Полная версия:
Мурат Карадениз Скорпион под малахитом
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Мурат Карадениз
Скорпион под малахитом
ПРОЛОГ. «Малахитовая комната»
Время:15 марта 1934 года, 23:00
Место:Ленинград, Эрмитаж, кладовые Уральской экспедиции (подвал Зимнего дворца)
1934 | Сотрудник ОГПУ (агент под прикрытием)
Подвал Зимнего дворца пах так, как может пахнуть только место, где тысячу лет никто не убирал по-настоящему. Не сыростью — плесенью, известкой, старой древесиной и ещё чем-то металлическим, тяжёлым, что тянуло из-за железных дверей, за которыми лежали сокровища, не принадлежавшие никому. И ничьи. После революции, после национализации, после того как Гохран пересчитал и перепрятал всё, что осталось от Романовых, здесь хранились камни. Малахит, яшма, родонит, изумруды, александриты — всё, что за сто лет намыли, нарубили, награбили на Урале и в Сибири.
Сейчас, в четверть двенадцатого ночи, в подвале горели три керосиновые лампы. Света хватало только чтобы различать лица и не споткнуться о ящики. Электричество в Эрмитаже давали с перебоями — экономили, страна строила социализм, не до лампочек в музейных запасниках.
Молодой человек в форме сотрудника ОГПУ (без знаков различия, как и положено при таких операциях) стоял у стены, сложив руки на груди, и смотрел. Его звали — для этой операции — просто «Сергей». Настоящее имя не имело значения. Сегодня он был не личностью, а функцией. Глазами и руками тех, кто отдавал приказы.
В центре подвала, у длинного деревянного стола, работали двое. Один — пожилой, в очках с треснувшей дужкой, с дрожащими руками и испуганными глазами — хранитель Эрмитажа, которого привезли сюда час назад, объяснив, что это «плановая ревизия». Звали его Борис Алексеевич Карелин, он заведовал отделом минералогии двадцать лет. Второй — молодой крепкий парень в чёрной куртке, без очков, но с цепкими, ничего не выражающими глазами — его помощник, сотрудник той же конторы, что и «Сергей», но рангом ниже.
Перед ними на столе, на выцветшем бархате, лежала плита. Малахитовая. Размером с большой кухонный поднос, толщиной в три сантиметра, с отполированной поверхностью, где природа и время нарисовали узор, которого не смог бы повторить ни один художник. Зелёные волны, тёмные прожилки, замысловатые завитки — и в центре, если прищуриться, можно было разглядеть очертания скорпиона. Точно не вырезано рукой человека — природный каприз, который сделал эту плиту единственной в мире.
«Скорпион».
Карелин смотрел на плиту так, будто провожал ребёнка на войну. Глаза его были влажными, губы дрожали.
— Вы не можете, — сказал он в который раз. — Это же не просто камень. Это история. Его нашли в 1843 году на Гумешевском руднике, он числится во всех каталогах академии наук, о нём писал сам Кокшаров...
— Борис Алексеевич, — перебил его «Сергей», не меняя позы, — мы не забираем. Мы проводим ревизию. Всё, что вы подпишете, останется в фондах.
— А что я подписываю?
«Сергей» кивнул помощнику. Тот достал из портфеля лист бумаги — плотный, с водяными знаками, отпечатанный на машинке — и положил перед Карелиным.
«Акт № 47/М от 15 марта 1934 года. Комиссия в составе: (фамилии не указаны, только должности — представитель Гохрана, представитель ОГПУ, хранитель отдела) произвела осмотр фондов уральских минералов Государственного Эрмитажа. В ходе осмотра установлено: образец № 187 (малахитовая плита «Скорпион») имеет признаки необратимой порчи (трещины, изменение цвета, деструкция связующего вещества). Образец признан непригодным для хранения и экспонирования. Списать по акту № 47/М. Карелин Б.А. (подпись).»
Карелин прочитал, побледнел.
— Это ложь, — сказал он. — Камень в идеальном состоянии. Я проверял его три дня назад.
— Вы проверяли? — «Сергей» наконец отлепился от стены, подошёл ближе. — Значит, вы не заметили трещин. Это бывает. Вы ведь не эксперт по минералогии, вы — хранитель. Хранители смотрят на сохранность, а не на внутреннюю структуру. Мы пригласили эксперта из Москвы. Он подтвердит, что камень испорчен.
— Какого эксперта?
— Неважно.
Карелин сжал бумагу.
— Я не подпишу.
— Подпишете, — спокойно сказал «Сергей». — Потому что если вы не подпишете, завтра вашу дочь исключат из университета. А послезавтра вашего зятя арестуют за хищение на заводе. У нас есть документы.
— Это шантаж.
— Это забота о кадрах. — «Сергей» повернулся к помощнику. — Дайте ему ручку.
