Настасья Райс Геометрия чувств

4 глава.

Время теряет всякий смысл. Я сижу на холодном полу в прихожей, обняв колени, и просто пытаюсь дышать. Глаза горят, в висках стучит. Кажется, прошла целая вечность, а, может, всего пять минут — я не могу понять.

Резкий, настойчивый звонок врывается в оглушительную тишину и заставляет меня вздрогнуть всем телом. Сердце замирает, а потом срывается в бешеную, паническую гонку. Неужели это Тим? Снова?Неужели ему мало того унижения, через которое он меня провел? Чтобы прийти сюда, к моей двери, как будто ничего не случилось…

Сердце готово выпрыгнуть из груди. Ноги ватные, подкашиваются, но я заставляю себя подняться и на цыпочках, затаив дыхание, робко смотрю в глазок. И вижу Тёму. Одна рука засунута в карман джинсов, а другой он нервно проводит по своим темным волосам. Он тут — мое спасение.

Выдох облегчения, о котором я даже не подозревала, вырывается из груди, и я рывком открываю дверь, и наша встреча — это не просто взгляды. Это — молчаливый крик. Его глаза, такие ясные и обычно смеющиеся, теперь — два омута тревоги. Он впивается в меня взглядом, выискивая боль, проверяя, на шатких ли я ногах.

И тогда, без единого слова, Артём переступает порог. Громов не просто заходит — он врывается в мое пространство, в мою боль. Дверь захлопывается, и он, не говоря ни слова, притягивает меня к себе так крепко, словно пытается собрать воедино все мои разбитые частички. Его объятия — не просто объятия. Это крепость. Это молчаливое «я с тобой».И я, наконец, позволяю себе обмякнуть и просто дышать, впитывая его тепло и запах — запах дома.

— Фисташка, если ты не успокоишься и не расскажешь, что случилось, я поеду к Тиму, — его голос, низкий и сдавленный, будто вырывается сквозь стиснутые зубы.

Артём зол. Не пустыми угрозами, а глубокой, холодной яростью, что клокочет у него внутри, едва сдерживаемая силой воли. Он дышит тяжело и резко, его грудь сильно вздымается под толстовкой. Он явно изо всех сил пытается не сорваться на меня, не напугать еще сильнее, но его терпение на исходе.

Я медленно поднимаю голову, отрывая мокрое от слез лицо от его плеча, и встречаюсь с его взглядом. И замираю. Безмятежные голубые глаза теперь — две бури, метающие молнии. Скулы напряжены, а челюсть сжата. Вся поза, каждый мускул кричит о сдерживаемой, кипящей ярости, готовой в любой миг вырваться наружу.

Делаю глубокий, прерывистый вдох, пытаясь прогнать остатки дрожи. Выдох. Еще раз, и постепенно легкие возвращаются в привычный ритм. Аккуратно выпутываюсь из объятий Громова — его руки разжимаются нехотя, будто отпускают самое хрупкое сокровище. Подхожу к зеркалу в прихожей и пристально изучаю свое отражение: глаза чуть припухли, но не критично, лишь придают взгляду влажную глубину. Спасибо стойкой туши и тональному крему — макияж почти безупречен, лишь легкая размытая полоска под нижними ресницами выдает недавнюю бурю.

— Давай по пути в универ расскажу? — предлагаю я, поворачиваюсь к Тёме и натягиваю на лицо слабую, но решительную улыбку. Она дается с трудом, но держится. — Я не собираюсь пропускать лекции из-за мудака и его свиты. Не дам им такого удовольствия.

Уголок его губ дрогнул, в глазах мелькнуло одобрение, смешанное с тревогой.

— Мне твой настрой, конечно, нравится, — говорит он, голос все еще низкий от невысказанной ярости, — но ты уверена? Прямо вот абсолютно?

— Абсолютно. — Мои шаги по паркету уверены. Останавливаюсь прямо перед Громовым, поднимаю взгляд. — И, Тём, — заглядываю в его глаза, в которых буря уже улеглась, уступив место знакомому, согревающему душу теплу, — спасибо. Что приехал.

