Надежда Чародейская Отчаянные в большом городе

Глава 1. Шампанское, слёзы и один непрошеный член комитета

1.

Вика сказала: «Девочки, это будет просто вечер. Без драм. Без мужчин. Только вино, хрустеть и молчать».

Это было в два часа дня.

К девяти вечера в её винотеке на Патриках уже плакали двое, одна врала про оргазмы, а четвёртая всерьёз обсуждала с курьером, можно ли оплатить пиццу сексом, потому что карту она забыла, а телефон разрядился.

Жанна, конечно, пошутила.

Но курьер, кажется, задумался.

— Я серьёзно, — сказала Жанна, поправляя чёрную водолазку, которая сидела так, будто была нарисована на ней. — У тебя терминал сломался. У меня налички нет. Остаётся бартер.

Курьер, парень лет двадцати пяти с усталыми, но красивыми глазами, посмотрел на неё, потом на пиццу, потом снова на неё.

— Вы издеваетесь?

Жанна улыбнулась той улыбкой, которой она обычно встречала заказчиков, предлагавших поставить в центре гостиной розовый диван-ракушку.

— Я архитектор. Я не умею издеваться. Я умею предлагать элегантные решения.

Из глубины винотеки донёсся голос Вики:

— Жанна, не пугай человека! Дай ему тыщу из моей заначки!

— У тебя заначка в банке из-под оливок, я уже проверила, — крикнула в ответ Жанна, не отрывая взгляда от курьера. — Там триста рублей и старая симка.

Курьер медленно положил пиццу на стойку.

— Бесплатно, — сказал он. — Это был подарок судьбы. Всего хорошего.

И вышел.

Жанна смотрела ему вслед ровно три секунды, потом взяла пиццу и понесла к подругам.

— Он хотел остаться, — сказала она, ставя коробку на стол. — Я по глазам видела.

— Ты видела по глазам, что он хочет уйти отсюда живым, — ответила Лена, которая сидела в углу на винном бочонке и обмахивалась салфеткой. — Жань, ты ему предложила секс за «Маргариту». Это даже для Москвы слишком.

— За «четыре сыра», — поправила Жанна. — Важно быть честной до конца.

Алиса, которая до этого молча листала телефон и делала вид, что не проверяет, онлайн ли «Он», подняла голову.

— А что такого? — спросила она. — В Париже так и знакомятся. Я читала.

— В Париже знакомятся, роняя круассан, — сказала Вика, разливая по бокалам что-то красное и очень дорогое. — А не домогаясь курьеров на рабочем месте. Это у нас в Москве. И называется это «заявление в полицию».

— Никто никого не домогался, — отрезала Жанна, беря бокал. — Я сделала коммерческое предложение. Он отказался. Рынок решил всё сам.

Она сделала глоток, поморщилась и посмотрела на этикетку.

— Вика, это «Каберне» или подкрашенный уксус?

— Это любовь, — ответила Вика, забирая у неё бокал. — И если тебе не нравится, пей воду из-под крана. Там, кстати, тоже хлора много, как ты любишь.

Вика была в ударе сегодня. Чёрные джинсы, белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы больше необходимого, и новые серьги-кольца, которые она купила себе сама, потому что «подарки от мужчин — это обязательства, а я теперь только за наличные».

Она развелась год назад и с тех пор находилась в состоянии перманентной эйфории с редкими приступами истерики по ночам, о которых никто не знал, кроме холодильника и кота Бориса.

Сегодня был хороший день. Приступов не ожидалось.

— Так, — Вика подняла бокал. — За нас. За то, что мы всё ещё здесь. За то, что не позвонили ни одному бывшему сегодня. За…

— Я позвонила, — перебила Лена.

Тишина.

— Что? — спросила Вика, опуская бокал.

— Я позвонила бывшему, — повторила Лена, всё ещё обмахиваясь салфеткой, хотя в винотеке было прохладно. — Не специально. Я хотела позвонить начальнику, а пальцы сами набрали его номер. Он взял трубку. Я сказала «алло» и сбросила.

— Господи, — выдохнула Алиса.

— Это ещё не всё, — Лена закрыла глаза. — Он перезвонил через минуту и сказал: «Лен, ты чего?» А я ответила: «Ошиблась, не обращай внимания». И он сказал: «Ты всегда так ошибалась, когда хотела меня увидеть».

— О, — сказала Жанна. — Опасно.

— Он что, думает, ты хочешь его вернуть? — спросила Вика.

