Надя Талье Янтарь в твоих глазах

Янтарь в твоих глазах

Автор: Надя Талье

Глава 1: Соленый привкус побега

Куршская коса встретила меня не гостеприимным шепотом сосен, а ледяным ударом ветра в лицо. Здесь, на узкой полоске суши между пресным заливом и соленым морем, воздух казался настолько плотным, что его хотелось раздвигать руками.

Я заглушила мотор старенькой «Тойоты». Тишина в салоне тут же стала оглушительной. Слишком тяжелой для женщины, которая последние три года жила под аккомпанемент битого стекла и рычания человека, обещавшего любить её до гроба.

— Тёма, мы приехали, — я обернулась к заднему сиденью, стараясь, чтобы мой голос звучал бодро. — Посмотри, это море. Помнишь, мы читали про него?

Мой шестилетний сын даже не повернул головы. Он сидел, вжавшись в кресло, и смотрел в окно на серые, вздыбленные дюны. Его пальцы безостановочно теребили край застиранной толстовки. Тёма не говорил уже триста сорок два дня. С той самой ночи, когда Игорь решил, что тишина в доме — это признак неуважения, и начал «учить» нас ценить его слово.

Я сглотнула комок в горле. В зеркале заднего вида отразились мои глаза — ввалившиеся, с темными кругами, полные лихорадочного блеска. Я выглядела как загнанный зверь. Впрочем, я им и была.

*Он не найдет нас здесь.*

Эта мантра пульсировала в висках. Я сменила сим-карту, обналичила все деньги с тайного счета, который копила два года, и уехала из Москвы в самый туманный, самый крайний угол страны. Здесь, на Косе, в поселке, где зимой живет больше чаек, чем людей, мы должны были раствориться. Стать частью этого сурового пейзажа. Стать невидимками.

Я вышла из машины, и колючий песок тут же заскрипел на зубах. Запах соли и гниющей хвои ударил в нос. Это был запах свободы — горький, пугающий и абсолютно чужой.

— Выходи, малыш. Нам нужно найти наш дом.

Тёма медленно выбрался из машины. Он двигался как маленький старик — осторожно, словно боясь, что земля под ногами окажется ловушкой. Я взяла его за руку. Его ладошка была ледяной.

Мы пошли в сторону гостевого домика, который я забронировала на чужое имя через третьи руки. Вокруг не было ни души, только сухие травы качались на дюнах, напоминая танцующих призраков. Но паранойя, моя верная спутница, не дремала.

*Черный джип в зеркале на трассе под Зеленоградском — это был он? Или просто случайный прохожий? А тот мужчина на заправке, который слишком долго смотрел на номера?*

Мне казалось, что из-за каждой сосны на меня смотрят тяжелые, налитые кровью глаза Игоря. Я чувствовала его присутствие в каждом порыве ветра. Он был везде и нигде. Мой персональный дьявол, который не умел отпускать свою собственность.

— Посмотри, Тём, какие волны! — я указала в сторону берега.

Море ревело. Огромные свинцовые валы с грохотом обрушивались на песок, выбрасывая клочья белой пены. Это была не та лазурная водичка из рекламных буклетов. Это была Балтика — злая, честная и беспощадная.

Тёма вдруг замер. Его взгляд, обычно потухший, зацепился за что-то на краю высокого обрыва, где песчаная дюна резко уходила вниз, к самой кромке прибоя. Там, на самом краю, лежала коряга, удивительно похожая на сказочного дракона.

Прежде чем я успела среагировать, сын сорвался с места.

— Тёма! Нет! Стой!

Мой крик потонул в гуле шторма. Тёма бежал на удивление быстро. Его маленькие ножки утопали в песке, но он упрямо стремился к обрыву. Страх, ледяной и парализующий, сжал мое сердце. Песок здесь был коварным — подмытые штормом дюны могли обвалиться в любую секунду.

— Тёма, назад! — я бросилась за ним, спотыкаясь и падая на колени.

Я видела, как он замер на самом краю. Еще шаг — и он сорвется вниз, на острые камни и обломки волнорезов, которые море грызло веками. Ветер дунул в спину, толкая мальчика вперед.

— Нет!

В тот момент, когда я уже готова была закричать от бессилия, из-за огромного валуна, который я приняла за часть пейзажа, отделилась тень. Человек возник словно из ниоткуда. Высокий, массивный, в тяжелом черном дождевике, он перехватил Тёму за секунду до того, как край дюны начал осыпаться.

