Наталия Анатолиевна Смирнова Моя идеальная поБеда

Глава 1

Дина

Кафе «Морошка» встретило меня ароматом ванили и той безупречной жизни, которая присутствует в жизни семьи Савельевых. Но я за пять минут до этого я умудрилась совершить, как обычно свой классический трюк — выронила сотовый телефон прямо в дамской комнате, а пока судорожно думала поймать его, как неожиданно включилась вода и я обрызгала еще и какую-то очень красивую светскую дамочку в шелковом шарфике. Телефон, к счастью, выжил, дама тоже, и я теперь сидела у окна на мягком диванчике, изо всех сил осторожно распределяла непослушные укладки на своем новом трикотажном платье кирпичного цвета. Не так давно я его купила, то есть накануне в специализированном отделе для пышных дам, доверившись заманчивой этикетке, которая твердила, что этот крой «эффектно скрывает любые недостатки фигуры». Конечно, я прекрасно понимал, что это обычные уловки маркетологов, ведь мои сто двадцать килограммов мягкой доброты невозможно спрятать ни за какие драпировки, даже если их моделировали лучшие миланские мастера. Наверное, со стороны я выглядела как очень монументальный кирпич, но кирпич оказался миролюбивым, пушистым и с столиком, полными детской невинности глазами.

Напротив меня с царственной осанкой восседала Марина Ивановна, чья сложная, намертво залитая лаком прическа вызывала стойкие ассоциации с застывшим цементным памятником эпохи позднего застоя. Мать Андрея удерживала изящную чашку с раф-кофе с таким видом, как будто ей поднесли кубок с чистейшим ядом, предназначенным исключительно для главного врага республики. Впрочем в данном случае являлась таковой я, судя по тому, как ее породистые ноздри возмущенно трепетали каждый раз, когда я издавал слишком шумные вздохи от подступающего к горлу волнения.

— Диночка, деточка моя, — театрально произнесла Марина Ивановна, из-за чего ее жемчужное ожерелье со свистом натянулось на холеной шее, — ты же прекрасно понимаешь, что мы с Сергеем Александровичем люди интеллигентные. Как ты понимаешь отец Андрюши уже несколько лет, как занимает руководящий пост в министерстве, а я же сама более тридцати лет отдала служению культуре, поэтому для нас внешний вид человека — это всегда лишь бренная, преходящая оболочка.

Конечно, Марина Ивановна, вы правы подумала… И при этом я слишком хорошо знала этот вкрадчивый, сочувственный томный голос, ведь именно так врачи обычно разговаривают с убитыми горем родственниками безнадежного больного прямо перед тем, как, наконец, отключают аппарат искусственной вентиляции легких.

— Но во всем должны быть рамки, Дина, элементарные рамки приличия и эстетики, — Марина Ивановна с легким, безжалостным стуком опустила чашку на фарфоровое блюдце. — Через две недели у нашего Андрюши намечается серьезный юбилей, тридцать лет. На торжество в «Метрополе» приглашены высокопоставленные коллеги из ведомства Сергея Александровича, ведущий прессы, будет изысканный фуршет. И как ты, скажи мне на милость, все это себе представляешь? Ты действительно планируешь пойти в праздничный зал под руку с моим сыном? Андрей у нас статный, подтянутый, его карьера стремительно идет в гору, а ты за последний год прибавила, кажется, еще размеров пять. Ты ведь не просто полная, Диночка, ты стала совершенно обьемной.

— Я очень внимательно, Марина Ивановна, я правда работаю над собой, — тихо, почти беззвучно проговорила я, чувствуя, как внутри все сжимается от стыда, пока мои руки под столом судорожно теребили сумочку, у которой в этот самый момент с противным треском разошлась хлипкая молния.Пытаясь заметить соединение края сломанной застежки и изо всей силы, вид, который полностью соответствует беседе, я несмело добавила, — Вы же помните, что после той страшной катастрофы во мне начался сильный гормональный сбой, и врачи в один голос говорят, что организму требуется время для восстановления...

