Натали Морроу Тебя здесь никто не найдёт

ПРОЛОГ

Мальчика разбудила тишина.

Он не сразу открыл глаза. Сначала лежал и слушал. За стеной не кашляла мама, сестра не шуршала простынёй, в старых трубах не гудела вода. Даже часы внизу будто остановились. Хотя, может, это у него в голове всё плыло после яблочного сока. Сок был слишком сладкий и оставил на языке горький привкус, как таблетка, которую плохо растолкли.

Он сел на кровати и подождал, пока комната перестанет медленно заваливаться вправо. Голова была тяжёлая, ноги ватные. На соседнем матрасе спала сестра, свернувшись калачиком поверх покрывала. Она не сняла носки. Мама обычно сердилась, когда сестра ложилась в одежде, но сегодня не пришла и не сказала ни слова.

Они жили здесь третий день.

Мама сказала, что это ненадолго. Что нужно вести себя тихо, не подходить к окнам и никому не звонить. Особенно отцу. Потом женщина, которая впустила их в дом, обняла маму прямо в прихожей и сказала:

— Он тебя здесь не найдёт.

Мама тогда заплакала. Не так, как плакала дома, беззвучно, отвернувшись к раковине. Здесь она уткнулась лицом женщине в плечо и разревелась по-настоящему, с мокрым носом и судорожными вдохами. Мальчику стало неловко. Он отвёл глаза и увидел, как мужчина у лестницы поворачивает ключ в замке входной двери.

Теперь дверь детской была приоткрыта.

Мальчик спустил ноги на пол. Доски оказались холодными. Он добрался до коридора, держась ладонью за стену, и прислушался.

Снизу донёсся голос.

— Я сказала, что справлюсь.

Говорила женщина. Тихо, но зло. Совсем не так, как при маме.

Мужчина ответил ещё тише. Слов мальчик не разобрал. Потом снизу дважды глухо стукнуло.

Он вернулся в комнату и тронул сестру за плечо.

— Проснись.

Она не шевельнулась.

— Эй.

Он потряс сильнее. Голова сестры безвольно качнулась на подушке, рот приоткрылся. Она дышала, но разбудить её не получилось.

Мальчик выпрямился. Сердце вдруг застучало быстро, а тело всё ещё слушалось плохо. Он вышел в коридор и пошёл к лестнице.

На нижнем этаже горела одна лампа. Свет лежал на полу узким жёлтым прямоугольником. В кухне говорили уже оба, но слов всё равно было не разобрать. Мальчик спустился на три ступеньки, потом ещё на одну. Перила под ладонью были гладкими и липкими от полироли.

У двери в подвал стояла мамина туфля.

Только одна.

Он смотрел на неё несколько секунд, пытаясь придумать нормальное объяснение. Мама могла снять туфли. Могла уронить одну. Могла пойти вниз босиком, потому что там стиральная машина или банки, или ещё какая-нибудь взрослая ерунда.

Но на каблуке была тёмная полоса. Не грязь. Грязь не блестела.

Мальчик спустился ещё на ступеньку.

Кухонная дверь открылась.

Женщина вышла первой. На ней был светлый домашний халат, тот самый, в котором она утром жарила оладьи и смеялась, когда сестра пролила молоко. Волосы были собраны на затылке. В одной руке она держала связку из трёх старых ключей, в другой — моток красной нити.

Увидев мальчика, она остановилась.

— Ты почему не спишь?

Он показал на туфлю.

— Где мама?

Женщина не посмотрела на туфлю. Её взгляд скользнул мальчику за спину.

Старая ступенька скрипнула.

Мальчик обернулся. Ещё секунду назад мужчина был в кухне. Теперь он стоял наверху лестницы и загораживал дорогу к комнате.

— Она устала, — сказала женщина. — Твоя мама очень устала.

— Я хочу к ней.

— Конечно.

Женщина улыбнулась и поднялась на первую ступеньку. Потом на вторую. Красная нить свисала между её пальцами почти до пола.

— Но сначала тебе нужно немного поспать.

Мальчик попятился. Мужчина положил руку ему на плечо. Не больно. От этого стало страшнее.

— Вы сказали, что он нас не найдёт.

Женщина поднялась ещё на одну ступеньку и оказалась совсем близко. От неё пахло лавандовым мылом и чем-то железным.

— Не найдёт, — ответила она. — Я обещала.

Мальчик посмотрел на мамину туфлю у двери в подвал.