Карелин взял ручку. Пальцы дрожали так сильно, что чернила легли криво, но подпись поставил.
«Сергей» забрал акт, сунул в портфель.
— Теперь — списываем.
Помощник подошёл к ящику, стоявшему в углу, открыл крышку. Внутри, на слое ваты, лежала ещё одна малахитовая плита. На вид — точная копия «Скорпиона». Тот же размер, тот же узор, те же прожилки. Но «Сергей» знал — это муляж. Искусственный малахит, изготовленный в лаборатории в Москве по новой технологии. Специалист с лупой отличит, но в закрытой витрине, под стеклом, на расстоянии вытянутой руки никто не заметит подмены.
Помощник взял муляж, положил на место подлинника. Подлинник — в ящик, на вату, закрыл крышку.
— Грузите, — сказал «Сергей».
Ящик был не один. В дальнем конце подвала, за стеллажами с керном, стояли ещё пять — поменьше, с маркировкой «Урал. 1934. Образцы». Подлинники меняли повсюду. Изумруды, александриты, редкие кристаллы-двойники, которых не было даже в Британском музее. Всё, что представляло ценность, упаковывали в ящики, а на их место ставили муляжи.
— Зачем? — спросил Карелин, когда помощник ушёл за следующим ящиком. — Зачем вам это? У нас же нет дефицита камней. Их много. Вы можете запросить официально, через Гохран, через правительство...
— Не можем, — ответил «Сергей». — Потому что то, что мы вывозим, не должно числиться в документах. По документам — эти камни испорчены и уничтожены. На самом деле они уедут в Москву, а оттуда — дальше.
— Куда?
— В Кёнигсберг. Потом в Финляндию. Потом в Швецию.
Карелин закрыл лицо руками.
— Вы продаёте национальное достояние.
— Мы его спасаем. — «Сергей» говорил спокойно, будто объяснял ребёнку азбуку. — В стране голод, разруха, через пять лет, может быть, новая война. Эти камни — валюта. На них можно купить станки, хлеб, технологии. Лежать в подвале они не должны.
— А куда пойдут деньги?
— Туда, куда нужно.
Карелин поднял голову. Глаза его были мокрыми, но в них появилось что-то новое — злость, смешанная с отчаянием.
— Вы — бандиты, — сказал он. — Бандиты в форме.
«Сергей» усмехнулся.
— Мы — государство, Борис Алексеевич. Какая разница, в какой форме?
Он повернулся к лестнице, где уже стоял помощник с третьим ящиком, и вдруг замер.
В дверях, ведущих в соседний запасник, кто-то стоял.
Тень.
Силуэт человека — невысокого, худого, в негнущейся от холода шинели. Лица не разглядеть — кепка надвинута на глаза, воротник поднят. Но «Сергей» узнал его по тому, как он стоял — не прятался, не боялся, ждал.
— Кто там? — спросил «Сергей», вытаскивая наган.
Тень шагнула в свет.
Молодой парень, лет двадцати пяти, с живыми, испуганными глазами. В руке — блокнот и карандаш. На плече — геологическая сумка, потёртая, с пятнами.
— Я не... я просто проверял, — заикаясь, сказал он. — Меня послали за керном. Я услышал голоса...
— Ты кто? — «Сергей» не опустил наган.
— Геолог. Нестеров. Василий Нестеров. Я работаю в экспедиции, мы составляем опись... Я не хотел...
— Ты слышал разговор.
— Нет! Я ничего...
Он врал. «Сергей» видел по глазам. Слышал. И понял, что происходит.
— Выходи, — сказал «Сергей» спокойно. — Руки вверх.
Нестеров вышел. Руки поднял, но блокнот не выронил — зажал под мышкой.
— Что там у тебя в блокноте? — спросил «Сергей».
— Записи... рабочие...
— Дайте сюда, — сказал «Сергей» помощнику.
Тот вырвал блокнот, пролистал. На одной из страниц — торопливые карандашные строчки. Не керн, не номера образцов. Имена. Фамилии. «Глухов», «Кёнигсберг», «ящики», «подмена».
— Он всё записал, — сказал помощник, протягивая блокнот «Сергею».
«Сергей» прочитал. Потом поднял глаза на Нестерова.
— Ты понимаешь, что ты наделал?
— Я ничего... — Нестеров побелел как полотно. — Я не знал... Я думал, это просто учёт...
— Это государственная тайна. А ты — свидетель.
«Сергей» повернулся к Карелину.
— Борис Алексеевич, вы не видели этого человека. Поняли?
Карелин кивнул. Глаза его были пустыми.
— Уходите, — сказал «Сергей». — И забудьте, что здесь было.
Карелин, шатаясь, пошёл к лестнице, исчез в темноте.