— Да врачи говорят только то, за что им платят деньги! — бесцеремонно отрезала будущая свекровь, — А на самом деле тебе деточка нудна хорошая диета, давай наконец посмотрим правду в глазах, ведь ты совершенно не подходишь к нашей семье по статусу. Ты из детского дома у тебя кроме твоей коммунальной квартиры ничего нет. И наш Андрей, он у нас владеет бизнесом, и ты должна понимать детка, что ему в этой жизни нужна женщина, которая станет его главным символом и визитной карточкой в обществе, а не снятым крестом, который он будет вынужден перетащить на себя.

Я опустила взгляд на изящное пирожное, оно сиротливо стоя на столе прямо между нами — белоснежное воздушное безе, нежный сливочный крем и спелая, сочная клубника сверху. И ведь самое обидное, что я к нему даже не прикоснулась, лишь слегка ковырнула с края маленькой ложечкой, которая из-за моей вечной неуклюжести выскользнула из пальцев и оставила крошечное розовое пятнышко крема прямо на моем животе, которое я поспешно прикрыла ладонью. Мне исполнилось двадцать шесть лет, и в последние три года я искренне, преданно и без остатка любила Андрея, тщательно собирая ему диетические обеды в контейнерах, когда у него обострился желудок, и по ночам составляя для него сложные рабочие отчеты, чтобы он мог продвинуться по службе. Я прощала ему постоянную холодность, поздние звонки и редкие подарки, наивно полагая, что моя безграничная забота растопит этот лед, а мое пышное тело — это лишь временная, легко преодолимая преграда на пути к общему счастью.

— Мама, ну зачем ты с ней так резко разговариваешь? — неожиданно раздался над ухом знакомый голос Андрея, который подошел со спины, как всегда превосходно исполняя свой образ в дизайнерском пальто и пахнущем дорогом парфюме с закрытыми нутками табака и сандала.

Я мгновенно встрепенулась, едва не перевернув локтем чашку с чаем, и в моей душе снова вспыхнула слабая, отчаянная надежда на то, что он сейчас защищает меня, обнимем за плечи и твердо говорит матери, что любит меня любого, независимо от цифр на весах. Но Андрей сел рядом с Мариной Ивановной, даже не удостоив меня мимолетным взглядом, небрежно бросился на полированный стол свой дорогой смартфон и устало потер переносицу.

— Дина, на самом деле мама абсолютно права, — совершенно буднично, без тени ни малейшего сожаления в голосе произнес он, — я очень долго думал обо всем и пришел к выводу, что нам нужно расстаться.

В эту секунду весь мир вокруг меня словно замедлил свой привычный ход, официант у соседнего столика стал невероятно медленно протирать стеклянный бокал, пока за окном падали хлопья мокрого мартовского снега.

— Что ты такое говоришь, Андрюш? — выдавила я из себя, чувствуя, как глупая, растерянная улыбка застывает на моих губах. — Мы ведь собирали заявление в загс уже на этой неделе, и ты сам еще недавно говорил, что тебе безумно нравятся мои милые ямочки на щеках…

— Мало ли того, что я раньше, — поморщился он, брезгливо разглядывая мое покрасневшее от подступающей слезы лицо, — Дина, посмотрев на себя объективно говорил, мне ведь становится просто стыдно выводить тебя в свет, потому что мои коллеги за спиной откровенно шутят и спрашивают, не усыновил ли я случайно сумоиста. Когда мы вместе идем по торговому центру, на нас обсуждаются абсолютно все прохожие, и я больше не намерен этого терпеть, к тому же мой отец заключил договор о грандиозном совместном проекте с девелоперской компанией Кристины. Ну, ты наверняка слышала о Кристине, дочке замминистра, и мы с ней, в общем-то, уже около двух месяцев официально встречаемся.

Внутри меня все похолодело, а к горлу подкатила самая настоящая, приступ тошноты от осознания того, что целых два месяца, пока я преданно варила ему диетические супчики-пюре и гладила сорочки, он крутил роман с другим. С тонкой, звонкой, породистой Кристиной, которая, держу пари, питалась исключительно святым духом и свежими салатными листьями.

— Значит, ты все время это просто изменял мне? — мой голос сорвался на смешной, сиплый писк…

— Не нужно утрировать и устраивать здесь небольшие сцены, — раздраженно отмахнулся Андрей, — это не измена, обычный бизнес и здравый прагматизм, ведь Кристина способна подать мне идеальную партию и помочь моей карьере связями, внешним видом и высоким статусом. А что, скажи на милость, есть у тебя, кроме твоих бесконечных лишних килограммов и вечных жалоб на здоровье, если твой отец-пенсионер ничем не сможет продвинуть меня в эту жизнь? Любовь имеет свойство приходить и уходить, Дина, а жить нужно долго и с умом.