Она их не прятала. Она заперла их здесь.

ГЛАВА 1. Дом из объявления

Дом в объявлении был светлее. Ханна заметила это ещё из машины, пока Оуэн пытался задним ходом пропустить фургон грузчиков на узкой Хоторн-лейн. На фотографиях каменный фасад выглядел почти белым, окна — высокими, сад — ухоженным. В реальности дом был серым, тяжёлым и слегка перекошенным. Фотограф просто знал, куда не направлять камеру.

— Левее, — сказала Ханна.

— Я и так левее.

— Тогда твоё левее сейчас снесёт почтовый ящик.

— Я вижу почтовый ящик.

Снаружи раздался протяжный сигнал. Водитель фургона высунулся из окна и показал Оуэну что-то рукой. Судя по лицу, ничего доброжелательного.

С заднего сиденья подала голос Сэди:

— Мне кажется, он сказал папе «добро пожаловать».

— Мне кажется, там было другое слово, — ответила Ханна.

— Я знаю. Я просто не хочу начинать новую жизнь с мата.

Оуэн всё-таки вырулил к обочине, заглушил двигатель и несколько секунд сидел, вцепившись в руль. На виске у него блестел пот. Август в Пенсильвании был влажным и липким; утренний дождь закончился час назад, но воздух остался таким, будто город накрыли мокрым полотенцем.

— Новая жизнь официально началась, — сказал он. — Я уже ненавижу нашу улицу.

— Зато почтовый ящик жив.

— Пока.

Ханна вышла из машины.

Через дорогу сосед косил сырую после дождя траву. Мотор то взвывал, то глох.

Отсюда дом выглядел ещё больше. Два этажа, мансарда, широкое крыльцо, четыре окна на фасаде и пятое, узкое, над входной дверью. Зелёная краска на ставнях облупилась по нижнему краю. Каменная дорожка ушла под мокрую траву. На левом углу водосточная труба заканчивалась футом выше земли и выплёвывала воду прямо под фундамент.

Это, конечно, не попало ни на одну фотографию.

Ханна профессионально восстанавливала старые снимки и давно знала: изображение врёт не тогда, когда в него что-то добавляют. Чаще достаточно правильно обрезать края.

— Ты сейчас опять смотришь лицом реставратора, — сказал Оуэн, встав рядом.

— У дома водосток ведёт в подвал.

— В инспекции написано «незначительные проблемы с отводом воды».

— Незначительные — это когда вода уходит не туда, но хотя бы пытается. Здесь она просто сдаётся.

Оуэн проследил за трубой и вздохнул.

— Мы ещё не внесли ни одной коробки.

— Именно поэтому я говорю сейчас. Потом мы будем плакать среди коробок.

— Я не буду плакать.

— Ты плакал, когда нам выставили счёт за перевозку пианино.

— Это был финансовый инсульт.

Сэди проскочила между ними, едва не наступила в лужу и понеслась к крыльцу. Девять лет давали ей удивительную способность не замечать ни жары, ни влажности, ни того факта, что последние две недели родители существовали на кофе, списках и взаимных обвинениях в исчезновении упаковочного скотча.

— Не заходи одна! — крикнула Ханна.

— Я просто посмотрю!

— Сэди.

Девочка остановилась у двери и демонстративно сложила руки на груди.

— Я стою.

— Вижу.

— И ничего не трогаю.

— Ты уже нажала на звонок.

Сэди убрала палец с круглой латунной кнопки.

— Проверяла, работает ли.

Звонок не работал.

Ханна поднялась на крыльцо и достала ключ. Он застрял в замке с первого раза, со второго повернулся только наполовину, с третьего дверь наконец подалась внутрь с тяжёлым деревянным вздохом.

— Характер, — сказал Оуэн у неё за спиной.

— Риелторский жаргон для «дорогая херня, которую вы будете чинить до смерти».

— Ты сама влюбилась в этот дом.

— Я влюбилась в фотографии этого дома. Это разные отношения.

Внутри пахло старым деревом, закрытыми окнами и лимонным средством для мебели. Холл был просторным, но темнее, чем на снимках. Лестница поднималась вдоль стены и поворачивала на площадке. Под потолком висела люстра с шестью матовыми плафонами; один отсутствовал. На паркете остались светлые прямоугольники от мебели прежних хозяев.

Сэди вошла первой, несмотря на все обещания, и громко сказала:

— Тут пахнет бабушкой.

— Какой именно? — спросил Оуэн.