Остались трое. «Сергей», помощник, Нестеров.
— Что с ним делать? — спросил помощник.
«Сергей» смотрел на блокнот. На имена, которые не должны были попасть в чужие руки. На строчку, где было написано «Глухов приказал вывезти камни».
— Ты знаешь, что делать, — сказал он.
Помощник достал пистолет с глушителем. Нестеров рванул к выходу, но споткнулся о ящик, упал.
Выстрел был коротким, сухим, как удар палкой по подушке.
Нестеров дёрнулся, замер.
Помощник наклонился, проверил пульс. Кивнул.
— Чисто.
«Сергей» подошёл к телу, достал из кармана маленький металлический предмет. Скорпион. Отлитый из тёмного металла, с загнутым хвостом и цепкими клешнями. Рядом — выгравированный год: 1934.
— Это что? — спросил помощник.
— Подпись. — «Сергей» положил скорпиона в карман убитого геолога. — Чтобы свои знали. И чтобы чужие боялись.
Он выпрямился, вытер руки о платок.
— Ящики грузите в машину. Через час отправка.
— Куда?
— В Москву. А оттуда — по старому маршруту. Кёнигсберг, Финляндия, Швеция.
— А тело?
— Оставить здесь. Пусть завтра утром находит уборщица. Напишут — сердечный приступ. Или несчастный случай. У нас хорошие эксперты.
Помощник кивнул, подхватил ящик.
«Сергей» остался один. Он смотрел на тело Нестерова, на его молодое, ещё не обросшее щетиной лицо, на открытые, мёртвые глаза. Вспомнил, что такой же скорпион лежит в кармане у молодого Глухова (того самого, который через семь лет будет полковником в Смольном и отдаст приказ утопить грузовик на Ладоге). И у фон Дервиза в Таллине. И у Лундквиста в Стокгольме.
Скорпион был символом. Знаком того, что эти камни — не простые. Что за ними стоит система.
«Сергей» поднял ящик с «Скорпионом» — подлинником, — понёс к выходу.
За спиной остались кладовые, мёртвый геолог, подпись в виде металлической фигурки.
Над входом в подвал, на ржавой табличке, кто-то когда-то выцарапал номер: 734.
Тот самый, который через десять лет появится на ящиках с янтарём. Тот самый, который через сорок лет будет выбит на банковской ячейке в Стокгольме.
«Сергей» этого не знал. Но он знал главное: сегодня ночью они украли прошлое. А вместо него оставили будущее, которое никто не сможет отыскать.
Машина завелась. Ящики погрузили.
Камни уезжали в Кёнигсберг.
А в подвале, на холодном цементном полу, лежал геолог Нестеров. В кармане — металлический скорпион.
На губах — застывшая последняя фраза, которую он не успел произнести:
«Там не только малахит. Там кладовые Урала».
ЧАСТЬ I. «УРАЛЬСКИЕ КЛАДОВЫЕ»
Глава 1. «Труп в запаснике»
Время:15 апреля 1973 года, 09:00
Место:Свердловск, Уральское геологическое управление, закрытый склад керна
1973 | Алексей Ухтомский (65 лет)
Свердловск встретил Алексея низким серым небом и мелкой ледяной крупкой, которая барабанила по крыше такси, как пулемётная очередь. Он сидел на заднем сиденье «Волги», сжимая в руках портфель с документами, и смотрел на проплывающие за мокрым стеклом улицы. Город был неуютным, чужим — не чета Ленинграду. Широкие проспекты, сталинские высотки, заводские трубы на горизонте, из которых валил дым, перемешанный с паром. Пахло здесь по-другому — углём, мазутом, горячим металлом. Запах большого производства, которое никогда не спит.
Он приехал по старой дружбе. Леонид Сергеевич Неволин, геолог, с которым они познакомились ещё в пятидесятые, когда Алексей консультировал Эрмитаж по вопросам геральдики и нумизматики, а Неволин составлял опись уральских минералов для музейной выставки, писал письма, звонил, просил приехать. «У нас тут интересное дело, Алексей Владимирович, — говорил он в трубке неделю назад. — Камни, которые числятся в Эрмитаже, а на самом деле лежат в наших запасниках. Или не лежат. Я не пойму. Приезжайте, посмотрите». Алексей отнекивался: возраст, здоровье, не та уже прыть. Но Неволин настаивал. «Вы же в НКВД служили, — сказал он. — Вы умеете находить то, что другие не видят. Мне нужны ваши глаза».
И вот он здесь. Шестьдесят пять лет, седой, с больными коленями и вечно ноющей спиной — осколок под Нарвой давал о себе знать даже спустя тридцать лет. Но глаза ещё видели, а память ещё держала. Алексей надеялся, что этого достаточно.
