NANIKONI Помоги!

Ее безымянный палец с тонким колечком едва заметно дергается.

Я перевожу взгляд на другую сторону дороги.

Красный галстук будто светится на солнце. Грудь не вздымается. Он не дышит. Просто смотрит на меня своими темными, почти черными глазами. Коричневые волосы зализаны назад так идеально, что ни един волосок не торчит.

Я улыбаюсь и показываю ему средний палец.

— Не сегодня, сука.

Он не реагирует.

Вдалеке нарастает вой сирены скорой помощи. Высокий, протяжный сигнал пульсирует в ушах, превращаясь в навязчивый звон.

Солнце в зените ослепляет. Его белый свет накрывает все вокруг, схлопывая пространство в белое полотно. Сквозь него я вижу маленькую черную точку. Она быстро растет, приближается, пока полностью не заполоняет обзор.

Темнота.

Я открываю глаза.

Сирена все еще воет — громко, настойчиво. На секунду я думаю, что кто-то вызвал скорую прямо к дому. Но сигнал постепенно затихает, растворяясь в тишине.

Комната не изменилась: тот же белый потолок, те же три заповеди и недопитая кружка на столе. Кофе давно остыл: на стенках осталась тонкая пленка, будто кто-то отхлебнул несколько глотков. Или я сама выпила перед сном и забыла об этом.

Первый день.

Я привстаю с кровати и разминаю шею. Четыре дня без сна, короткий провал — и снова явь. Галстук не добрался до меня и это уже радует.

На часах семь. Пора.

Быстро накидываю на себя привычную одежду: черная рубашка, джинсы и куртка; и выхожу из дома.

На улице все так же зябко. Ледяной ветер пробирается под одежду, и я прижимаю воротник к подбородку, чтобы хоть немного укрыться от мороза. Чем ближе ноги приближаются к кафе, тем больше людей попадается у меня на пути: девушка, бегущая в наушниках со спортивной сумкой; бездомный, роющийся в мусорном баке; мужчина, выходящий из дорогой машины в мотель у обочины. И я. Ни один не кажется счастливым.

Я достаю из кармана связку ключей. Один из них небрежно заклеен красным скотчем. Вставляю его в замочную скважину и начинаю поворачивать.

Замок не поддается. Дверь уже открыта.

В груди резко оседает. Пальцы заметно дрожат, и я пытаюсь аккуратно вынуть ключ. Связка все равно соскальзывает с ладоней и падает на асфальт. Звон раздается с опозданием, будто звук не поспевает за картинкой. Я набираю в легкие побольше воздуха, подбираю ключи и захожу внутрь.

В кафе непривычно темно. Свет с окон почти не ложится на предметы, комната утопает в полумраке. Первое, что я ощущаю — духота. Сердце стучит где-то в горле, будто вот-вот издаст последний толчок. Потом слышу их — шаги. Тихие, ровные, где-то за углом. Тень мелькает между стойкой с кофемашиной и подсобкой. Я не могу разобрать чья именно, но отчетливо вижу одно: что-то красное и атласное выглядывает из проема двери.

Я нащупываю в кармане куртки холодную сталь. Рукоять складного ножа. Медленно подбираюсь к подсобке, одним движением поворачивая нож-бабочку острием вперед.

Шаг. Прицеливаюсь. Еще немного.

Тень движется — и через секунду фигура появляется в дверях.

Рука автоматически вытягивается вперед. Нож разрезает воздух. Белая прядь кудрявых волос падает на пол.

— А-а-а-а-а — женский крик разрывает помещение.

Я замираю с лезвием в руке. Сердце проваливается куда-то вниз.

— Ты совсем что ли?!

Светловолосая девушка ошарашено стоит напротив, из ее голубых глаз выступают мелкие слезинки. На запястье — красный атласный бантик.

— Зачем так пугать? Я чуть коньки не отбросила.

Я медленно складываю нож и убираю его обратно в карман. Пальцы все еще дрожат.

— Ты кто? — голос выходит хриплым.

— Официантка… Папа… Управляющий… — она пытается выговорить слова, но не может унять свои всхлипы.

Я неловко развожу руками. Пытаюсь ее успокоить, но получается только легкое похлопывание по плечу.

Да, Кира. Отлично. Новый человек за долгое время — и ты чуть не убила его в первый же рабочий день.

— Прости. Я не хотела. Подумала, что ты… вор.

Девушка смотрит на меня, шмыгая носом.

— Давай я как-то возмещу ущерб. Правда, я почти на нуле. Могу дать контакт хорошего парикмахера.

Она вдруг прижимается к моей груди. Заводит ладони мне за спину. Я вздрагиваю. Пытаюсь отстраниться, но она лишь плотнее обнимает меня. Плечи каменеют в одном положении, словно больше мне не подчиняются.

Теплая. Ее волосы пахнут, как яблочный штрудель — ванилью и корицей. Тело постепенно расслабляется, руки сами собой ложатся ей на спину. Всхлипы понемногу затихают.

А что, если бы я не промахнулась? Если бы она… Не хочу даже думать об этом. Галстук сводит меня с ума даже тут.

Я пытаюсь погладить ее по нежно-розовой рубашке. Но она тут же отстраняется, вытирая остатки слез рукавом.

— Ты Кира, да? — произносит она спокойно, будто минуту назад ничего не произошло.

Я киваю.

— Я Лилит, — она протягивает мне руку, но тут же уводит ее, будто хочет поправить волосы.

— Папа должен был написать тебе — Лилит слегка прикусывает губу — Не предупредил, да? У него такое часто.

Она явно пытается увести разговор, но голос все равно выдает ее страх. Надо как-то помочь ей успокоиться.

— Да. Постоянно. Помню, как он забыл свой кошелек на столе. У него там очень смешная детская фотография в трусах.

Блестяще, хуже истории не придумать.

Лилит нервно смеется и уходит за стойку.

— Я ему столько раз говорила заменить мою фотку, а он ни в какую. Говорит, я похожа на ней на обезьянку.

— Так это ты? Да, действительно похожа на обезьяну — выдаю я, не успев обдумать, — Ну, точнее на очень милую обезьяну.

Боже, заткнись, пожалуйста.

— Спасибо, — говорит она искренне, — Будешь чай?

— Я пью только кофе.

Лилит заправляет кофемашину. Зерна громко перемалываются, стучат друг об друга — но я будто не слышу шума. И почему-то, всего на мгновение, перестаю думать о снах и усталости.