Артём замирает. Он медленно наклоняет голову, и его взгляд становится таким пристальным, таким бездонным, что я будто тону в этих голубых озерах. Он смотрит на меня несколько долгих секунд, не моргая, словно читая самую потаенную страницу моей души. А после произносит тихо, хрипловатым голосом, от которого по коже бегут предательские, щекочущие мурашки:

— Фисташка, я всегда приеду. Всегда.Стоит только позвать.

Тишина становится густой, плотной, наполненной тысячью невысказанных слов. Мы смотрим друг на друга так неприлично долго, что воздух начинает казаться осязаемым. Это совсем не похоже на наши обычные дружеские взгляды — в них теперь вибрирует что-то трепетное и опасное.

Взгляд Артёма тяжелеет, становится пристальным. Он медленно скользит по моему лицу — от наполненных слезами глаз к губам, задерживается на них на мгновение дольше положенного, и снова возвращается к глазам.

— Я сейчас снова расплачусь, Тём, — вырывается у меня сдавленный шепот, и я шутливо бью его в плечо кулаком, пытаясь разрядить натянувшуюся до предела струну между нами.

Он ловит мою руку, его пальцы на мгновение сжимаются вокруг моего запястья, но тут же отпускают.

— Зато ты улыбнулась, — его губы трогает едва заметная улыбка. — Уже прогресс. Ладно, пошли, а то опоздаем.

— Я поговорю с ним, — слова Артёма режут тишину в салоне, когда он резко глушит двигатель на залитой солнцем парковке у университета.

— Не надо, — мой голос тихий, почти шепот. Я смотрю в окно на бегущих студентов, но вижу только размытые пятна. — Я просто не могу понять одного... Зачем так ждать встречи? Писать каждый день, что скучаешь... а в это время... — голос срывается, в горле снова подкатывает горячий ком, но я сжимаю кулаки, не позволяя слезам вырваться.

— Аля... — рука Артёма тянется ко мне, но замирает в сантиметре от плеча.

— Не надо, Тём, не надо его выгораживать! — резко поворачиваюсь к нему. — Я знаю, что ты сейчас начнешь говорить, мол, он был пьян, или это случайность, или... — я отмахиваюсь, и моя рука описывает в воздухе нервную траекторию. — Вы ведь друзья...

— Я и не собирался, — бросает Тёма через плечо, резко вылезая из салона.

Готова стукнуть себя по лбу. Вот опять — эта дурацкая, истеричная черта в моем характере вырвалась наружу. Снова я вспылила и сорвалась на единственном человеке, который сейчас рядом. Нельзя так. Нужно дышать глубже, нужно быть сдержаннее.

Делаю глубокий вдох и выхожу на улицу. Подхожу к Громову, который прислонился к капоту, скрестив руки. Он уже успокоился, и на его лице даже играет легкая, знакомая улыбка.

— Ну что, Фисташка, сколько у тебя пар? — он легко закидывает руку мне на плечи, и его теплое, тяжелое прикосновение заставляет чуть расслабиться. Приобняв, он направляется к зданию института.

— Три, — вымученно произношу я, и в этот момент ловлю на себе цепкий взгляд Паши и его компании, стоящей неподалеку.

Мы с Тёмой приближаемся к ним. Парни обмениваются кивками, крепкими рукопожатиями, парой фраз. Но все мое существо ощущает другое — колючее, неотрывное внимание женской половины их компании. На мне будто выжгли клеймо «брошенка», и теперь каждая пара глаз, полная любопытства и скрытого злорадства, изучает меня под невидимым микроскопом, стремясь разглядеть каждую трещинку на моем показном спокойствии.

— У тебя как дела, Альбон? — обращается ко мне Паша, делая вид, что ничего не случилось. Его улыбка слишком широка, глаза бегают, и весь он — сплошное наигранное простодушие.

— Не называй меня так, — фыркаю я, чувствуя, как закипает раздражение. Меня передергивает от этого фальшивого панибратства. — Вообще-то, дела получше, чем у некоторых, — бросаю через плечо, на мгновение задерживая на Пашке ледяной, полный презрения взгляд, чтобы каждый уловил двусмысленность.

