Натали Бурма Поляна первого шага

- Здравствуй, Ника, - сказал он, и голос его был твёрдым, без привычной пьяной сипоты. - Готова?

- Дядя... Гриша, - выдохнула Ника. - Вы... трезвый.

- А что я говорил? - Он подмигнул, но в глазах мелькнула - на секунду - такая горечь, что Ника почувствовала себя виноватой. - Слово дал - держу. Сегодня мы идём в парк. Я помогу.

Анна подошла к коляске - старой, видавшей виды, с протёртым сиденьем и погнутым колесом, которое вечно скрипело.

- Ну что, дочка, - сказала она, наклоняясь, чтобы застегнуть ремни. - Собирайся. Плед тёплый возьмём, шапку, перчатки. Осень всё-таки.

- Шапку... не хочу, - капризно сказала Ника, и сама удивилась этому тону - она не капризничала с детства.

- Наденешь, - твёрдо ответила Анна. - Ветер холодный.

Сборы заняли полчаса. Анна одела Нику как куклу - тёплые колготки, шерстяные носки, джинсы, свитер, куртку, шапку, шарф. Поверх - тёплый клетчатый плед, старый, дырявый, но уютный. Дядя Гриша ждал в коридоре.

- Готовы? - спросил он, когда Анна выкатила коляску в прихожую.

- Готовы, - ответила Анна.

- Тогда - пошли.

Спуск коляски с четвёртого этажа - это был ритуал. Ритуал, который требовал терпения, сноровки и точной координации. Лифта в доме не было - и никогда не будет, поэтому каждое воскресенье, если погода позволяла, они преодолевали кучу ступенек.

Анна взялась за ручки коляски сзади. Дядя Гриша - спереди, за бампер.

- Готовы? - спросила Анна.

- Готовы, - ответил дядя Гриша. - На счёт три. Раз... два... три!

Коляска накренилась, колёса оторвались от пола. Дядя Гриша тянул на себя, Анна толкала - они действовали синхронно, как два колеса одной телеги. Первая ступенька - удар, скрип, коляска плюхается колёсами на следующую. Вторая - легче, ритм пойман. Третья, четвёртая, пятая.

Ника сидела в коляске, вцепившись в подлокотники побелевшими пальцами. Она не боялась - привыкла. Но каждый раз, когда коляска наклонялась, в животе что-то падало - сладкий, пьяный страх, смешанный с благодарностью и стыдом. Стыд - за то, что она не может пройти эти ступеньки сама. Не может, никогда не сможет, а мать и дядя Гриша надрываются, потеют, рискуют уронить.

- Дыши, дочка, - сказала Анна, заметив напряжение. - Всё хорошо.

- Дышу, - ответила Ника, но дыхание сбивалось.

На площадке между третьим и четвёртым этажом пахло хлоркой - тётя Клава уже прошлась с ведром. Чей-то рыжий кот сидел на подоконнике и смотрел на них золотыми глазами с таким выражением, будто знал что-то, чего не знали они.

- Здравствуй, Васька, - сказал дядя Гриша коту. - Смотри, мы гулять пошли. А ты - сиди.

Кот моргнул и отвернулся.

Оставалось два пролёта. Анна чувствовала, как ноют мышцы - спина, руки, плечи. Дядя Гриша кряхтел, но не жаловался. Они несли коляску - несли бережно, словно хрупкий груз, словно стеклянную принцессу в стеклянном гробу.

- Передохнём, - сказала Анна, когда до первого этажа оставалось чуть-чуть.

- Передохнём, - согласился дядя Гриша.

Они поставили коляску на площадку. Дядя Гриша вытер пот со лба рукавом. Анна поправила плед на Никиных коленях.

- Ты как, дочка?

- Нормально, - ответила Ника, хотя внутри всё тряслось. - Ещё... немного.

- Ещё немного, - кивнула Анна.

Последние ступеньки дались легче - то ли потому, что конец близко, то ли потому, что они привыкли. Коляска перевалилась через порог входной двери, и Ника зажмурилась от яркого - неожиданно яркого - осеннего солнца.

Двор встретил их запахом мокрого асфальта и прелых листьев, которые дядя Вася ещё не успел убрать. Небо было чистым, светло-голубым, с редкими перистыми облаками. Берёзы во дворе уже пожелтели, клены покраснели, воздух пах яблоками - кто-то на балконе сушил антоновку.

- Ну что, - сказал дядя Гриша, закуривая - теперь можно, на улице, - в парк?

- В парк, - кивнула Анна.

