Ната Вади Грецкий орешек

Можно сказать за это спасибо недорогому бывшему мужу.

Мир уже возбуждён, сильно. Видно, как ему тяжело сдерживаться: напряжены желваки, дыхание глубже и в то же время отрывистее, а глаза потемнели до черноты.

У меня же всё как обычно…

Ну ладно, вру, слегка лучше, чем обычно. Тоже хочу близости, но пока немного недостаточно.

Поэтому когда Мир мне предлагает «кое-что попробовать», вхожу в ступор и падаю на уровень вниз в своём желании. Тело сильнее напрягается, а мои пальцы нервно начинают теребить край мужской футболки.

Горин явно замечает смену эмоций на моём лице, тут же резко мотает головой, притягивая меня к себе. Его руки обхватывают мои плечи, прижимают тело к груди.

— Тшшш, птичка, ты чего? Помнишь, что я тебя никогда не обижу, верно?

Киваю головой, ощущая, как его голос проникает внутрь, отогревает. Позволяю себе расслабиться в родных руках. Мирослав целует меня сразу глубоко, проникая языком в рот, руками скользит по спине, спускается ниже, сжимает ягодицы, притягивая меня ближе. Постепенно моё тело начинает откликаться на горячие прикосновения. Пальцы Мира расстёгивают пуговицы моей рубашки одну за другой, и я сама стягиваю её со своих плеч. Мужчина отстраняется на секунду, чтобы посмотреть на меня — полуголую, с горящими щеками и влажными от поцелуев губами. Взгляд скользит по моей коже, и я с безграничным удовольствием наблюдаю, как он задерживается на каждом изгибе, каждой линии. Проводит пальцами по ключицам, спускается к груди, обводит сосок, заставляя меня вздрогнуть и задышать чаще.

Потом мы оказываемся на диване, и я сверху. Руки Мира бережно оглаживают мои бёдра, скользят к моему животу, к груди. Получаю хаотичные поцелуи: то в шею, то в живот, то в грудь. Млею, а когда язык касается моего соска, начинаю тихо постанывать, запрокидывая голову. Мои пальцы вцепляются в мужские волосы, я прижимаю его ближе, чувствуя, как внутри разливается то самое тепло. Пока мы целуемся, его руки спускаются к моим трусикам. Горин играет с резинкой, дразнит, заставляя меня извиваться от нетерпения.

Всё останавливается, когда Мир встаёт и притягивает к нам большое зеркало, стоящее в углу комнаты. Он ставит его прямо напротив дивана, и я вижу нас в отражении. Себя — абсолютно голую, с раскрасневшимся лицом и сумасшедшими глазами. И его — в одних боксерах, с твёрдым контуром возбуждения, с горящим взглядом, устремлёнными на меня в зеркале.

Мир вновь садится, откидывается на спинку, широко раздвигая ноги. А я — снова сверху, но уже спиной к нему. Будоражит дыхание за спиной, руки, скользящие по бёдрам, раздвигающие их, приглашающие расположиться ровно на мужском возбуждении. Напротив нас — зеркало, и я вижу в нём всё: себя, его, сильные руки, которые обхватывают мою талию.

Мир берёт тюбик смазки, и знакомый холодок пробегает по спине, хочется закрыться, защититься.

— Посмотри на меня, птичка. Это просто немного смазки, чтобы ты разогрелась. Совсем чуть-чуть.

Киваю, зажмурившись на секунду, потом чувствую, как его пальцы скользят по моим складкам, проникают внутрь. Я залипаю в отражение, ибо это чертовски охеренно выглядит. Невольно приоткрываю рот, чтобы выдохнуть в ответ на ощущения. Его пальцы двигаются медленно, будто исследуя, а моё тело начинает отвечать, собственная влага смешивается со смазкой, делая скольжение идеальным.

— Смотри, — шепчет он, заставляя меня сосредоточить внимание на нашем отражении. — Смотри, как ты красиво сжимаешь мои пальцы. Как ты мокрая. Как ты хочешь.

Ох… так грязно, так пошло — видеть себя в зеркале, его пальцы внутри. Но это возбуждает до предела. Мои бёдра начинают двигаться. Я протяжно стону от накатывающих волнами одущений, и Мир довольным голосом шепчет:

— Да, птичка. Вот так. Ты чувствуешь, как хорошо?