Я держусь на удивление уверенно, спина прямая, подбородок высоко. Хотя еще дома, я думала, что не смогу и двух слов связать при встрече. Но сейчас во мне горит какой-то новый — холодный огонь.

— Я пойду, — поворачиваюсь к рядом стоящему Громову. Он наблюдает за происходящим, и на его лице играет та самая, особенная улыбка — с легкой хитринкой в уголках губ и одобрением в лучистых глазах. Я абсолютно уверена — он гордится мной. Тем, что я не мямлю, не опускаю глаз, не веду себя как маленькая истеричка.

— Окей, — произносит Тёма. Он подмигивает мне, коротко, по-свойски, и в этом жесте он говорит: «молодец, Фисташка», «все правильно», «я с тобой». Обменявшись с ним взглядами, я разворачиваюсь и захожу в здание универа, чувствуя за спиной его поддержку.

Иду по коридору к нужной аудитории, и внутри потихоньку расцветает облегчение. Слава богу, не было Тима внизу. Надеюсь, он вообще сегодня не появится в институте. Хотя... если честно, было бы даже замечательно его встретить — врезать ему по-настоящему, не как в прихожей, а так, чтобы запомнил.

В коридоре многолюдно, все куда-то спешат, сталкиваются плечами, смеются. Я поднимаюсь на нужный этаж, пробираюсь сквозь шумную толпу, но внезапно чьи-то сильные руки хватают меня сзади, как пушинку, и почти без усилий затаскивают в пустую аудиторию. Дверь с глухим стуком захлопывается.

Меня начинает раздирать от этой внезапности. И тут же в нос ударяет знакомый, до тошноты родной запахдухов Тимофея, теперь вызывающий лишь рвотный спазм. Резко поворачиваю голову и впиваюсь взглядом в него. Тим прижимает меня к себе спиной, его руки сковывают как стальные обручи.

— Отпусти! — шиплю я, резко дергаясь в его руках, пытаясь вырваться.

Он послушно разжимает объятия и ставит меня на ноги, но тут же занимает позицию у двери, превращаясь в живую преграду, отрезая мне путь к отступлению. Его лицо напряжено, в глазах — смесь злости и решимости.

— Мы поговорим, и ты перестанешь себя так вести! — его голос громко раскатывается по пустому кабинету.

— О чем поговорим? — вырывается у меня, голос дрожит от ярости. — О том, в каких позах ты с той дрянью трахался?

— О том, что ты не так все поняла, — сквозь зубы произносит он и делает два резких шага вперед.

Я отступаю, ягодицами упираюсь в край парты. Еще мгновение — и я оказываюсь в ловушке, зажатой между столом и его разгневанным телом. Воздух накаляется до предела.

— Я расскажу тебе все, — голос Тима становится низким, интимным, он наклоняется так близко, что я чувствую тепло его дыхания на своей коже. — А потом мы поговорим о том, в каких позах ты будешь каяться за свое поведение... — На губах расцветает соблазнительная, многообещающая ухмылка, которая раньше заставляла мое сердце биться чаще. Теперь же она кажется мне оскалом хищника.

Твою мать!

В ушах стоит оглушительный звон, заливающий все остальные звуки. Воздух в пустой аудитории становится густым, как сироп, и обжигающе-тяжелым — каждый вдох дается с трудом, словно легкие наполняются не кислородом, а пылью. Это не просто наглость — это откровенное, циничное издевательство. Это плевок в самую душу, прикрытый сладкой, ядовитой оберткой былой страсти.

Во рту поднимается горький, медный привкус тошноты. Пальцы непроизвольно сжимаются в бессильные кулаки, и я чувствую, как острые ногти впиваются во влажные ладони. Тим до сих пор считает, что может вертеть мной, как старой, привычной игрушкой, которую достаточно встряхнуть, — и она снова зажурчит ему в унисон.

И самое ужасное... Тимофей умело это делает. Его слова, этот тон, эта ухмылка — все это оттачивалось временем, чтобы идеально попадать в мои самые уязвимые струны. И они до сих пор вибрируют от его прикосновений, предательски отзываясь эхом прошедшей близости, смешанным с острой болью предательства.