Марина Ивановна победоносно улыбнулась, аккуратно поправляя свою монументальную прическу, и мило пропела:

— Вот и славно, Андрюшенька, ты все очень правильно и доходчиво ей объяснила. Диночка, ты девочка в общем-то неплохая, но попыталась прыгнуть слишком высоко для своего уровня, так что спустись на землю и найди себе кого-нибудь под стать, например, повара или кладовщика, чтобы вместе печь пирожки по вечерам. Да, и кольцо, которое Андрюша подарил тебе на Новый год, будь, добра, ведь верни это нашу семейную реликвию, бабушкино золото, и нам бы очень не хотелось, чтобы оно ушло в чужую семью.

Я медленно перевела взгляд на свой пухлый палец, где кольцо с крошечным, едва развитым бриллиантом, больше смахивающим на хорошо ограненный фианит, уже сильно плотно врезалось в кожу. Я носила его все это время как высшую награду и главный символ того, что даже такую большую и неуклюжую девочку, как я, кто-то научился искренне любить. Преодолевая сопротивляемость отекшего сустава и сдерживание рвущихся ожидающих слез, я с трудом стянула золото с переключателем и положила его на стол, но от избытка эмоций толкнула чуть сильнее, чем нужно. Кольцо забавно покаталось по гладкой поверхности, подпрыгнуло на край тарелки и с тихим, сочным «плюхом» приземлилось прямо в самом центре пирожного «Павлова», полностью похоронив себя под густым слоем белоснежного крема.

Ой. Ну надо же, какая досада.

— Забирайте, — тихо произнесла я, глядя на то, как брезгливо перекосилось лицо Марины Ивановны, — только осторожнее, чтобы случайно не испачкать ваши ручки …

— Вот и умница, у тебя все-таки есть благоразумие, — обратилась она, ловко подхватывая испачканное кольцо бумажной салфеткой. — Прощай, Дина, и надеюсь, что тебе хватит гордости, больше никогда не ищи встреч с моим сыном.

Они поднялись со своих мест и ушли вместе — красивые, успешные, вложенные в дорогие бренды и абсолютно уверенные в своей правоте, оставив мне одну одну в окне с растерзанным десертом и полностью разрушенной жизнью. Я совершенно не помнила, как выходила на улицу, где мокрый мартовский снег тут же облепил лицо, двигаясь со слезами, которые наконец-то провалили плотину. Прохожие брезгливо огибали мою крупную фигуру в кирпичном пальто, какой-то парень грубо задел меня плечом, проворчав, что я взял полтротуара и меня невозможно обойти. Раньше я бы обязательно сжалась, случайно извинилась и попыталась стать еще незаметнее, но сейчас внутри меня что-то с треском сломалось, ведь три года они использовали меня как бесплатную прислугу, а потом просто выбросили, как пустую коробку из-под пиццы.

Слезы наконец застлали мне глаза, и я, совершенно позабыв посмотреть на светофор, сделала шаг прямо по пешеходному переходу, совершив самую последнюю глупую ошибку в своей жизни. Оглушительный, пронзительный визг тормозов, лопнувший воздух, и мощный черный внедорожник с наглушенными тонированными стеклами замер буквально в десяти сантиметрах от моего колена. От внезапной опасности мои многострадальные ноги окончательно отказались от подачи, я взмахнула руками, потеряла равновесие и повалилась прямо на мокрый асфальт, в грязную жизнь из талого снега и дорожных реагентов. Мое новое пальто мгновенно промокло, дешевая сумочка отлетела в сторону и раскрылась, из-за чего все мои скромные вещи в виде бюджетной пудры и мятных конфет весело покатались по дороге.