— Не нашей. Чужой.

Сэди прыснула и побежала наверх выбирать комнату, хотя выбрала её ещё во время просмотра: маленькую, с наклонным потолком и окном в сад. Риелтор называл её уютной. Оуэн — технически пригодной для проживания. Сэди заявила, что покрасит стены в чёрный, и три недели наблюдала, как родители пытаются понять, шутит она или нет.

Грузчики начали заносить коробки. Дом быстро наполнился ударами, шагами и короткими мужскими ругательствами. Один диван не проходил в дверь гостиной. Второй грузчик предложил снять наличник. Оуэн побледнел так, будто тот предложил ампутировать стену.

Ханна оставила их спорить и пошла на кухню.

Кухня была единственным помещением, которое прежние владельцы почти не обновляли. Белые шкафы пожелтели возле ручек, столешница хранила след от горячей кастрюли, а над старой чугунной плитой висела полка для специй. За окном начинался сад.

С этой стороны дом не казался мрачным. Просто старым. Мокрые листья блестели под солнцем, каменная ограда тонула в плюще, в дальнем углу стояла маленькая оранжерея с мутными стёклами. Почти в центре участка рос огромный чёрный орех. Его крона закрывала половину неба, толстые ветви тянулись к дому и лежали над крышей, как чужие руки, которые никто не попросил убрать.

На кухонном столе стояла плетёная корзина.

Ханна сначала решила, что её оставил риелтор. Внутри лежали банка домашнего джема, бутылка местного сидра, упаковка печенья, карта Брайар-Глена и белый конверт с надписью «Семье Коул».

Почерк был аккуратным и крупным.

«Дорогие Ханна, Оуэн и Сэди!

Пусть этот дом станет для вас тем, чем был для нас: местом, куда всегда хочется возвращаться. Здесь бывают сквозняки, упрямые двери и слишком много листьев осенью, но он умеет хранить хорошие вещи.

Если понадобится помощь или вы просто захотите узнать, где перекрывается вода в саду, звоните в любое время.

С теплом, Джудит и Филип».

Внизу Джудит приписала номер телефона.

Ханна перечитала фразу про хорошие вещи. Нормальная фраза. Даже милая. Просто слово «хранить» в пустом доме прозвучало странно.

— Что там? — Оуэн вошёл на кухню боком, прижимая к груди коробку с надписью «ХРУПКОЕ / ХАННА / НЕ СТАВИТЬ НИЧЕГО СВЕРХУ». Сверху уже стояла коробка поменьше.

— Подарок от Вейлов.

— Есть алкоголь?

— Сидр.

— Хорошие люди.

— Ты говорил это и на закрытии сделки.

— На закрытии сделки Филип нашёл ошибку в расчётах и сэкономил нам четыреста долларов. Я готов был усыновить его, несмотря на разницу в возрасте.

Ханна убрала письмо обратно в конверт.

Джудит Вейл действительно производила впечатление человека, который не способен оставить после себя ничего неприятного. На закрытие она пришла в светло-голубом жакете, принесла кофе всем присутствующим и за первые десять минут запомнила имя секретаря. Риелтор говорила с ней почти благоговейно. Уже потом Ханна узнала, что Джудит основала «Безопасное место» — крупнейший в округе центр помощи женщинам, пережившим домашнее насилие. Её фотография висела на баннере у въезда в город: седые волосы, мягкая улыбка, рука на плече молодой женщины, лицо которой было отвернуто от камеры.

Филип почти не говорил. Он проверял бумаги, складывал ручки параллельно краю стола и один раз поправил жене воротник. Не нежно и не грубо. Просто заметил непорядок и устранил.

— Они прожили здесь почти сорок лет, — сказала Ханна. — Странно, что так легко отдали ключи.

— Они продали дом, а не почку.

— Для некоторых это одно и то же.

— Для тебя — возможно. Ты вчера извинилась перед квартирой, когда закрывала дверь.

— Я прожила там восемь лет.

— И ненавидела семь с половиной.

— Это были сложные отношения.

Оуэн поставил коробку на стол, поцеловал её в висок и открыл сидр.

— За сложные отношения с недвижимостью.

— Сейчас одиннадцать утра.

— Тогда за незначительные проблемы с отводом воды.

Он сделал глоток прямо из бутылки и вышел встречать следующую партию коробок.

Ханна осталась у окна.

На дальней стороне сада Сэди пробиралась к оранжерее. В одной руке она держала палку, другой отводила от лица мокрые ветки.