— Не знаю, — Лена открыла глаза. — Но я полчаса не могла заснуть, потому что вспоминала, как он храпит. Я ненавижу его храп. А теперь я скучаю по его храпу. Как это называется?

— Деградация личности на почве одиночества, — сказала Жанна.

— Гормональный сбой, — сказала Вика.

— Любовь, — сказала Алиса и тут же пожалела об этом, потому что все трое уставились на неё.

— Ты последняя, кто должен говорить о любви, — заметила Жанна. — Твой парень даже имени твоего не помнит. Он называет тебя «малая».

— Он называет меня «малая», потому что я младше, — огрызнулась Алиса.

— На два года. Тебе двадцать шесть. Это не «малая», это «женщина в самом соку».

— Жанна, заткнись, — ласково сказала Алиса.

— Девочки, не ссорьтесь, — вмешалась Вика, забирая у Лены бокал и наливая ей новый, полный, до краёв. — Лена, выпей. Ты звонила бывшему — бывает. Я звонила своему бывшему восемь раз за последний месяц. Каждый раз говорила, что забыла коробку с вещами.

— Но ты действительно забыла коробку, — сказала Жанна.

— В первый раз забыла. Остальные семь — хотела услышать его голос.

Лена выпила залпом.

— Господи, какие же мы жалкие, — сказала она.

— Не жалкие, — поправила Вика. — Отчаянные. Есть разница.

— Какая?

— Жалкие плачут в подушку одни. Отчаянные плачут в компании и с шампанским.

Она подняла бокал.

— За отчаяние. И за то, что завтра будет новый день, а значит, новый повод для позора.

Чокнулись.

Пицца остыла, но никто не ел. Лена смотрела в одну точку на стене, где висела афиша какого-то старого французского фильма. Жанна ковыряла сыр ногтем и думала о курьере. Алиса снова ушла в телефон.

Вика вышла за новой бутылкой.

И в этот момент дверь винотеки открылась.

2.

Сначала никто не обратил внимания. В Москве в пятницу вечером в дверь может зайти кто угодно: потерянный турист, блогер, ищущий красивый фон для сторис, или просто человек, которому стало душно в машине.

Но когда дверь закрылась, а вместо звонка посетителя раздались тяжёлые шаги, знакомые до боли, Вика замерла с бутылкой в руках.

— Нет, — прошептала она.

— Да, — сказал голос из прихожей.

— Только не сегодня.

— Сегодня.

Из полумрака вышел Антон. Бывший муж Вики. Тот самый, с которым она развелась год назад. Тот самый, чью коробку с вещами она «забывала» уже восемь раз.

Он был в сером пальто, дорогих ботинках и с бутылкой шампанского в руках — явно не из тех, что продаются в «Пятёрочке».

— Ты забыла ключи, — сказал он, кладя их на стойку. — В прошлый раз. Я нашёл их под ковриком.

— Я специально их оставила, — ответила Вика, не оборачиваясь. — Чтобы ты зашёл и взял свои дурацкие гантели из подвала.

— У меня нет гантелей в подвале.

— Я знаю.

Пауза.

Лена, Жанна и Алиса синхронно втянули головы в плечи, как три черепахи, почуявшие опасность.

— Привет, девочки, — сказал Антон, поворачиваясь к ним. — Не помешаю?

— Очень помешаешь, — ответила Жанна, которая не боялась вообще ничего, кроме розовых диванов-ракушек. — Но раз уж пришёл, ставь шампанское в ведро. Оно тёплое уже.

Антон улыбнулся. Улыбка у него была та самая, из-за которой Вика когда-то согласилась на второе свидание, хотя первое было ужасным — он говорил только о криптовалюте и своем «мерседесе».

— Я быстро, — сказал он. — Пришёл забрать кое-что из документов. И заодно передать приглашение.

— Какое приглашение? — Вика наконец обернулась.

Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него так, будто он только что нагадил на её новый ковёр.

— Мы с Катей помолвлены, — сказал Антон. — Свадьба через два месяца. Хотели бы, чтобы ты пришла.

Тишина стала такой плотной, что можно было резать ножом.

Лена перестала дышать. Алиса выключила телефон. Жанна медленно, очень медленно отставила бокал и посмотрела на Вику.

Вика улыбнулась.

Улыбка была страшной.

— Поздравляю, — сказала она. — Передай Кате, что у неё отличный вкус на мужчин, которые бросают жен ради двадцатичетырёхлетних блондинок с образованием «курсы маникюра».

— У неё красный диплом МГУ, — спокойно ответил Антон.

— Тем хуже.

Он поставил шампанское на стойку, развернулся и вышел так же внезапно, как и пришёл.