Кажется, мычу что-то малопонятное, но утвердительное.

Движения внутри моего тела замедляются, а потом и вовсе Мир убирает свои пальцы, и я почти стону от потери. Но он обхватывает мою талию и слегка приподнимает меня, головка его готового члена касается моего входа — твёрдая, горячая. Опускаюсь медленно, чувствуя, как он заполняет меня. В зеркале потрясающее зрелище — член скользит внутрь меня сантиметр за сантиметром, а я принимаю его.

Картинка заводит до предела.

— Смотри, — повторяет Мир свою мантру. — Смотри, как в тебе хорошо. Начинай двигаться, детка, — сладко шепчет мне в ушко. — Покажи, как ты хочешь меня.

Выполняю просьбу, пробуя, ища ритм. С каждым движением набираю темп, а его руки направляют меня, помогают. Это безумно, горячо, почти грязно. Вижу в зеркале все доказательства, насколько я хочу.

От этого ускоряюсь и мои стоны становятся громче, член буквально пульсирует внутри меня, а цепкие пальцы Горина до сладкой боли сжимают мои бёдра, направляя мои движения.

Добивает меня окончательно вид того, как мужчина сжимает мою движущуюся в такт грудь большими ладонями.

Просто вау!

— Сейчас, — выдыхаю я, и Мир без вопросов перехватывает инициативу, начиная двигаться вместе со мной, входя в меня снизу, глубже, сильнее. Его пах раз за разом ударяется о мои ягодицы.

— Смотри, — повторяет он. — Смотри, как я тебя трахаю.

Снова стону, запрокидывая голову, но Мир мягко направляет меня обратно к зеркалу.

— Нет, смотри, птичка. На нас, на то, что ты моя, — шепчет он, — Хочу, чтобы ты видела, как я беру тебя.

Это лучше, чем самое вкусное пирожное или самый сладкий сон. Я себя будто заново открываю, тело буквально поет.

Сжимаюсь вокруг члена, а Мир протяжно и низко стонет, ускоряясь, исступленно вколачиваясь. Кончаю я громко (да простят меня соседи), сжимаясь вокруг него, а он продолжает двигаться, продлевая мои ощущения. Мужское дыхание становится совсем рваным, и наконец Мирослав тоже кончает, прижимая меня к себе и выдыхая моё имя сквозь зубы.

Когда буря стихает, падаю на него, ощущая, как моё тело все ещё подрагивает, отходя от бурного оргазма. Рука Горина гладит меня по спине, а я смотрю в зеркало и вижу себя — счастливую, уставшую, влюблённую.

Хочу такое фото в рамку. Чтобы потом повесить над кроватью, например.

— Кажется, не найду сегодня сил пойти на групповую тренировку, — говорю я Миру, лёжа на нём. Мышцы приятно ноют, по телу разливается офигительная удовлетворенность.

— Не переживай, я тебя ещё потренирую, — хмыкает мужчина в ответ, чуть поглаживая поясницу, пальцы вычерчивают круги на моей коже, и я мурлычу от удовольствия.

— Пошляк…

— Естественно, пошляк, птичка. Кстати, то, что мы сейчас с тобой делали, — просто охуенно пошло, ты знаешь?

— Ммхмм, — выдаю в ответ что-то нечленораздельное, утыкаясь носом в его грудь.

— Тебе понравилось? — Мир чуть поворачивается и пытается поймать мой взгляд.

— Очень. Есть какие-то сомнения? — шепчу я, улыбаясь.

— Ну-у-у, пожалуй, нет.

— Почему вы разошлись с Вяземцевой?

Честно говоря, этот вопрос меня прилично так интересовал, но я как-то всё не спрашивала. Юлька была не в курсе таких деталей, а интересоваться у Мира я не решалась отчего-то. Сейчас у меня настолько мозг превратился в желе после тако-о-ого раунда секса, что любые предохранители просто-напросто слетели.

— Воу, — чуть приподнимается Горин. — Вот это смена темы! — он смотрит на меня с лёгким удивлением, но в его взгляде нет раздражения или хотя бы досады.

