, что она получила должность ведущего маркетолога через постель моего брата, но это не так. Она отличный специалист.

Вместо того чтобы озвереть от пощечины, только стоял и думал, как не наброситься на нее. Именно так и выглядит самое страшное коварство в женском обличье. Вкуси, Семен, яблочка, и хана тебе! В муках сдыхать будешь от яда. Есть в ней, наверное, еще что-то. Чего я не понимаю, а просто послушно иду на зов, думая, что на самом деле все контролирую.

Нет. Контролирую я и только я! И я решаю, что, когда и как! Нельзя позволить этому наваждению снова мной завладеть.

Придумал предлог, с которым зайти к ней перед сном. Естественно, с видом хозяина. Аж опешил. Сидит в пеньюаре прямо на полу, опираясь спиной на кровать, и тихо, беззвучно плачет, но едва увидела меня… Ей-богу, дай дубину — пришибет.

- Какого черта ты ко мне врываешься? Я же просила сегодня отдохнуть! - Не нахожусь ничего ответить. Вздыхаю и не торопясь ухожу, будто это не меня только что послали в моем собственном доме.

Следующие два дня проходят скучно. Она ездила в их с братом дом за вещами и еще привезла целую оранжерею цветов. Блядь, вот что мне с ними делать? Пусть сама, что хочет, то и делает. Вот: я уже позволяю ей менять мою жизнь. На обед с родителями не пришла. Отбивался сам. Мама интересуется, на каких она здесь правах и не вызовет ли это дурные слухи в обществе. Обществу в основном посрать, что происходит за семиметровыми заборами, если только нечто из ряда вон выходящее не попадает в соцсети и прессу. Мама переживает, что ее присутствие повлияет на мою возможную женитьбу. Ага, как же! Да эти стервятницы, которых она мне в жены прочит, готовы быть и второй, и третьей женой, и даже пятой любовницей, только бы получить хоть какой-то доступ ко мне. Одна Милена им точно не помешает.

Охрана доложила, что она три часа стояла на службе в церкви. Плакала, крестилась и, наверное, молилась. Они с нее глаз не спускали, хотя она и просила их приехать часа через четыре. Потом о чем-то поговорила со священником. Не понимаю… Переигрывает или грехи замаливает? Мы тоже были в храме, но в другом. Пафосном и помпезном. Хотя не знаю, имеет ли это значение для брата, где бы он сейчас ни был. Мама тоже заказывала службу. Мне не обязательно было стоять все время, и я, формально отметившись, уехал. Самое странное, что прессы не было. Пара человек и то, по-моему, самозанятые. А вот Милену на выходе ждала толпа, и моим молодцам пришлось ее ограждать от жаждущих получить ответы на свои вопросы. Я ролик сразу в интернете посмотрел.

- Я не понимаю, какой сенсации вы здесь ищете? — сказала в микрофон. - Сенсации живут там, где кипит жизнь, а здесь только скорбь.

- Это правда, что вы теперь будете жить в доме брата покойного мужа?

- И в чем подвох? — парировала без малейшего всплеска адреналина. — Мы знаем друг друга всю жизнь, еще в школе вместе учились. Потом я стала частью семьи Елагиных. Чего здесь удивительного? Я в трауре, и мне тяжело, кто еще может оказать мне поддержку, как не самые близкие? Оправлюсь немного от горя, и тогда наступит время продолжать жить дальше. Боюсь больше вас потешить сегодня нечем, — врет, конечно, не чувствует она никакой нашей поддержки, но слова правильные и обрубают все лишние вопросы.

Милена приехала домой в тот день с таким опустошенным видом, что даже не осмелился заговорить. Позвать на ужин послал горничную. Сказала, будет ужинать в комнате. Всю следующую пятницу мы даже не виделись. Вечером я приехал уже слегка поддатый после рабочего дня, когда она спустилась в столовую. Опять всю трапезу молчит. В черном шелковом халатике чуть ниже колен. Думает, что напоминание о трауре такой себе щит для нее? Вот уж дудки. Сегодня он ее точно не спасет. А о себе невольно думаю, что возможно, все мое болезненное отношение к ней кроется в одном: в навязчивом желании трахнуть. Вдруг вся эта одержимость разом закончится? Мозг поставит галочку и все. В голове аж закружило от мысли, что так просто могу получить свободу. Свободу от нее. Ведь все эти годы я был ее рабом. Рабом Милены, хоть она о том и не знала.

- Я сегодня хотел бы… — слова теряются. Где ж ты подевался, грозный, беспощадный и злой Семен? Поворачивает голову ко мне и смеривает взглядом.

- Ты хотел сказать, что у меня сегодня первый рабочий день? То есть ночь. Хорошо. С понедельника я выхожу с больничного в холдинг. Поэтому планируй свои развлечения так, чтобы они как минимум не мешали моей основной работе. Не накануне важных совещаний или переговоров. Если невтерпеж, то начинай раньше, чтобы можно было выспаться. И один день в неделю, можно плавающий — выходной. Чтобы я была уверена, что в мою комнату хотя бы сутки никто не вломится.

Мой слегка затуманенный виски мозг вообще отказывается обрабатывать ее нотации. Семен, соберись! Как ты собрался наказывать и истязать женщину, сломавшую тебе жизнь, в таком состоянии? Это же она у тебя отрабатывает, но и она же почему-то ставит условия. Наш ужин уже закончен, и единственное, что я в состоянии прорычать ей, чтобы не впадать в словесные перепалки:

- Иди в душ!

Сидит и смотрит в упор, пока я, значит, не приму ее условия. Смотрю на нее также в упор и добавляю:

- Хорошо. — Только тогда поднимается и с королевской осанкой идет наверх, а я смотрю ей вслед и понимаю, как не хочу никакой вражды, никаких споров, никаких скандалов. Я на самом деле, наконец, хочу покоя. И ее. Может, я зря сегодня хлебнул виски?