Игра отражений

Надежда Мамаева
Игра отражений

Казалось, что я брожу по трактам добрую сотню лет. Или две. Хотя… кто знает, может, действительно так и есть. У смотрящих время течет по-другому. Не песком сквозь пальцы, как у простых смертных, а медленно и размеренно. Дни нанизываются, словно бусы на четки. Потому и сливаются все в одно целое, бесконечное.

Да, время не властно над теми, кому сами боги этого мира повелели ходить меж живыми и мертвыми и следить за тем, чтобы за нарушение клятвы взымалась плата.

Сумеречные, или тьенки, как суеверно величали нас дланники, не знали усталости и сна. Хотя когда-то были простыми смертными, которым не чужды и боль, и радость.

Я тоже когда-то была такой. Смеялась летнему солнцу, радовалась вкусу спелой земляники на губах, жгучей холодной росе, что кусала пятки рано утром, улыбалась молочным туманам, что выстилали заливной луг, когда я бегала с мальчишками удить рыбу. А потом всего этого не стало. Мне повстречался чернокнижник, которому нужна была жертва. Простая девчонка стала разменной монетой на алтаре. Но умереть я тогда не успела. Черный маг сам не рассчитал своих сил, и вырвавшаяся из круга призыва тьма сожрала сначала его самого, а потом облизнулась и на меня. Но я каким-то чудом сумела дотянуться до одной из свечей пентаграммы и потушить ее.

Мрак схлынул обратно, в свою уютную бездну, а я осталась. Уже не живая, но еще не мертвая. Обреченная ходить меж теней.

Участь тьенки и почетна, и горька одновременно. Мы можем вечно скитаться меж теней и отражений, судить, казнить, миловать и всегда – ждать. Смертные боятся уйти за грань. Мы же, смотрящие, об этом порою мечтаем.

Сколько себя помню после того чернокнижного ритуала, я всегда двигалась: летела бесплотным духом по трактам или скользила смутной тенью по деревенским околоткам, становясь почти человекам, сновала в суетливой базарной толпе, металась по покоям кнессов и заглядывала в лачуги бедняков.

Не спала, лишь иногда позволяла себе чуть замедлиться: присесть под кроной раскидистого вяза, вглядеться в беззаботные лица влюбленных, которые не замечали никого вокруг себя, помечтать…

Но больше всего меня манили дети. Их искренность, не прикрытый маской лжи и лицемерия взгляд… Я смотрела на щербатые улыбки и сама улыбалась, словно становилась на несколько мгновений живой. Почти живой.

А еще с детскими клятвами всегда было просто и ясно. Они шли от самого сердца, из глубин души, без подтекстов и подводных камней. И наказывать за то, что дитя их не сдержало, было не так страшно: у молодых впереди еще много лет жизни. Месяц или даже год отнятого срока – плата тяжелая, но по малолетству подъёмная.

Другое дело старики. У них и седьмицу вынимать из земного срока, отпущенного богами, иногда было страшно (хотя вроде бы тьенкам страх неведом): а вдруг вот именно это время и было последним? И, отняв его, я вынимаю из старого сердца саму искру жизни.

Но случались и безголовые. Эти клялись, божились и… верили, что ничего им не будет за то, что не выполнят условий сговора с небесами. А потом они же удивлялись, когда я приходила по их душу. Кричали про то, что это все лишь словеса и бабкины сказки, что нету платы за невыполненный зарок… и с такими криками умирали. Потому как обещали эти пустословы много, очень много, и зачастую клялись собственной жизнью, светясь ярко, не хуже костра в безлунную ночь…

Сегодня небо было ясным, чистым, словно натертый песком до блеска медный таз. Парило. К вечеру наверняка будет гроза. А за ней – лужи. Последние я не любила, потому как всегда отражалась в них. Да и в зеркалах тоже.

В такие моменты я завидовала вампирам. Вот те наоборот: вроде бы из плоти, но, их лика в отражении не сыщешь. Я а же… часто только так и видна. Хотя бывает, что приходится и нацепить на себя личину простой смертной.

Сегодня мой путь был на судилище. Не только кессы бросают вызов друг другу, борясь за свою правду и свою женщину.

Ровно в полдень в бритали должны были скрестить мечи двое. И повод-то был, казалось бы, пустячный – слово. Но то на первый взгляд. А на деле…

Началось все седмицу назад, когда брюхатая жена кузнеца не могла разродиться. Местной повитухи в бритали не оказалось, зато в корчме как раз сидели пришлые: мать-знахарка с сыном. У последнего не то что борода, даже пух юношеский не проклюнулся. Туда и ворвался папаша, голося: «Спасите!».

Когда выяснилось, кого и от чего, собственно, спасать, а папаша слегка осип, лекарка встала из-за стола, подхватила свою суму и лишь сухо молвила:

– Веди, помогу.

Хрупкая на вид женщина, чье лицо уже тронули морщины, а волосы – седина, и вправду помогла разродиться молодухе. Да только вот беда: плод лежал поперек, и, чтобы помочь ему появиться на свет, пришлось резать.

Когда же новоиспеченный папашка узнал, что над его женой и первенцем был занесен нож, не по божеским законам мальчик появился на свет, то заорал дурниной. Де черная ведьма хотела вовсе не подсобить, а убить его сына и забрать его душу, а то и вовсе сделать темным магом, паскудством, которое не достойна земля носить.

А тут еще откуда-то из толпы выискался дланник и заблеял:

– Ни годы, ни заклятья тому не страшны, кто женщиною не рожден. Но плата – черная душа и из костей сложенный трон, – от души подлил масла в огонь народного гнева слуга богов.

Толпа ополчилась и уже хотела закидать «ведьму» камнями, когда звонкий юношеский голос потребовал божьего суда.

Над мальцом посмеялись, но он в запале произнес слова клятвы да засветился так, что глазам стоявших рядом сделаюсь больно. Ни много ни мало свою жизнь, все время, что отпущено богами, малый поставил в зарок собственных слов.

Толпа отхлынула, зашепталась… Но кузнец требовал мести. Тогда градоправитель и послал вестника наместнику кнесса: пусть рассудит владыка спор. Быть ли по правде и выпустить в круг, где говорит сталь, этих двоих или плюнуть на слова мальчишки да и утопить ведьму с ее выродком, как требует народ и кузнец, пострадавший от чародейства.

И вот вернулся вестник, принеся в клюве слова владыки: не перечить божьему суду.

Знал ли кнесс, выводя руны на пергаменте, что сражаться будет здоровый мужик против мальчишки, которому минуло только двенадцать весен? Навряд ли. А может, и знал, но решил, что боги ведают больше.

И вот сегодня на площади собрался народ. В клетке сидела мать-знахарка, на которую косилась толпа, а в круг готовились войти двое: отец, считавший, что его первенца чуть не убила (а может, и умертвила, а в колыбели уже лежит подменыш?) ведьма, и паренек, который едва держал меч, что одолжил ему один из стражников.

Я поспешила, заскользила меж теней, торопясь к тому, чью жизнь сегодня отниму. Паренек поклялся: либо он отстоит честь матери, либо умрет. Шансов на второе было изрядно. Но даже если кузнец и не убьет его, а лишь ранит, покалечит, оставив ему голову на плечах, мне придется вытянуть из мальца всю жизнь до капли. Такова участь тьенки – следить, чтобы неисполненные клятвы становились проклятиями.

Проходя под воротами бритали, нацепила личину, стала одной из сотен горожанок, которые пришли поглазеть на то, что здесь называлось «божьим судом». Хотя по мне не суд это, а бойня. Суд – это когда сходятся равные.

Рейтинг@Mail.ru