— Мне просто интересно, — вожу пальчиком по груди Мира, и он откидывается на подушки.

Молчит несколько секунд, будто обдумывая, как подступиться к теме. А потом начинает говорить.

— Изначально всё было херово с ней. Я же встречаться с ней начал больше от обиды и злости, ну...

— На меня, — подсказываю.

— Угу, — он проводит рукой по моим волосам, задумчиво глядя в потолок.

— Но вы же и вместе уехали в Канаду, и там жили, насколько мне известно. Получается, больше двух лет провстречались.

— Да, так.

— Ты очень многословен, — с лёгкой обидой в голосе укоряю парня, чуть постучав пальцем по его груди.

— Наташ, просто как-то странно это обсуждать, не знаю... — мнётся, избегая моего взгляда.

— Но про Льва ты при этом активно расспрашивал. В чём тогда разница?

— Не знаю, это другое... — вздыхает Горин и трёт пальцами переносицу. — Ладно, в общем, тогда мне казалось, что строить отношения надо вот с такими преданными девчонками, как Вяземцева, которые тебе чуть ли не в рот заглядывают, и будет обоим счастье. Никаких страданий, всё ясно и понятно. Только вот у Алинки, блин, по жизни девиз «казаться, а не быть» был, и я уверен, остается. Она хамелеон, подстраивающийся под обстоятельства. А истинное лицо там довольно неприглядное.

— Но у неё были большие проблемы в семье, ты же её спас, получается, вытащил. Или она в чем-то врала?

— Ды нет, не врала. Просто где-то преувеличивала масштабы проблем. Общая канва то верной была. А уж в Канаде вскрылось её реальное отношение к людям, к жизни. — Мир замолкает, и я вижу, как его челюсть напрягается. — Я бы назвал это потреблядством. Корону на голове возымела такую, что я прихренел. Произошло это довольно быстро: чем комфортнее мы устраивались в новой стране, чем больше у меня заводилось бабла, тем активнее многие окружающие для неё становились людьми второго сорта. Жили мы при этом ну обычно, средне по меркам Канады, да и в целом Америки тоже. Ей все время хотелось больше, мощнее, сильнее. А когда Сашка погиб... — Мир чуть спотыкается об эти слова, его тело напрягается подо мной, — в ней ни грамма сочувствия не было. Типа, подумаешь, он там далеко, а мы здесь, нас это уже не особо касается. Отврат, блин. Я тоже не горжусь тем, как поступил тогда, честно. Просто зассал, забоялся, винил себя, поэтому на похороны не смог приехать... С Алинкой всё рушилось на глазах. Не знаю, зачем я её так держался, сам тогда не понимал. Когда дед умер и надо было срочно лететь в Россию, Алинка устроила скандал — мол, не полетит она в этот Задрипенск и со мной порвёт, если я её брошу тут одну. Я тогда только у виска покрутил и послал её к черту. С малым, Сашкой в смысле, вернулись в Канаду уже вдвоём. Чё-то там попытались с Алинкой даже помириться, но не продержались и месяца, потому что она бесконечно твердила, что у Сашки есть мать и пусть она им и занимается. Скандалила, орала, а я тупо на хуй её послал. Ну а дальше ты знаешь — мы с братом уехали с концами сюда, Вяземцева осталась там. Чё-то по первому времени пыталась со мной даже связаться, но я класть хотел на эту больную истеричку. Вот такая невесёлая история получается.

— Спасибо, что поделился, — чмокаю его в губы, и меня уже привычно простреливает удовольствие от его близости.

— Ага, тем, как я знатно проебался, Наташ. Не самый приятный опыт у меня серьёзных отношений за плечами.

— Как и у меня, получается, — вторю ему, прижимаясь ближе.

— У нас с тобой всё есть и будет иначе, — буквально просверливает меня своими тёмными глазами Мир. — Ведь так, скажи?

— Так, Горин, так...

Его рука чуть жёстче сжимает мою ягодицу, и мужчина носом утыкается мне в сгиб шеи. Дышит мною, зависает в этом моменте, будто не может насытиться.

И я вместе с ним.