5 глава.

— Ненормальный, что ты несёшь? — вырывается у меня, и я с силой толкаю его в грудь, чтобы отодвинуть, чтобы вдохнуть воздух, не наполненный его предательским запахом.

— Аль, давай поговорим уже нормально? — Тимофей делает шаг назад, поднимая руки в умиротворяющем жесте, но в его глазах по-прежнему пляшут стайки чертиков. Он не пытается сократить дистанцию снова, и это хоть как-то позволяет мне думать.

— Говори, — бросаю я коротко, скрестив руки на груди, словно панцирем защищая свое искалеченное сердце.

Пусть уже выложит все, что задумал, и я, наконец, смогу уйти на пары. Находиться рядом с ним — все равно что ходить по битому стеклу. Одна часть меня, предательская и ноющая, тянется к нему, вспоминая ту тоску, что разъедала изнутри все лето, а другая, холодная и яростная, кричит бежать без оглядки.

— Мне Паша рассказал, что произошло. Но какого хрена ты просто уехала? — его голос звучит искренне возмущенно, будто это я совершила какую-то дикость.

Я фыркаю, и горькая усмешка вырывается наружу.

— Ты правда того, — верчу пальцем у виска, чувствуя, как гнев закипает во мне с новой силой, — мне нужно было присоединиться к вашему увлекательному времяпрепровождению или побыть тактичной зрительницей? — голос срывается на высокой ноте, и пальцы сами сжимаются в кулаки. Так и хочется снова врезать ему по этой наглой, красивой морде.

— Присоединиться, — внезапно усмехается он. Я уже открываю рот, чтобы послать его куда подальше, но он резко продолжает, не давая мне и слова вставить: — Мы действительно были со Светой на втором этаже, — от этих слов внутри все сжимается в ледяной ком, и мир снова теряет краски, — но там еще были Яна, Маша и Илья, — Ковалёв делает паузу, внимательно следя, как эта информация отпечатывается на моем лице. А я просто стою, пытаясь переварить услышанное, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Света поругалась с каким-то пацаном, с которым замутила на летних каникулах, а сейчас он ее шантажирует интимками. Меня попросил Илья помочь. Мне, правда, нет дела, и я совсем не хотел разбираться в этом дерьме. А Юля тупоголовая напилась и несла какой-то бред, в который ты, моя хорошая, поверила.

Тимофей замолкает, но напряжение с его плеч не уходит. Он все также зол, его скулы напряжены. А я остаюсь стоять, переваривая информацию, чувствуя, как в голове все смешалось в один клубок недоверия и слабой, предательской надежды. Возможно, это правда, и мой мир только что перевернулся с ног на голову. А возможно, он просто врет с таким мастерством, что я снова готова поверить, лишь бы снова увидеть в его глазах ту самую — обещанную любовь. И этот внутренний раздрай терзает меня сильнее любой ярости.

— Поэтому давай ты поцелуешь меня, и я тебя прощу, — его слова, будто обухом по голове, вырывают меня из клубка размышлений. Я удивленно поднимаю на него глаза, чувствуя, как внутри всё замирает.

«Прощу?»— эхом отзывается в висках. Мастерски. Он просто мастерски вывернул всё так, что виновницей торжества стала я.

— Нет, — произношу я на удивление спокойно, хотя по всему телу бегут мурашки от возмущения. — Ты думаешь, я поверю в этот бред? Серьёзно? — мой голос звучит тише, но от этого лишь ядовитее. — Света всегда тебя глазами пожирала, я совсем не удивлена, если она просто воспользовалась моментом моего отсутствия.

Лицо Тимофея искажается. Ему явно не нравится то, что он слышит. Он сжимает челюсть так, что желваки на скулах ходуном ходят, а в глазах вспыхивает огонь раздражения.

— Пошли, спросим у них, — внезапно выпаливаю я, пойманная порывом. Пусть посмотрят мне в глаза.

— Не неси чушь, все уже разошлись по парам, — отмахивается Тим, с раздражением закатывая глаза, будто я предлагаю нечто совершенно абсурдное.