Парк находился в двух кварталах от дома. Дорога туда была целым приключением - бордюры, лестницы, разбитый тротуар, который местные власти не ремонтировали лет десять. Анна толкала коляску, объезжая ямы и кочки, дядя Гриша шёл рядом, курил и рассказывал истории из своей прошлой жизни - когда он работал грузчиком в порту, таскал ящики по двенадцать часов, пил, но тогда была причина: усталость. А сейчас причина есть только одна - нечего делать.

Ника слушала вполуха, разглядывая мир. Мир за пределами квартиры, двора, привычных четырёх стен.

Но сегодня ей везло. Анна выбрала маршрут через аллею, где деревья росли в два ряда, смыкаясь кронами над головой. Жёлтые и красные листья падали медленно, кружились в слабом ветре и ложились на плед, на Никины колени, на её сложенные руки.

- Красиво, - прошептала Ника.

- Очень, - согласилась Анна.

Парк встретил их запахом полыни и гниющих яблок. Где-то за деревьями была старая яблоневая аллея - никто не собирал упавшие плоды, и они лежали на земле, привлекая ос и шмелей, пахли сладко и терпко одновременно.

Анна толкнула коляску по дорожке, вымощенной плиткой - местами целой, местами разбитой. Дядя Гриша отстал, сел на скамейку, закурил очередную сигарету.

- Я тут покурю, - крикнул он. - Вы идите, я догоню.

- Сиди, - махнула рукой Анна.

Они ехали по аллее, и Анна читала Нике стихи. Она всегда так делала - когда Ника была маленькой, Анна читала ей вслух всё подряд: рецепты, инструкции к лекарствам, объявления в газетах. Потом перешла на стихи - учила их специально, чтобы дочь слышала красивую речь, запоминала слова, училась говорить.

- «Я вас любил: любовь ещё, быть может, в душе моей угасла не совсем...» - читала Анна.

- Пушкин, - сказала Ника.

- Молодец, узнала.

- Я... всё... твои стихи... знаю.

- Знаешь. - Анна улыбнулась. - А этот?

- «Сижу за решёткой в темнице сырой...»

- Не надо, грустно. Давай что-нибудь весёлое.

- Весёлого... нет, - вздохнула Ника. - Поэты... редко... весельчаками... были.

Анна хотела ответить, но вдруг заметила, что Ника изменилась в лице. Смотрела не вперёд, а в сторону - в кусты, растущие вдоль аллеи. Напряглась, подалась вперёд, насколько позволяло её непослушное тело.

- Мам, - сказала она тихо. - Смотри.

Из кустов выскочил котёнок.

Он был маленьким и невероятно красивым. Золотистая шерсть, чёрные пятна, разбросанные по спине и голове как у маленького леопарда. Хвост трубой, глаза - огромные, зелёные, полные страха.

Котёнок выскочил из кустов, огляделся, заметил коляску и замер. Потом - или страх придал ему смелости, или он искал спасения - рванул прямо к Нике.

- Мам, - снова сказала Ника, но Анна уже всё видела.

Следом за котёнком, раздвигая кусты, вылетела большая чёрная собака.

Огромная, без намордника, с красным ошейником и жёлтыми глазами. Овчарка или метис - Анна не разбиралась в породах, но пёс был страшным. Лаял, скалился, из пасти капала слюна.

- Уберите собаку! - закричала Анна, но поблизости никого не было.

Котёнок заметался - туда-сюда, прижимаясь к земле, ища укрытие. Собака наседала, щёлкая зубами в сантиметре от золотистого хвоста.

И тогда Ника сделала то, чего Анна не могла предугадать.

Она выбросила вперёд руки - дрожащие, слабые, почти бесполезные руки. Котёнок прыгнул к ней на колени, Ника прижала его к груди, накрыла собой, сгорбилась, принимая удар.

Собака прыгнула.

Коляска накренилась - тяжёлое тело пса ударило в борт. Зубы щёлкнули у самого Никиного локтя, когти разодрали плед. Анна закричала, отбиваясь - закричала так, как не кричала никогда: дико, отчаянно, как мать, защищающая дитя. Она схватила с земли первую попавшуюся палку - сухую, хрупкую - и изо всех сил ударила собаку по морде.

- Пошла! Пошла вон, тварь!

Собака отскочила, зарычала, но не уходила. Стояла в трёх метрах, скалилась, жёлтые глаза горели бешенством.

- Ко мне! - раздался вдруг мужской голос. Ко мне, я сказал!

Из-за поворота аллеи выбежал мужчина в спортивном костюме, с поводком в руке. Он схватил собаку за ошейник, натянул намордник - всё это время пёс рычал и вырывался.