Хлопнула дверь.

— Ну, — сказала Жанна. — Я, конечно, против насилия, но у меня в сумке перцовый баллончик. Догоним?

Вика не ответила.

Она стояла, глядя на дверь, и её руки дрожали. Не от холода. Не от ярости. От того, что она сейчас разревётся, а это было запрещено.

Лена подошла и молча обняла её.

— Всё, — сказала Вика глухо. — Всё. Больше никаких коробок. Никаких звонков. Никакого «забыла ключи». Он умер для меня. Окончательно.

— Ты это говорила уже три раза, — заметила Алиса, но тут же получила локтем от Жанны.

— Не сейчас, — прошипела Жанна.

Алиса виновато замолчала.

Вика высвободилась из объятий Лены, вытерла глаза тыльной стороной ладони и взяла ту самую бутылку, которую держала в руках.

— Значит так, — сказала она голосом, в котором слёзы боролись с яростью. — Мы пьём это вино. Всё. До дна. Потом открываем его шампанское и выливаем в унитаз. Потом заказываем ещё пиццу. И ни одна из нас не смеет сегодня говорить о мужчинах. Кроме… — она запнулась. — Кроме Лены. Потому что ей реально плохо, а остальные просто идиотки.

— Спасибо, — сказала Лена.

— Не за что.

Они сели на пол прямо у стойки — потому что стулья были слишком далеко, а вместе было теплее.

Жанна открыла шампанское Антона, посмотрела на этикетку и присвистнула.

— Дорогое, — сказала она. — Гадом буду, он специально купил, чтобы ты поняла, как ему хорошо без тебя.

— Я и так поняла, — сказала Вика. — Лей.

Жанна вылила шампанское в цветочный горшок, где росла давно засохшая орхидея.

— Орхидея не заслужила, — заметила Алиса.

— Орхидея заслужила всё, что с ней происходит, — ответила Жанна.

Они пили молча около минуты.

Потом Лена сказала:

— Я беременна.

Тишина взорвалась.

— Что?! — Алиса выронила телефон.

— Как?! — Жанна поперхнулась вином.

— Кто?! — Вика села прямо.

Лена посмотрела на них. Слёзы уже не скрывала.

— Мой бывший, — сказала она. — Тот, которому я звонила сегодня. Мы расстались три месяца назад. Но за месяц до расставания… ну, вы поняли. Я только вчера узнала. Тест показал. Два теста. И один с электронным табло, чтобы уж точно.

— Ты ему сказала? — спросила Вика.

— Нет.

— Скажешь?

— Не знаю.

— Аборт? — спросила Жанна жёстко, без обиняков.

Лена покачала головой.

— Не знаю. Я ничего не знаю. У меня нет денег, нет нормальной работы, журнал закрывается, начальник, которому я отправляла голосовое про эротический сон, теперь на меня даже не смотрит. У меня одна комната в коммуналке и кот, который гадит в тапки.

— Кота можно вылечить, — сказала Алиса.

— Кота не надо лечить, кота надо пристроить, — всхлипнула Лена.

Жанна пододвинулась к ней и взяла за руку.

— Слушай меня, — сказала она. — Ты не одна. У нас есть четыре пары рук, одна винотека, один архитектурный талант (мой), одно продюсерское чутьё (Алисы) и одна абсолютная, неприличная наглость (Вики). Мы что-нибудь придумаем.

— А если не придумаем? — спросила Лена.

— Придумаем, — сказала Вика. — В конце концов, мы в Москве. Здесь или умирают, или придумывают.

Она подняла бокал.

— За Лену. И за маленькую катастрофу, которая пока помещается в один тест.

— Или не маленькую, — добавила Жанна. — Вдруг там двойня.

Лена зарыдала в голос.

Алиса бросилась к ней с салфетками. Вика полезла обниматься. Жанна стояла чуть поодаль, смотрела на них и вдруг поймала себя на мысли, что этот вечер — про вино, слёзы, бывшего мужа и неожиданную беременность — она запомнит надолго.

Она ошиблась.

Потому что самое страшное и самое смешное было ещё впереди.

А пока курьер, которого Жанна пыталась соблазнить за пиццу, сидел в своей «Весте» на парковке и писал другу в вотсап:

«Слышь, тут одна архитекторша предложила мне секс за пиццу. Я отказал. А теперь жалею. Она красивая. И злая. Как моя бывшая. Мне это нравится»

Глава 2. Бывшие, кредиты и один непрошеный тест

1.