Мужчина просто сгреб ребенка в охапку, рывком оттаскивая его от пропасти.

Я добежала до них, задыхаясь, чувствуя, как легкие разрывает от холодного воздуха. Мое лицо было мокрым — то ли от брызг, то ли от слез.

— Отдайте! — выдохнула я, протягивая руки к сыну. — Пожалуйста, отдайте его мне!

Мужчина обернулся. Его лицо было резким, словно высеченным из того же гранита, что лежал на берегу. Небритый, с тяжелым взглядом из-под густых бровей, он выглядел так, будто сам был порождением этого шторма. В его глазах — цвета мутной балтийской волны — не было сочувствия. Только холодное раздражение.

— Следить за щенками надо лучше, — голос у него был низкий, с хрипотцой, от которой по спине пробежал холодок. Не от страха — от странного, неуместного напряжения.

Он буквально впихнул Тёму мне в руки. Сын был напуган, он вцепился в мою куртку, спрятав лицо у меня на груди. Я прижала его к себе так сильно, что, кажется, хрустнули его маленькие косточки.

— Простите... я... он просто увидел дерево... — я лепетала, пятясь назад, подальше от обрыва и от этого пугающего человека.

— Здесь не парк для прогулок, — отрезал он. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на сухих, обветренных губах и вдруг переместился ниже.

Я судорожно поправила рукав куртки, но было поздно. Порыв ветра распахнул край моей ветровки, и на бледном запястье, как клеймо, отчетливо проступил багрово-синий след от пальцев. Свежий. Четкий. Пять пальцев Игоря, который схватил меня в дверях, когда я пыталась выскользнуть из дома.

Мужчина замер. Его глаза сузились, превратившись в две острые щели. Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно вскинула свободную руку, закрывая лицо. Это был жест, доведенный до автоматизма. Жест жертвы, которая ждет удара.

Но удара не последовало. Вместо этого его большая, горячая ладонь мертвой хваткой вцепилась в мое запястье — ровно там, где расцветал синяк.

— Пустите! — я дернулась, но он был как скала.

— Кто это сделал? — спросил он. В его голосе больше не было раздражения. Там появилось нечто иное — опасная, глухая ярость, которая, казалось, вибрировала в самом воздухе.

— Это... это не ваше дело. Отпустите меня, мне больно!

Я врала. Мне не было больно от его хватки. Напротив, от его ладони исходил такой жар, что мое онемевшее от холода запястье начало покалывать. Это тепло было пугающим. Оно пробивало мою броню, которую я так тщательно выстраивала вокруг себя.

— Ты на моей территории, — он наклонился ближе, и я почувствовала запах... краски, скипидара и дорогого табака. Совсем не тот запах, который я ожидала почувствовать от «местного жителя». — А я не люблю, когда на мою землю приносят дерьмо из большого города.

— Мы просто туристы, — прохрипела я, пытаясь высвободиться. — Мы уходим. Мы завтра же уедем...

— Не уедешь, — он усмехнулся, но эта усмешка не коснулась его глаз. — Шторм только начинается. Паром завтра не пойдет.

Он медленно разжал пальцы. Я тут же спрятала руку за спину, чувствуя, как кожа там, где он прикасался, горит огнем. Тёма в моих руках мелко дрожал.

— Как тебя зовут? — вдруг спросил он.

— Марина, — ответила я прежде, чем успела подумать. Черт. Нужно было соврать. Назвать любое другое имя.

— Марина, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. На его губах оно прозвучало как приговор. — А я Ян. Запомни это имя. Тебе всё равно придется ко мне прийти.

— С чего бы это? — я постаралась придать голосу твердости, хотя ноги подгибались.

Он кивнул на Тёму, который всё еще прятал лицо.

— Твой пацан. Он не в себе. А море таких не прощает.

Ян развернулся и пошел прочь, в сторону густых зарослей сосен, где среди ветвей проглядывала крыша старой постройки — то ли мастерской, то ли сарая. Его фигура быстро растворилась в сумерках и пелене дождя, который начал срываться с неба.

Я стояла на ветру, прижимая к себе сына, и смотрела ему вслед. Сердце колотилось в горле.

*Что он имел в виду? Откуда он знает про Тёму?*

Я посмотрела на свое запястье. Там, поверх старого синяка от Игоря, начинали проявляться новые красные пятна — следы пальцев Яна.

Я сбежала от одного монстра, чтобы в первый же час столкнуться с другим?