Ханна распахнула окно.

— Не лезь внутрь!

Сэди подняла голову.

— Я не лезу!

— Ты стоишь у двери.

— Я изучаю дверь.

— Изучай снаружи.

— Тут паук размером с мою ладонь!

— Поздравляю. Дом уже завёл питомца.

— Можно я его оставлю?

— Нет.

— Почему?

— Потому что у него наверняка есть семья, работа и ипотека. Не разрушай ему жизнь.

Сэди закатила глаза так выразительно, что это было видно через весь сад, и пошла обратно.

К полудню холл исчез под коробками. Диван всё-таки протащили без ампутации наличника, но содрали кусок краски на стене. Оуэн ходил мимо повреждения каждые пять минут и трогал его пальцем. Ханна дважды просила перестать. В третий раз сказала, что если он продолжит, дырка не зарастёт от мужской тревоги.

— Это не дырка.

— Тем более. Отойди от стены.

Сэди выбрала комнату, объявила, что чёрный цвет отменяется в пользу «цвета засохшей крови», и нашла в вентиляционной решётке стеклянный шарик. Маленький, с синей спиралью внутри.

— Наверное, закатился, — сказала Ханна.

— Как? Решётка на стене.

— Тогда его туда положили.

— Зачем?

— Чтобы через тридцать лет ты задала мне этот вопрос.

Сэди вытерла шарик футболкой и поднесла к окну. Синий узор поймал свет.

— У Джудит были дети?

— Кажется, нет.

— Тогда чей он?

— Сэди, в этом доме с тысяча девятьсот двадцать четвёртого года жили разные люди. Дети, взрослые, чужие бабушки. Здесь наверняка ещё найдётся зуб, дохлая мышь и три килограмма монет.

— Если найду зуб, он мой.

— Даже спорить не буду.

Ближе к двум часам Оуэн открыл дверь в подвал и произнёс одно короткое слово.

По интонации Ханна поняла, что это не приглашение полюбоваться архитектурой.

Она спустилась следом. Внизу пахло сыростью и холодным камнем. Вдоль дальней стены растеклась широкая лужа. Вода покрывала бетон тонким слоем, но у основания лестницы уже намокла первая коробка.

— Что там?

— Зимние вещи.

— Чьи?

Оуэн прочитал надпись.

— Твои.

— Тогда ничего страшного. Я всё равно ненавижу зиму.

Он посмотрел на неё.

— Ханна.

— Я вижу.

— Инспектор сказал, что подвал сухой.

— Он сказал, что следов активного проникновения воды не обнаружено.

— Это вода.

— Возможно, она не проникла. Возможно, её пригласили.

Оуэн выругался и подошёл к старому насосу в углу. Снял крышку, пошевелил кабель, нажал кнопку. Ничего не произошло.

— Насос мёртвый.

— У нас есть гарантия?

— На этот музейный экспонат? Конечно. Её подписал лично Томас Эдисон.

Он достал телефон и набрал Майка Донахью, подрядчика, которого наняли для ремонта ванной и проверки проводки. Майк ответил не сразу. Оуэн коротко описал проблему, потом вышел наверх, потому что в подвале почти не ловила связь.

Ханна осталась у лужи.

На каменной стене была видна тёмная полоса примерно в футе от пола. Не свежая. Старая отметка от воды, которую кто-то пытался отмыть или закрасить. Она провела по ней пальцем. Краска осыпалась серой пылью.

На инспекции здесь стояли стеллажи Вейлов.

Ханна вспомнила аккуратно подписанные пластиковые контейнеры, закрывавшие всю стену. «Рождество», «Сад», «Документы центра», «Филип — инструменты». Инспектор заглянул за край одного, посветил фонариком и сказал, что камень прохладный, но сухой.

Теперь контейнеров не было. Полоса была.

Она сфотографировала стену. Продавцы прячут сырой подвал по той же причине, по которой ставят на аватар фотографию десятилетней давности: хотят получить чуть больше любви и чуть меньше вопросов.

А Ханна привыкла сохранять исходник.

* * *

Майк приехал после четырёх на белом пикапе, заляпанном красной глиной. Ему было около пятидесяти, хотя седая борода добавляла ещё лет десять. Он вошёл без приветственных восторгов, посмотрел подвал, насос, водосток и сад, после чего снял кепку и почесал затылок.

— Хорошая новость: дом не развалится.

— А плохая? — спросил Оуэн.