— Не думаю, — парирую я, бросая взгляд на настенные часы. Стрелки будто замедлили ход. — До начала еще три минуты. Успеем. Или ты боишься?— опускаю взгляд обратно на него, вкладывая в последнюю фразу лёгкий, но оттого лишь более колкий намёк.

— Потом поговорим, — его голос становится ниже, в нём слышится предупреждение. — Аля, не усугубляй ситуацию.

Я стою в лёгком шоке, не отрывая от него взгляда. Он всё такой же — черты лица, от которых когда-то перехватывало дыхание, взгляд, в котором я тонула. Но сейчас между нами выросла невидимая, но прочная стена. Не из-за той дурочки Юли или Светки. А из-за этого тона, этих уверток, этого нежелания разрешить всё здесь и сейчас. Что-то внутри кричит, что верить нельзя. Даже если раньше не было поводов для ревности, сейчас этот внутренний голос сопротивляется, не дает сдаться.

— Я на пару, а то опоздаю, — говорю я твердо, и, не дав ему возможности возразить, резко проскальзываю мимо него в шумный, наполненный жизнью коридор.

Мне нужно побыть одной. Всё обдумать. Переварить эту кашу из оправданий, обвинений и нестыковок. И, конечно же, поговорить с ребятами. Правда всегда всплывает.

Все пары я провела в странном полубреду. Мысли скачут, как сумасшедшие обезьянки: «А что, если он говорит правду?Я сама нафантазировала, сама обиделась, проигнорировала его, даже ударила... Я истеричка?». Но следом накатывает холодная, трезвая волна: «А если он врет? Если это просто красивая, продуманная ложь, чтобы выгородить себя? Тогда я все сделала правильно. Тогда мои действия оправданы».

Голова идет кругом, словно я выпила литр энергетика. Мне отчаянно нужна Лиля. Моя лучшая подруга, мой личный психолог и генератор здравого смысла, которая, к моему несчастью, сейчас в Москве и прилетит только через несколько дней. Сообщать о таком по телефону — бессмысленно. Лиля очень эмоциональная, начнет волноваться. Нет, уж лучше дождаться ее возвращения и все рассказать при встрече, с вином и шоколадом.

Последняя пара наконец-то подошла к концу. Выхожу из университета, и осенний воздух, прохладный и влажный, бодряще щиплет щеки. И сразу же замечаю нужную мне компанию, кучкующихся у старого дуба. Среди них стоит Тёма, и его лицо озаряется теплой, узнаваемой улыбкой, едва он замечает меня.

Подхожу к ребятам, бегло скользя взглядом по лицам. Ни Яны, ни Маши, и уж тем более Светки здесь нет. Только Илья, который заметно напрягся и притих, стоило мне приблизиться, уставившись в свой телефон с неестественным интересом.

— Ты домой? — перекрывая общий гомон, спрашивает Тёма, по-свойски закидывая мне на плечо руку. Этот привычный, дружеский жест на мгновение возвращает ощущение нормальности.

— Да, а ты? — отвечаю я ему, но взгляд мой пристально сверлит Илью, пытаясь поймать его глаза. Но остальным ребятам, похоже, нет до нас никакого дела — они бурно обсуждают вчерашний матч.

— Конечно! Но, я тебя украду, а потом отвезу домой, — произносит Тёма, заговорщицки подмигивая. В его глазах — обещание какого-то маленького приключения, которое так нужно после этого кошмарного дня.

— Куда это ты собрался похитить мою девушку? — сзади раздается властный, знакомый голос. Спустя пару секунд Тим обходит нас и встает напротив, его взгляд — скользкий и оценивающий — медленно ползет по мне, а затем переходит на Тёму, на его руку, лежащую на моем плече.

Я чувствую, как мышцы Громова под одеждой мгновенно напрягаются, становясь каменными. Черт, я же ему не рассказала еще про утренний разговор!

— Знаешь, Ковалёв, некоторые вещи нужно заслужить. Например, право называть её своей. А ты, кажется, вчера свой шанс упустил, — парирует Артём, и его голос звучит на удивление ровно и спокойно.