Я разрыдалась, сжала руки, уверенная, что сейчас из машины выйдет очередной «перспективный» подонок, и лицо начнет кричать на меня за то, что я испачкала его шикарный бампер. Но когда дверь автомобиля открылась, на асфальт вышел широкоплечий высокий мужчина в безупречном черном пальто, который выглядел так, словно сошел с обложки элитного журнала. У него были потрясающие, словно высеченные из мрамора черты лица и выразительные цвета глаз грозового неба, в которых совершенно не было той дешевой спеси, которой так гордился Андрей. Он быстро подошел ко мне и, совершенно не заботясь о том, что пачкает свои дорогие дизайнерские брюки, опустился на одно колено прямо в грязную жизнь.

— Вы целы? Не пострадали? Где болит? — его голос был низким, бархатным и успокаивающим.

— Уходите, пожалуйста, — всхлипнула я, тщетно пытаясь подняться, пока моя ладонь позорно скользила по мокрому асфальту, — оставьте меня здесь, ведь я просто большая, неуклюжая корова, которая не смотрит по сторонам. Можете даже сдать назад для верности, так всем будет только лучше.

Мужчина на секунду замер, и в его глазах промелькнуло странное смешное удивление и сострадание. Он не стал смеяться или читать мне нотации, а просто уверенно перехватил меня под руки и одним мощным, выверенным движением легко поднял ноги, как будто я вообще был не сто сорокакилограммовой Диной, а пуховой подушкой. Меня сильно зашатало, и я невольно уткнулась носом прямо в его плечо, почувствовав тонкий аромат дорогого табака, кедра и какую-то невероятную мужскую силу, рядом с которой моя боль на мгновение отступила. Андрей Демидов — как позже представился этот удивительный человек, бережно усаживая меня на белоснежное кожаное кресло своего теплого авто — оказался главой крупнейшего холдинга страны, который панически боялся всякой та «элиты», что только что растоптала меня. И пока машина плавно трогалась с места, унося меня в совершенно новую жизнь, я размазывала по щекам тушь и с тайным злорадством думала о том, что кольцо в пирожном Кристине я все-таки оставила.

Глава 2

Андрей

В салоне моего внедорожника царила оглушительная, почти очень громкая тишина, нарушаемая лишь едва слышным шуршанием шин по мокрому асфальту. По правому борту то и дело проносились размытые, смазанные неоновые огни вечернего города, но я не обращал на них никакого внимания. Всё мое внимание, вопреки здравому смыслу, сейчас было приковано к пассажирскому сиденью.

Девушка, которую я буквально десять минут назад снял с грязного пешеходного перехода, сидела неподвижно, словно панически боялась сделать лишнее движение. Ее насквозь промокшее трикотажное пальто, успевшее впитать в себя половину дорожной жижи центрального округа, источало запах влажной шерсти и какого-то приторно-сладкого кондиционера для белья. Изредка она шмыгала носом, и в этой звенящей тишине салона этот звук казался мне оглушительным, как выстрел. Она то и дело судорожно прижимала к себе многострадальную сумку с оторванной молнией, из которой сиротливо выглядывал пушистый брелок.

— Вы зря тратите на меня свое время, — тихо, почти беззвучно произнесла она, так и не повернув головы в мою сторону, а продолжая упорно рассматривать капли дождя на боковом стекле. — И кожу на сиденье окончательно испортите. Химчистка такой машины, наверное, стоит как половина моей месячной зарплаты в архиве. Ну, или как три моих зарплаты. Если честно, я вообще без понятия, сколько стоит отмыть «Майбах» от сто сорока килограммов несчастья.

Я лишь мельком взглянул на её профиль. Размазанная по круглым щекам тушь, покрасневший кончик носа, налипшие на лоб мокрые пряди каштановых волос — зрелище, бесконечно далекое от лощеной эстетики тех женщин, которые обычно штурмовали мою приемную в главном офисе холдинга. Но в ее тихом, дрожащем голосе, вопреки очевидному отчаянию, проскользнула странная, едва уловимая самоирония. Она не пыталась казаться картинной жертвой, чтобы вызвать у меня банальную мужскую жалость; она искренне, всем сердцем считала себя единственной виновницей этого нелепого инцидента. В ней не было этой липкой, просчитанной фальши, которую я научился распознавать за версту.

— Материальные ценности меня волнуют меньше всего, Дина, — спокойно ответил я, плавно перестраиваясь в крайний левый ряд перед поворотом на Остоженку. — Меня зовут Андрей Демидов. И раз уж я стал причиной вашего незапланированного полета на асфальт, я обязан убедиться, что вы в полном порядке.