— Вы правда хотите её сегодня?

— Майк.

— Ладно. Старый дренаж забит или раздавлен корнями. Возможно, и то и другое. Вода идёт под фундамент. Нужно вскрывать линию отсюда до нижней части сада, ставить новый насос и смотреть, что происходит возле ореха.

— Возле дерева нельзя копать, — сказала Ханна.

— Копать можно везде. Вопрос, сколько потом заплатите за последствия.

Он подошёл к ореху, задрал голову и долго рассматривал крону. Сэди стояла рядом и тоже смотрела вверх, будто понимала, что именно они ищут.

— Большая ветка сухая, — сказал Майк. — Та, что над крышей. И ствол с западной стороны пошёл трещиной.

— Его можно спасти? — спросила Сэди.

— Можно позвать арбориста. Но качели я бы пока не вешал.

— Я не хотела качели.

— Все дети хотят качели.

— Мне девять, а не пять.

Майк вернул кепку на голову.

— Прошу прощения, мэм.

Оуэн присел возле выступающего корня и потрогал мокрую землю.

— Если дерево придётся убрать, дренаж станет проще?

— Намного. Но сначала арборист. Такие штуки не валят просто потому, что подвал решил стать бассейном.

Сэди обняла ствол обеими руками. Её ладони даже близко не сошлись.

— Мы его не уберём.

— Мы пока ничего не убираем, — сказал Оуэн.

— Это взрослое «да» или взрослое «нет»?

— Это взрослое «у нас закончились деньги».

Ханна повернулась к Майку.

— Насколько всё плохо?

Он назвал приблизительную сумму.

Оуэн медленно встал.

— За трубу?

— За трубу, траншею, насос, щебень, работу и возможность больше не хранить зимние вещи в воде.

— Мы можем начать только с насоса.

— Можете. Потом купите второй, когда первый будет круглосуточно выкачивать весь ваш сад.

— Отлично, — сказала Ханна. — Дом ещё не наш, а уже просит денег, как взрослый сын.

— Дом ваш, — напомнил Оуэн.

— Вот это и пугает.

Майк обещал прислать смету утром и уехал. Сэди ещё несколько минут стояла у дерева, потом нашла на земле зелёный орех, понюхала и сунула в карман.

— Он красит руки, — сказала Ханна.

— Я не буду его трогать.

— Ты уже положила его в карман.

— Карман не рука.

Логика была безупречной. Ханна сдалась.

* * *

Ужинали пиццей на полу гостиной, потому что коробка со столовыми приборами потерялась, а кухонный стол оказался завален инструментами. Сэди ела корку с середины, Оуэн пытался открыть банку перца отвёрткой, Ханна пила тёплый сидр из бумажного стакана с логотипом похоронного бюро. Стаканы обнаружились в ближайшем открытом пакете; откуда они взялись, никто не помнил.

— Очень в духе новой жизни, — сказала Ханна, рассматривая чёрную лилию на стакане.

— Экологично, — ответил Оуэн. — Используем наследство неизвестного покойника.

Сэди подняла свой стакан.

— За дом.

— За дом, — повторил Оуэн.

Ханна чокнулась с ними.

Сырой подвал, мёртвый насос и дерево, которое могло раздавить крышу, в планы Ханны не входили. Но она хотела место, где Сэди не спрашивала бы каждые два года, надолго ли они приехали. Хотела перестать хранить половину вещей в коробках. Хотела знать, где на стене останется царапина, которую они сделали сами, а не очередные люди до них.

За последние одиннадцать лет у них было пять квартир и два съёмных дома. Оуэн руководил строительными проектами для больниц, и каждый новый контракт тащил их в другой город. Работа Ханны помещалась в ноутбуке и поэтому всегда считалась той, которую легче перевезти. Когда ему предложили постоянную должность в строительной и эксплуатационной службе больницы Брайар-Глена, они решили, что хватит. Нашли дом. Отдали первый взнос. Подписали бумаги. Влезли в ремонт раньше, чем успели испугаться.

Брайар-Глен подходил для слова «хватит». Город лежал между двумя лесистыми холмами — красный кирпич, старые клёны и улицы, которые никто не счёл нужным менять последние полвека. Главная улица занимала шесть кварталов. На одном конце стояло здание суда с зелёной медной крышей, на другом — закрытая стекольная фабрика, из трубы которой давно ничего не выходило. Между ними помещались аптека, закусочная, хозяйственный магазин и кинотеатр, показывавший по два фильма в неделю, один из которых обязательно уже шёл в интернете.