Лена проснулась в пять утра от того, что кот Вася решил, что её лицо — это идеальное место для посадки.

— Вася, боже, — прошептала она, отодвигая пушистую тушу. — У тебя есть весь диван. Весь. Диван.

Вася посмотрел на неё с таким выражением, будто она только что оскорбила его мать, спрыгнул и демонстративно начал скрести угол кровати.

Лена не стала спорить. Она лежала на спине в своей комнате в коммуналке на Пресне, смотрела в потолок и пересчитывала трещины. Трещин было семь. Три большие, четыре маленькие. Как и неделю назад.

В животе у неё было что-то размером с фасолину. Или с ноготь. Или с целую вселенную, которая уже успела испортить ей аппетит, сон и желание жить.

Она взяла телефон.

2 сообщения от мамы («Ты почему не звонишь? Я волнуюсь»), 5 уведомлений из рабочих чатов (журнал закрывается через месяц, всем искать новую работу), 1 сообщение от бывшего.

Бывший написал в 2:47 ночи.

«Ты сегодня звонила. У тебя всё нормально?»

Лена смотрела на экран десять секунд. Потом написала:

«Да. Пальцы соскользнули. Извини»

Отправила. Заблокировала его. Разблокировала. Снова заблокировала.

Потом разблокировала окончательно, потому что ей было страшно, что он напишет что-то важное, а она не увидит.

Потом зарылась лицом в подушку и пролежала так двадцать минут.

В шесть утра она встала, налила себе чай из общего чайника в коридоре (соседка Света из тридцать пятой комнаты оставила заварку, спасибо, Света), села на кухню и поняла, что не может пить чай. Тошнота подкатила к горлу, и Лена едва успела добежать до раковины.

— Второй день подряд, — услышала она голос соседки Гали Ивановны, которая уже сидела на своём обычном месте с газетой. — Беременна, что ли?

— Нет, — сказала Лена, вытирая губы. — Отравление.

— Третий месяц отравление? — Галина Ивановна даже не подняла головы. — Я старая, а не глупая. Если хочешь сохранить — не пей кофе. И не нервничай. И с отцом реши вопрос, пока не поздно.

Лена хотела ответить что-нибудь едкое, но вместо этого почему-то расплакалась.

— Ох, девка, — Галина Ивановна вздохнула, отложила газету и полезла в карман халата за платком. — Держи. И не реви. Я в твои годы одна троих подняла. Выжили. Ты тоже выживешь. А мужики — они как трамваи. Один ушёл — следующий через десять минут.

Лена взяла платок. Он был чистый, накрахмаленный и пах «Ленором».

— Спасибо, Галь Ивановна.

— Не за что. И Васе своему корм нормальный купи, а не эти дешёвые подушечки. Он от них толстеет и звереет.

Вася в этот момент как раз прошёл мимо кухни, зацепился хвостом за косяк, сделал вид, что так и задумано, и гордо удалился в сторону прихожей.

Лена выпила воду. Потом ещё одну. Тошнота отступила.

Она посмотрела на телефон. Бывший всё ещё висел в чате.

«Пальцы соскользнули» — прочитала она своё сообщение и поморщилась.

Кто вообще так говорит? Это же звучит так, будто она уронила телефон в унитаз. А не совершила акт отчаянной, унизительной, тоскливой любви, которая никак не хотела умирать.

Лена знала, что должна ему сказать. Про ребёнка. Про фасолину. Про то, что он станет отцом, даже если не хочет.

Но не сегодня.

Сегодня у неё было собеседование в другой журнал. И она решила, что сначала работа, потом крах личной жизни.

Идеальный план. Для Москвы. Для двадцати восьми лет. Для женщины, которая только что выблевала в раковину свою последнюю надежду на нормальное утро.

2.

Алиса проснулась в половине восьмого от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь её квартиры.

Квартира была маленькой — студия на Кутузовском, которую она снимала с огромной скидкой, потому что хозяйка была дальней родственницей и жила в Испании.

Алиса спала в футболке мужа (своего у неё не было, футболка была куплена в мужском отделе «Zara» специально, чтобы было чувство, что рядом кто-то есть — жалко, да, но честно).

— Открывай, полиция! — раздалось из-за двери голосом Жанны.

Алиса открыла.

Жанна стояла на пороге с двумя стаканами кофе и бумажным пакетом, из которого пахло выпечкой.

— Ты почему не отвечаешь на звонки? — спросила Жанна, входя и не разуваясь. — Мы договаривались созвониться в девять. Сейчас без пятнадцати.