— И это не вы причина, а моя собственная координация, — она наконец повернула голову, и я снова встретился взглядом с ее огромными карими глазами, в которых, помимо свежих слез, сейчас читалось дикое, почти детское смущение. — Точнее, полное её отсутствие. Я умудряюсь спотыкаться даже на абсолютно ровном паркете в читальном зале, а тут целый оживленный перекресток. Я просто... я не посмотрела на светофор. Мне показалось, что если я сейчас быстро не уйду, то просто врасту в землю прямо у того кафе.

— Что ж, Дина, раз больница вами так решительно отвергается, мы едем ко мне, — я плавно повернул руль, въезжая под шлагбаум охраняемого элитного жилого комплекса. — Вам нужно как минимум обсохнуть, согреться и переодеться в сухое.

При слове «переодеться» она как-то испуганно и одновременно комично сжалась, смешно втянув голову в плечи и попытавшись прикрыть своим грязным рукавом кирпичный подол. — Андрей, вы, конечно, выглядите как благородный рыцарь на черном бронированном танке, но давайте смотреть на вещи трезво и реалистично. В вашем гардеробе вряд ли найдутся вещи... ну, моего эпического масштаба. Если только у вас в закромах случайно не завалялся чехол от полкового танка или парашют. Я ведь не дюймовочка, мягко говоря.

Я невольно усмехнулся, припарковывая машину на подземном паркинге. Эта девчонка продолжала острить и язвить в адрес собственной внешности, находясь при этом в абсолютно разбитом, травмированном состоянии. Это подкупало. Израненная, промокшая, но упрямо выставляющая иголки самоиронии.

— Моя экономка Наталья — женщина весьма почтенных достоинств, благородного возраста и схожей с вами комплекции, — я заглушил мотор и повернулся к ней. — Думаю, в её шкафу найдется что-нибудь сухое и чистое. Выходите.

Когда мы поднялись на персональном лифте прямо в пентхаус, Дина буквально застыла на пороге огромной гостиной, смешно переступая с ноги на ногу и боясь сделать шаг по полированному камню пола. На фоне строгого минимализма, панорамных окон с видом на ночную Москву и дорогой отделки из темного матового сланца она в своем мокром, покрытом пятнами кирпичном наряде выглядела как заблудившийся, испуганный и очень несчастный пингвин. Наталья, которой не нужно было ничего объяснять, мгновенно оценила ситуацию своим опытным взглядом, понимающе кивнула мне и мягко увлекла гостью в гостевую зону.

Спустя полчаса Дина вернулась в гостиную. На ней был темно-синий трикотажный костюм моей экономки. Он сидел на ней довольно плотно, очерчивая очень пышные, округлые бедра и высокую грудь, но без этой ужасной грязной верхней одежды, со смытым макияжем и чистыми, слегка вьющимися каштановыми волосами она выглядела удивительно домашней, мягкой и... настоящей. В ней была какая-то первозданная, чистая женская невинность, которая странным образом сочеталась с той дерзостью, что я услышал на дороге.

Я сидел за кухонным островом, где Наталья уже оставила большой фарфоровый чайник с дымящимся травяным отваром. Дина нерешительно подошла, аккуратно, словно хрустальную, взяла чашку своими пухлыми пальцами и сделала робкий глоток. При этом она умудрилась звякнуть ложечкой о край так громко, что сама же вздрогнула от собственной неуклюжести и густо покраснела, пробормотав очередное «извините».

— А теперь рассказывайте, Дина, — я пододвинул к ней поближе пиалу с медом и внимательно посмотрел в ее карие глаза. — Из-за чего молодая женщина идет на красный свет под колеса, совершенно не разбирая дороги? На вашем безымянном пальце остался очень характерный след от кольца. Совсем свежий. Вас кто-то обидел?

Дина опустила глаза на свои руки, судорожно обхватив чашку теплыми ладонями, и ее пухлые губы снова дрогнули. На мгновение мне показалось, что она сейчас замкнется, расплачется и попросит отвезти ее домой, на её окраину. Но прятаться или разыгрывать немую сцену она не стала. С какой-то удивительной детской прямотой, перемешанной с неожиданной, проснувшейся внутри нее дерзкой злостью, она выложила мне всё.