Ханна видела в этом не уют, а управляемый размер. От дома до больницы — четырнадцать минут. До школы — девять. До супермаркета — семь, если не застрять за человеком, который решил поговорить с кассиром о колене. Здесь не требовалось каждый раз заново учить карту, искать врача, запоминать, в какой коробке лежат документы для новой школы.

На въезде в город висел стенд с фотографиями местных благотворителей. Среди них Ханна уже тогда заметила Джудит Вейл — светлый жакет, спокойная улыбка, ладонь на плече какой-то женщины. Под снимком было написано: «ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ РЯДОМ». Ханна подумала, что в маленьких городах люди либо становятся частью пейзажа, либо уезжают. Вейлы, очевидно, выбрали первое.

Сама она пока не выбирала ничего настолько окончательного. Просто впервые разрешила Сэди приклеить светящиеся звёзды к потолку, не напомнив, что при переезде их придётся отдирать. Для девятилетнего ребёнка это, наверное, и было обещанием.

Теперь было поздно.

— Я оставлю шарик, — сказала Сэди.

Она положила стеклянную находку на пол между коробками.

— Я думала, он уже твой, — ответила Ханна.

— Нет. Вдруг хозяин вернётся?

Оуэн откусил пиццу.

— Если через сорок лет кто-то придёт за шариком, мы возьмём с него аренду.

— Джудит сказала, у них не было детей.

— В доме могли бывать племянники, друзья, соседские дети, — сказала Ханна. — Не делай из шарика дело века.

— Я не делаю. Просто он был спрятан.

— Он был в вентиляции.

— Именно.

Сэди убрала шарик в карман, туда же, где лежал зелёный орех.

Через час она уснула прямо на матрасе среди неразобранных коробок. Оуэн дотащил её до комнаты, вернулся вниз и обнаружил, что в гостиной снова капает с потолка. На этот раз вода текла не из дома: грузчики оставили окно приоткрытым, начался новый дождь.

— Всё нормально, — сказала Ханна, подставляя под капли кастрюлю.

— Не говори так.

— Что?

— «Всё нормально». Каждый раз после этого появляется новая проблема.

— Хорошо. Всё катится к чёрту.

— Спасибо. Так честнее.

Они закрыли окно и ещё полчаса искали постельное бельё. Нашли детские полотенца, новогоднюю гирлянду, папку с налогами и один ботинок Оуэна. Простыни оказались в коробке «КУХНЯ / ПЕРВОЕ НЕОБХОДИМОЕ». Ханна обвинила его. Он напомнил, что подписывала она. Они поругались ровно три минуты, потом оба начали смеяться, потому что сил на нормальную ссору не осталось.

К одиннадцати дом наконец затих.

Ханна лежала на матрасе в их будущей спальне и слушала дождь. Кондиционер работал только в коридоре, поэтому дверь оставили открытой. Из сада доносился скрип ветвей. Одна царапала по крыше с размеренным мерзким звуком, будто кто-то проводил ногтем по дереву и каждый раз начинал заново.

Оуэн спал рядом, положив руку поверх головы. Он умел отключаться в любых условиях. В аэропортах, при включённом телевизоре, во время родительских собраний. Ханна считала это не талантом, а формой мужского предательства.

Она встала попить воды.

На кухне корзина Вейлов всё ещё стояла на столе. Ханна убрала джем и печенье в шкаф, карту положила возле ключей. Под плетёным дном обнаружилась ещё одна записка, маленькая, сложенная пополам.

«И одна личная просьба, если позволите. Пожалуйста, не рубите старый орех без крайней необходимости. Филип посадил его в первый год после нашего переезда. Для нас он часть дома.

Джудит».

Ханна подошла к окну.

За стеклом сад почти исчез. Дождь шёл плотной серой стеной, вспышки молнии выхватывали ограду, мокрую траву и огромную крону. Орех качался сильнее, чем должен был. Сухая ветка над крышей уходила в темноту и возвращалась.

По черепице снова заскребло.

— Блядь, — тихо сказала Ханна.

Во дворе раздался треск. Он не оборвался сразу, а тянулся несколько секунд — тяжёлая ветка медленно ломалась под собственным весом. Ханна успела увидеть, как она наклонилась, зацепила край оранжереи и рухнула на каменную ограду. Стёкла посыпались внутрь. Земля у корней приподнялась, потом провалилась вместе с куском бордюра.