Дождь усилился, превращаясь в плотную стену. Мне нужно было идти в дом, закрыть все замки и зашторить окна. Но я продолжала стоять на дюне, чувствуя, как соленые брызги смешиваются на губах с привкусом страха и чего-то еще... Чего-то, что я запретила себе чувствовать давным-давно.

Предчувствия.

Я оглянулась на пустую дорогу. Там, в паре сотен метров, стоял наш гостевой домик. А рядом с ним, в тени деревьев, я внезапно заметила отблеск фар. Машина медленно проехала мимо и скрылась за поворотом.

Это был черный внедорожник.

Мои колени всё-таки подогнулись. Я опустилась на мокрый песок, обнимая Тёму. Мы были на острове. Мы были в ловушке. А шторм, о котором говорил Ян, только начинал свою жатву.

***

Вечер в арендованном доме прошел в полузабытьи. Я двигалась механически: разогрела какую-то еду, которую Тёма едва коснулся, разложила вещи. Дом был старым, с вечно скрипящими половицами и запахом сырости. Каждое поскрипывание заставляло меня вздрагивать.

Я раз за разом подходила к окну, отдергивая тяжелую штору. Пусто. Только сосны раскачиваются под ударами ветра.

*Он не мог найти нас так быстро. Это невозможно. Я всё предусмотрела.*

Но в голове всплывали слова Игоря, сказанные перед моим побегом: «Ты можешь бежать хоть на край света, Марина. Но ты — моё ребро. А я не привык ходить калекой. Я тебя вырежу из любой толпы».

Тёма уснул прямо на диване в гостиной, свернувшись калачиком. Даже во сне его лицо не расслабилось — между бровями залегла глубокая складка. Я присела рядом, погладив его по волосам.

— Всё будет хорошо, маленький. Мы справимся.

Мой шепот прозвучал жалко.

Я достала телефон — тот самый, новый, «чистый». На экране не было уведомлений. Но руки всё равно дрожали. Я открыла галерею и наткнулась на единственное сохраненное фото — снимок Косы с высоты птичьего полета. Тонкая, изящная нить песка среди бушующей воды. Хрупкая. Ненадежная.

Вдруг в дверь постучали.

Звук был негромким, но в тишине дома он прозвучал как выстрел. Я замерла, боясь даже дышать.

*Это не Игорь. Игорь бы выбил дверь.*

Стук повторился. Более настойчивый. Раз-два-три.

Я взяла с кухни тяжелый нож для мяса. Сама понимала, как это нелепо, но металл в руке придавал хоть какую-то иллюзию силы. Подошла к двери, прижалась ухом к холодному дереву.

— Кто там? — голос сорвался на сип.

За дверью молчали. Слышно было только, как беснуется ветер снаружи.

Я заглянула в глазок. На пороге никого не было. Только пустая веранда, залитая тусклым светом фонаря, который раскачивался на ветру.

Я уже собиралась отойти, когда заметила на коврике перед дверью какой-то предмет.

Осторожно, придерживая нож наготове, я приоткрыла дверь на цепочку. Холодный воздух тут же ворвался в дом, принося запах моря. На деревянном настиле лежал кусок янтаря. Большой, необработанный, мутный.

Я подняла его. Камень был тяжелым и... теплым. Словно его только что держали в руках.

Внутри янтаря, застывшая в вечности, виднелась маленькая щепка или насекомое — в темноте было не разобрать. Но не это заставило мое сердце пропустить удар.

На обратной стороне камня, прямо на шершавой поверхности, было нацарапано одно слово.

*«СМОТРИ».*

Я подняла глаза и посмотрела на темную стену леса. Там, в глубине, среди качающихся сосен, на мгновение вспыхнул и тут же погас красный огонек сигареты.

Я захлопнула дверь и заперла её на все замки.

Мои пальцы, сжимающие кусок древней смолы, дрожали. Я поняла, что этот человек — Ян — не просто угрюмый художник. И он не просто так оказался на том обрыве.

Я бросилась к Тёме, закрывая его своим телом, хотя знала: если тот, кто оставил янтарь, захочет войти — никакие двери меня не спасут.

Этой ночью я так и не уснула. Я сидела в темноте, сжимая в одной руке нож, а в другой — теплый камень, и слушала, как Балтика пытается прорваться на берег, чтобы забрать то, что принадлежит ей по праву.

И где-то в глубине души я знала: янтарь — это не подарок. Это метка.

Я всё еще была чьей-то собственностью. Просто хозяин сменился.