История, которую я услышал, была банальной до тошноты, отчего становилась еще более гнусной и отвратительной. Три года своей жизни эта девочка отдала Андрюшеньке… Она искренне любила его, варила ему диетические супы-пюре, чтобы у его изнеженного желудка не было изжоги, писала за него по ночам сложные рабочие отчеты, пока он спал, и безропотно терпела высокомерные, ядовитые нападки его мамаши — некой Марины Ивановны, которая мнила себя вершиной культурной эволюции и министерской элиты. А сегодня в кафе этот «принц» вместе со своей родительницей просто указали ей на дверь. Они прямым текстом заявили, что она «огромная корова», которая не соответствует их высокому статусу, и что Андрюша уже два месяца как успешно пристроен в надежные, «перспективные» руки Кристины — дочки какого-то замминистра, потому что это выгодно для его будущей карьеры. Кольцо Дина им, конечно, вернула, но от избытка чувств и своей вечной неуклюжести случайно утопила его прямо в центре пирожного «Павлова» перед тем, как уйти.

— Марина Ивановна сказала, что мой потолок — это повар или кладовщик, — Дина горько усмешнулась, силясь поймать ложкой упрямую чаинку в чашке. — Чтобы мы вместе пекли пирожки на окраине и не портили им министерские паблики и отчеты своей массой. И самое паршивое, Андрей... Я ведь сидела там и почти поверила, что они правы. Что я действительно виновата в том, что после той аварии заболела, получила этот гормональный сбой и набрала вес. Что я какая-то бракованная, понимаете? Что огромные девочки не заслуживают того, чтобы их просто любили.

Я слушал ее тихую, прерывистую речь, и внутри меня с каждым её словом росла холодная, расчетливая злость. Я слишком хорошо, до тошноты знал породу таких людей, как эти Савельевы. Мелкие чиновничьи сошки, дорвавшиеся до теплой государственной кормушки, нацепившие на себя фальшивые бриллианты и возомнившие себя вершителями человеческих судеб. Они мерили людей исключительно должностями, связями и объемами талии, будучи при этом абсолютно пустыми внутри.

— Как, вы сказали, фамилия этого вашего перспективного и карьерного жениха? — тихо спросил я, и мой голос прозвучал куда холоднее, чем я планировал.

— Савельев. Андрей Савельев. А отец у него — Сергей Александрович, начальник какого-то там департамента, — Дина удивленно захлопала своими пушистыми ресницами, прервав свое сражение с чаинкой. — А что? Вы... вы их знаете? Они тоже из вашего круга?

На моих губах появилась та самая ледяная, едва заметная улыбка, которую мои бизнес-партнеры и конкуренты обычно называли «сигналом к безоговорочной капитуляции».

— Мир гораздо теснее и забавнее, чем вам кажется, Дина. Девелоперская компания этой самой Кристины — дочки замминистра, ради которой Савельев-младший так резко сменил свой жизненный курс, сейчас находится в финансовом кризисе. Проще говоря, они банкроты. И они уже две недели безуспешно обивают пороги моего холдинга, умоляя о слиянии, санации и многомиллиардном кредите под залог их оставшихся активов. А Савельев-старший буквально вчера лично обрывал телефон моей приемной, пытаясь через свои министерские связи пролоббировать этот контракт.

Дина даже рот слегка приоткрыла от изумления, в этот момент став похожей на испуганного, но жутко любопытного ребенка, которому только что показали настоящий фокус. — То есть... вы их босс? Главный босс?

— Скажем так: я именно тот человек, от одного росчерка пера которого зависит, останутся ли Савельевы в своих теплых министерских креслах или полетят с должностей со свистом, и получит ли фирма этой Кристины хотя бы копейку, — я поднялся со своего места, подошел к кухонному острову и оперся о него руками, заставляя Дину поднять на меня свои невероятные карие глаза. — Через две недели у Савельева-младшего намечается грандиозный юбилей в отеле «Метрополь». Там планируется фарс с официальным объявлением его помолвки и, как они наивно думают, празднованием подписания нашего контракта.

— Ой, я кажется попала, — произнесла Дина.

Я улыбался, глядя на то, как в ее глазах испуг медленно начинает уступать место какому-то новому, незнакомому ей доселе чувству.