- Извините, - тяжело дыша, сказал мужчина. - Сорвалась... я на минуту отвернулся...

- Уведите её, - ледяным голосом сказала Анна. - Немедленно.

Мужчина увёл собаку. Они скрылись за деревьями, лай затих. Анна опустила палку - руки тряслись. Она повернулась к дочери.

- Ника! Ты цела?

Ника медленно, очень медленно выпрямилась. На груди у неё, вжавшись в свитер, дрожал маленький золотистый комочек. Котёнок смотрел на неё огромными зелёными глазами - в них не было страха. В них было доверие.

- Я... цела, - прошептала Ника. - Мам... он... спасся.

Котёнок вдруг замурлыкал. Громко, на весь парк, как маленький трактор. Он потёрся мордочкой о Никину ладонь, лизнул шершавым языком дрожащий палец.

- Какой... красивый, - выдохнула Ника. - Как... леопард. Мам, можно... мы его... заберём?

- Ника, у тебя аллергии нет, но...

- Мам, пожалуйста. - Ника подняла на мать глаза - полные слёз, надежды, той самой отчаянной надежды, которой Анна никогда не могла противиться. - Пожалуйста.

Анна вздохнула. Посмотрела на котёнка - тот сидел на Никиных коленях, умывался лапой, такой домашний, такой живой. Наверное, чей-то. Но в парке никого не было, кроме них, где-то там дяди Гриши на скамейке и ушедшего мужчины с собакой.

- Ладно, - сказала Анна. - Заберём. Но если найдётся хозяин - отдадим.

- Найдётся... не найдётся, - пробормотала Ника, прижимая котёнка к груди. - Он... теперь... мой.

Котёнок вдруг замер. Поднял голову, повёл ушами. Посмотрел на Нику - долго, внимательно, совсем по-человечески. Потом вдруг выскользнул из её рук - мягко, ловко, как вода - спрыгнул на землю и побежал.

- Стой! - крикнула Ника. - Куда... ты? Вернись!

Котёнок пробежал несколько метров, остановился. Оглянулся. Глаза его - зелёные, необыкновенные - смотрели прямо на Нику. И в этом взгляде было что-то такое... что-то, от чего у Ники замерло сердце.

- Мам, - прошептала она. - Он... зовёт... нас.

- Котёнок не может звать, - сказала Анна, но сама чувствовала - что-то не так. Что-то было неправильно в этом взгляде, в этой тишине, в этом внезапно наступившем безветрии. Даже листья перестали падать.

- Иди... за ним, - сказала Ника. - Пожалуйста. Иди.

Анна толкнула коляску. Котёнок побежал - не быстро, не медленно, так, чтобы они поспевали. Он вёл их через парк, мимо старых лип, мимо скамеек, мимо песочницы, в которой давно не было песка - только мокрые листья и окурки.

Котёнок свернул с аллеи, нырнул в кусты. Анна раздвинула ветки - шиповник, колючий, цепляется за одежду - и выкатила коляску на поляну.

Это была круглая поляна, выкошенная почти до земли. Трава здесь была короткой, ярко-зелёной - как летом, хотя на дворе стояла глубокая осень. И пахло здесь иначе - не полынью и гнилыми яблоками, а мёдом и хвоей. Сосновым лесом, которого в этом парке не было.

- Странно, - сказала Анна, оглядываясь.

Котёнок сидел в центре поляны. Сидел на задних лапках, смотрел на них, и на его золотистой шёрстке играли солнечные зайчики - хотя солнце было сбоку, и зайчикам неоткуда было взяться.

- Мам, - прошептала Ника. - Смотри.

И Анна посмотрела.

Между небом и землёй, прямо над котёнком, возник столб света. Он не падал сверху - он рос из земли, как стебель невиданного цветка. Белый, ослепительный, переливающийся всеми цветами радуги. Котёнок сидел внутри него и не исчезал - наоборот, становился чётче, ярче.

- Что это? - спросила Анна шёпотом.

- Не... знаю, - ответила Ника.

Столб света расширился. Он коснулся коляски. Коснулся Анны, коснулся Ники, и в этот момент Ника почувствовала - всем телом, каждой дрожащей мышцей, каждой клеточкой - как что-то меняется. Не больно, нет. Просто - мир пошёл рябью, как отражение в воде, когда бросаешь камень.

- Мама... - успела сказать Ника. - Я... боюсь.

- Держись за меня, дочка, - ответила Анна и схватила Нику за руку.

А потом была вспышка.

Белая, ослепительная, невыносимая.

И тишина.

Ника закрыла глаза, когда свет стал невыносимым. А когда открыла - небо над ней было фиолетовым.