Глава 2: Холст и песок

Ночь была бесконечной, как сама Балтика. Я сидела на полу, привалившись спиной к холодному борту дивана, на котором спал Тёма. В правой руке — нож, в левой — кусок янтаря. Тот самый камень, который кто-то оставил на моем пороге. «СМОТРИ».

Слово, выцарапанное на камне, жгло мне ладонь. Что я должна была увидеть? Свою смерть? Своего преследователя? Или того, кто решил поиграть со мной в спасителя?

К утру шторм не утих, но сменил гнев на милость — рев ветра превратился в настойчивый, нудный вой. Светлело медленно, серо. Тёма проснулся внезапно, без звука. Он просто открыл глаза и сел, глядя в окно, за которым качались тени сосен. Его молчание было тяжелым, осязаемым, как пыль в заброшенном доме. Оно душило меня больше, чем страх перед Игорем.

— Хочешь каши, малыш? — мой голос прозвучал надтреснуто.

Тёма не ответил. Он даже не повернул головы. Он смотрел туда, где за деревьями пряталось море. В его глазах отражалась свинцовая пустота.

Я знала, что так нельзя. Мы бежали, чтобы спастись, но здесь, в этой изоляции, Тёма уходил в себя всё глубже. Психологи в городе говорили: «Нужно время. Нужна терапия». Но времени у нас не было. Игорь мог появиться на пороге в любую минуту, а мой сын превращался в живое изваяние.

Хозяйка гостевого дома, тетя Вера — сухопарая женщина с лицом, изрезанным морщинами, как кора старой сосны, — зашла к нам около десяти утра с кувшином парного молока.

— Не спится? — она внимательно посмотрела на мои синяки под глазами. — Море здесь громкое. К нему привыкнуть надо.

— Мой сын... — я запнулась, поправляя воротник свитера, чтобы скрыть следы на шее. — Он перестал говорить. После... несчастного случая. Вы не знаете, здесь в поселке есть кто-нибудь? Врач? Или...

Вера поставила кувшин на стол и вздохнула.

— Врачей тут нет, милая. До Зеленоградска ехать надо. Но есть Ян.

Я вздрогнула. Имя отозвалось внизу живота странной, болезненной пульсацией.

— Тот художник?

— Он не просто малюет, — Вера присела на край стула. — Он странный, нелюдимый, это верно. Но у него руки... особенные. Год назад дочка рыбаков, Лиза, после пожара тоже онемела. Месяц к нему ходила в мастерскую. Ян не лечит таблетками. Он заставляет их рисовать то, что внутри болит. Лиза заговорила. Сначала кричала по ночам, а потом заговорила.

Я посмотрела на Тёму. Он всё так же безучастно смотрел в окно.

— Он не примет нас, — вспомнила я его холодный взгляд на дюне. — Он сказал, что я принесла «дерьмо из города» на его территорию.

Вера усмехнулась, обнажив железные коронки.

— Ян никого не любит. Но если он увидит мальчишку... Он не откажет. В нем злости много, Марина, но гнили нет. А это на Косе — самое важное.

***

Путь к мастерской Яна лежал через сосновый перелесок. Песок под ногами был мокрым и тяжелым. Я вела Тёму за руку, чувствуя, как его пальчики безвольно лежат в моей ладони.

Мастерская оказалась старым немецким амбаром из красного кирпича, примостившимся на самом краю дюны. Крыша поросла мхом, окна были узкими, как бойницы. Из трубы шел сизый дым, который тут же прибивало к земле порывами ветра.

Я замерла перед массивной дверью, обитой железом. Сердце колотилось в горле.

*Зачем я здесь? Он опасен. Он смотрит на меня так, будто знает все мои постыдные секреты. Но если он — единственный шанс для Тёмы...*

Я постучала. Тишина. Постучала громче.

— Уходи, — донеслось из-за двери. Низкий, рокочущий бас. Тот самый, от которого вчера у меня подкосились ноги.

— Мне нужно поговорить! — крикнула я, перекрывая шум прибоя. — Мой сын... Тетя Вера сказала, вы можете помочь!

Послышался скрежет засова. Дверь распахнулась так резко, что я едва успела отступить.

Ян стоял на пороге, заполнив собой весь проем. На нем были испачканные краской джинсы и растянутая черная футболка, открывающая мощные предплечья, покрытые татуировками — какими-то ломаными линиями и скандинавскими рунами. В воздухе тут же запахло скипидаром, мастикой и тем самым горьким табаком.

Его взгляд — тяжелый, как балтийский гранит — прошелся по мне, заставляя чувствовать себя обнаженной, а потом переместился на Тёму.