— У меня будильник на восемь, — прохрипела Алиса. — Я только что…

Она не договорила, потому что увидела в пакете круассан с шоколадом.

— Ты богиня.

— Я знаю.

Они сели на кровать (стулья в студии были только для красоты, на них невозможно было сидеть больше пяти минут). Жанна сняла пальто, и Алиса заметила, что под ним на ней платье, которое она надевает только на важные встречи — чёрное, облегающее, с разрезом до середины бедра.

— У тебя встреча с президентом? — спросила Алиса, жуя круассан.

— С заказчицей, которая думает, что она президент, — ответила Жанна. — Галина Аркадьевна. Пятьдесят два года. Две собаки породы «вы меня не достойны». Хочет переделать гостиную в стиле «как у неё в отеле на Мальдивах». Представляешь, какая это жесть?

— Представляю.

— Я буду рисовать ей чёрные стены и золотые унитазы, если она скажет ещё раз, что «в ИКЕА она бы не купила даже коврик для кота».

— У Лены есть кот, — сказала Алиса. — Вася. Он бы не оценил.

— Вася — кот с характером. Он заслуживает дизайнерский коврик. Кстати, как Лена?

— Писала вчера в три ночи. Сказала, что хочет сказать бывшему про беременность, но сначала найти работу.

— Умная девочка, — кивнула Жанна. — Работа важнее мужика. Мужики уходят, работа — нет. Работу тоже увольняют, но это другая тема.

Она отпила кофе и посмотрела на Алису внимательно, тем взглядом, от которого невозможно было ничего скрыть.

— А ты как?

— Нормально.

— Не ври.

— Правда, нормально.

— Где он?

Алиса замерла с круассаном у рта.

— Кто?

— Не будем играть в игры. Твой парень. Который приходит только после полуночи и уходит, даже не заварив чай. Который не помнит твоего имени. Где он?

— Его зовут Дима, — тихо сказала Алиса. — И он… он занят был вчера.

— Чем?

— Работой.

— Алиса.

— Что «Алиса»? — она отложила круассан, потому что есть вдруг расхотелось. — Я знаю, что ты думаешь. Что я тряпка. Что позволяю с собой так обращаться. Что могла бы найти кого-то нормального.

— Я не думаю, что ты тряпка, — Жанна поставила кофе на пол. — Я думаю, что ты боишься остаться одна. И поэтому терпишь того, кто не стоит и одного твоего мизинца. Но это не потому, что ты слабая. Это потому, что ты не привыкла, чтобы тебя любили по-настоящему.

Алиса хотела огрызнуться. Хотела сказать, что Жанна психолог хренов, что ничего она не понимает, что Дима просто «такой человек» — не любит говорить о чувствах, не любит обязательства, не любит…

Она осеклась.

— Он мне не звонит, — сказала она. — Вообще. Никогда. Если я не напишу первой — он не напишет. Мы встречаемся три месяца, а я до сих пор не знаю, где он живёт. Только что у него «Пежо» и что он любит пиво «Жигулёвское».

Жанна молчала. Это было страшнее любых слов.

— Вчера я отследила его геолокацию, — выдохнула Алиса.

Жанна вытаращила глаза.

— Ты что, психопатка?

— Я знаю. Я знаю. Но я хотела «случайно» столкнуться с ним в метро. Просто поздороваться. Увидеть, как он отреагирует.

— И?

— И он вышел из вагона не один. С девушкой. Они смеялись. Она положила ему руку на поясницу. И… я узнала её, Жанна.

— Кто это?

— Моя новая коллега. Катя. Которая пришла к нам на YouTube две недели назад. Мы вместе обедаем.

Жанна выдохнула так, будто её ударили.

— Алиса…

— Не надо. Я уже всё решила. Сегодня скажу ему, что всё кончено.

— Серьёзно?

— Нет. Но хочется верить, что серьёзно.

Жанна взяла её за руку.

— Слушай. Я тебе сейчас скажу одну вещь, которую никто никогда не говорил. Но ты должна её запомнить. Если мужчина не делает твою жизнь лучше — он делает её хуже. Там нет нейтральной зоны. Нет «он просто занят» или «он сейчас не готов». Он или тянет одеяло на себя, или вместе с тобой. Дима тянет одеяло на себя. И на Катю. И ещё на кого-то. Ты одна. И ты заслуживаешь большего, чем быть чьим-то «после полуночи».

Алиса молчала. Потом кивнула.

— Я подумаю.

— Подумай. Но недолго. Потому что через три месяца он начнёт называть тебя «малая» при посторонних, и ты будешь улыбаться, а внутри умирать.