— Я не лекарь, — отрезал он. — И не нянька.

— Он не говорит, — я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. — Прошу вас. Только попробуйте. Я заплачу...

Ян вдруг шагнул навстречу, вынуждая меня отступить назад, к самому краю тропинки. Он был выше меня на целую голову. Его близость ощущалась как физическое давление — горячее, подавляющее.

— У тебя нет столько денег, городская, — прохрипел он, склоняясь к моему лицу. — Твой муж, который оставил эти отметины на твоей коже, — он ведь богатый человек, верно? Думаешь, здесь всё покупается?

Я вспыхнула. Гнев — редкое чувство для меня за последние годы — вдруг пересилил страх.

— При чем здесь деньги? Моему сыну больно! Ему плевать на ваши гонорары и на то, кто оставил мне синяки! Вы помогли той девочке, Лизе... Чем мой сын хуже?

Ян прищурился. В глубине его зрачков, мутно-зеленых, как морская тина, что-то дрогнуло. Он молча смотрел на Тёму. Мальчик неожиданно поднял голову и посмотрел художнику прямо в глаза. Долго. Пронзительно.

Я затаила дыхание. Тёма никогда не смотрел так на Игоря. Он всегда отводил взгляд, сжимался в комок. А здесь...

— Заходите, — бросил Ян, разворачиваясь и уходя вглубь мастерской.

Внутри было хаотично и странно. Огромное пространство со сводчатыми потолками было заставлено холстами — некоторые были повернуты к стене, другие пугали буйством красок. В центре стоял массивный мольберт, а рядом — стол, заваленный тюбиками, кистями и какими-то железными деталями.

Свет падал из верхнего окна, выхватывая пылинки, танцующие в воздухе.

— Одно условие, — Ян обернулся, его голос заставил меня вздрогнуть. — Жесткое.

— Какое? — я прижала Тёму к себе.

— Полное невмешательство. Ты приводишь его, оставляешь за дверью и уходишь. Никаких «как дела, Тёмочка?», никаких подглядываний в окна. Для него ты на час перестаешь существовать. Если я увижу тебя здесь раньше времени — занятия закончены навсегда.

— Нет! — вырвалось у меня. — Я не могу оставить его одного. Он боится незнакомых людей!

Ян усмехнулся, и в этой усмешке было столько пренебрежения, что мне захотелось его ударить.

— Это ты боишься, Марина. Ты так привыкла быть жертвой, что теперь держишься за него, как за щит. Ты душишь пацана своей опекой. Хочешь, чтобы он заговорил? Дай ему вдохнуть воздуха, в котором нет твоего страха.

— Вы не имеете права... — я шагнула к нему, сжимая кулаки. — Вы ничего о нас не знаете!

— Я знаю достаточно, — он в одно мгновение оказался рядом. Его рука взметнулась, и я зажмурилась, ожидая удара, но он лишь захлопнул створку мольберта рядом с моей головой. — Я вижу женщину, которая бежит от собственной тени. Ты вся — один сплошной оголенный нерв. Твой сын это чувствует. Он молчит, потому что боится выдать тебя.

— Хватит! — выдохнула я.

Мы стояли в опасной близости. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, слышала его неровное дыхание. Запах краски кружил голову, смешиваясь с ароматом мужского пота и леса. Ян смотрел на мои губы, и в его взгляде не было жалости — только темный, первобытный интерес, от которого по коже бежали искры.

— Так что, Марина? — прошептал он, и его голос вибрировал у меня в ушах. — Готова рискнуть? Или пойдешь дальше дрожать в своем домике?

Я посмотрела на Тёму. Сын подошел к столу и осторожно коснулся пальцем ярко-алой краски, выдавленной на палитру. Он не выглядел напуганным. Напротив, в его глазах появилось слабое, едва заметное любопытство.

— Хорошо, — мой голос дрожал. — Час. Каждый день.

— Завтра в девять, — Ян отошел, мгновенно разрывая ту невидимую нить, что натянулась между нами. — А теперь забирай его и уходи. У меня работа.

Я взяла Тёму за руку, собираясь выйти, но порыв ветра из приоткрытого окна вдруг сорвал тяжелую льняную ткань с одного из подрамников, стоявших в углу.

Холст упал, ударившись о пол с глухим стуком.

Я невольно взглянула на него. И время замерло.

С полотна на меня смотрела женщина. Это была не просто картина — это был взрыв чувств. Она стояла на фоне бушующего моря, волосы разметались по лицу, одежда прилипла к телу. Но лицо...

Это было мое лицо.

Та же линия скул, тот же разрез глаз, та же тонкая, почти прозрачная кожа. Даже маленькая родинка над верхней губой была на месте. Но на портрете я — или эта женщина — не выглядела жертвой. В ее взгляде была сила, ярость и какая-то дикая, необузданная страсть.

— Кто это? — мой голос превратился в шепот.

Ян в два шага пересек комнату и резким движением набросил ткань обратно, скрывая изображение. Его лицо превратилось в непроницаемую маску.

— Это никто, — отрезал он. — Уходи, Марина. Сейчас же.

— Откуда вы... Вы меня раньше видели? В Калининграде? — я чувствовала, как паника начинает заливать сознание ледяной водой. — Игорь нанял вас? Это он заказал портрет?

Ян схватил меня за плечи. Его пальцы впились в плоть, почти причиняя боль.

— Послушай меня внимательно, — его глаза потемнели до черноты. — Я не знаю никакого Игоря. И мне плевать на твои городские разборки. Если хочешь, чтобы пацан занимался — забудь об этой картине. И никогда, слышишь, никогда не задавай мне вопросов о моих работах.

Он буквально выставил нас за дверь.

Засов с лязгом встал на место.

Я стояла на ветру, прижимая Тёму к себе, и смотрела на глухую кирпичную стену. В голове набатом стучала одна и та же мысль:

*Он нарисовал меня. Он нарисовал меня задолго до того, как я ступила на этот берег.*

Я опустила руку в карман и нащупала там кусок янтаря с надписью «СМОТРИ».

Теперь я смотрела. Но то, что я увидела, пугало меня больше, чем черные внедорожники на трассе. Ян не был случайным встречным. Он был частью чего-то, что началось задолго до моего побега.

Я потянула Тёму к дому, почти бегом преодолевая расстояние по лесу. Мне казалось, что из каждого окна мастерской на меня смотрят нарисованные глаза женщины, которая так похожа на меня, но которая умеет бороться.

Дома я заперлась и первым делом проверила телефон.

Новое сообщение. Не от Яна. Не от Игоря.

Номер был скрыт.

*«Красивый портрет, не правда ли? Ян всегда был мастером деталей. Особенно тех, что касаются мертвых женщин».*

Телефон выпал из моих рук, ударившись о деревянный пол. Тёма подошел ко мне и впервые за всё время взял меня за руку сам. Его ладошка была холодной, как лед.

Я посмотрела на него и поняла: завтра я всё равно приведу его к Яну. Потому что на этом проклятом острове у нас больше не было союзников. Только этот нелюдимый художник, который рисует призраков и пахнет штормом.

Глава 3: Танцующие тени

Телефон лежал на полу экраном вниз, но мне казалось, что я всё равно вижу эти буквы, выжженные на сетчатке глаза. *«Особенно тех, что касаются мертвых женщин»*.

Холод прошиб до костей. Я стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться, а Тёма сжимал мою ладонь. Его маленькие пальцы были ледяными. Он чувствовал мой страх. Он всегда его чувствовал, мой маленький барометр боли.

Кто это прислал? Игорь? Нет, это не его стиль. Игорь предпочитает прямое подавление, звонки с угрозами, личное присутствие, которое душит, как удавка. Это сообщение было другим — тонким, ядовитым, бьющим в самую уязвимую точку. Кто-то здесь, на Косе, знал о Яне больше, чем полагалось. И этот кто-то хотел, чтобы я держалась от него подальше. Или, наоборот, хотел подтолкнуть меня к краю обрыва, чтобы посмотреть, как я буду падать.

Я подняла телефон. Руки дрожали так сильно, что я едва не выронила его снова. Номер скрыт. Типично.

Всю ночь я не смыкала глаз. Каждый шорох за окном, каждый скрип старых половиц гостевого дома казался мне шагами преследователя. Я сидела на кровати, прижав к себе спящего Тёму, и смотрела на дверь. В голове крутился портрет той женщины. «Мертвых женщин...» Значит ли это, что она мертва? Была ли она его женой? Любовницей? Моделью, которую он погубил?

Когда рассвет наконец коснулся верхушек сосен, окрасив их в тревожный оранжевый цвет, я знала одно: я не могу остаться в этом доме. Но и бежать мне некуда. Единственная ниточка, связывающая Тёму с реальностью, была в руках человека, который, возможно, был монстром похлеще Игоря.