Управление находилось на окраине, в трёхэтажном здании из красного кирпича, с облупившейся штукатуркой и покосившимися колоннами у входа. Когда-то здесь была контора уральских горных заводчиков, потом — военный склад, потом — геологи. Внутри пахло пылью, старой бумагой и машинным маслом. Охранник в засаленной форме пропустил его после звонка в отдел, показал дорогу.
Закрытый склад керна находился в подвале, в конце длинного коридора, где лампочки под потолком горели вполнакала и мигали, будто вот-вот перегорят. Дверь была железной, с кодовым замком, который кто-то забыл запереть. Алексей толкнул её плечом, вошёл.
Внутри было темно. Он нащупал выключатель, щёлкнул. Под потолком зажглась одинокая лампа без абажура, разгоняя мрак ровно настолько, чтобы увидеть стеллажи с ящиками, стол в углу и тело на полу.
Неволин лежал на спине, раскинув руки, будто хотел обнять потолок. Лицо его было серым, с синими губами и открытыми, уже остекленевшими глазами. Ему было под семьдесят, но сейчас он выглядел на все сто — осунувшийся, бледный, страшный. Слева от тела, на бетонном полу, валялся шприц. Не наш, не советский — импортный, с тонкой иглой и чёрным поршнем. Рядом — пустой флакон из-под инсулина. Но Алексей знал, что у Неволина не было диабета. Спрашивал в прошлую встречу. «Сердце, гипертония, — смеялся тот. — А сахар в норме, хоть и люблю сладкое».
Алексей опустился на корточки, стараясь не наступать в лужицу, которая расползалась из-под головы. Жидкость была не кровью — какой-то мутной, желтоватой, с резким химическим запахом. Он наклонился, понюхал. Формалин? Или что-то другое, чего он не знал.
Пальцы коснулись шеи — холодная, пульса нет. Мёртв уже часов восемь, не меньше. Но трупное окоченение ещё не наступило полностью — странно для такого срока.
Алексей поднялся, осмотрел тело.
Шприц — профессиональный, не из наших поликлиник. В аптечках таких не держали. Инсулин — импортный, с этикеткой на немецком. Рядом, в кармане пиджака, лежал маленький малахитовый образец. Алексей взял его в руки, поднёс к свету.
Камень был отполирован с одной стороны, с другой — скол естественной породы. Размером с куриное яйцо, тяжёлый, прохладный. Внутри, под гладью, если присмотреться, угадывались знакомые очертания. Не скорпион — меньший брат. Фрагмент того самого узора, который он видел когда-то в Эрмитаже, на знаменитой плите. Той самой, что выставили в витрине после войны, а потом убрали в запасники.
Алексей перевернул образец.
На обратной стороне, на естественном скола, кто-то выцарапал знак. Тонкой иглой, почти ювелирно. Меч. Тот самый, который он видел на шее Кедрина в 1941-м. На фарфоровых тарелках. На янтарных ящиках. На ключе от банковской ячейки в Стокгольме.
Сердце кольнуло — не боль, а холод, который разлился от груди к пальцам. Он думал, что всё это кончилось. Глухов умер в 1957-м. Фон Дервиз — в 1940-м. Лундквист — неизвестно когда, но давно. А знак остался. Меч.
— Леонид, — сказал он тихо, глядя на мёртвого друга. — Что ты нарыл?
Тело не ответило.
Алексей спрятал образец в карман, поднял шприц и флакон — завернул в носовой платок, положил в портфель. Потом обыскал стол Неволина. В ящиках — бумаги, накладные, старые фотографии. В верхнем, выдвижном, лежала потрёпанная тетрадь в клеёнчатой обложке — дневник.
Алексей открыл на последней странице.
Почерк Неволина — крупный, размашистый, торопливый, будто писал на бегу. Дата — три дня назад.
«12 апреля 1973 года. Я понял, куда делись камни. Те самые, из описи 1934 года. Их не уничтожили. Их вывезли. Через Кёнигсберг. Те же люди, что вывозили янтарь. Те же счета. Я нашёл накладную. Глухов, Лундквист, D. &Co. И ещё одно имя. Тот, кто отдавал приказы. Л.С. Если меня убьют — ищите у него. Он в Москве. Он всё ещё у власти».
Алексей перечитал три раза.
Л.С.
Те же инициалы, что и в деле о партитуре. Тот самый, кого он искал тридцать лет. Полковник из Москвы, который давал указания Глухову. Который стоял над всей этой сетью.
Значит, Неволин нашёл. И его убили.
Но зачем геологу в Свердловске копаться в делах тридцатилетней давности? Откуда он узнал про Л.С.? И кто успел раньше?
Вопросов было больше, чем ответов.
В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, сапоги. Не один человек — двое. Алексей быстро закрыл тетрадь, сунул в портфель, застегнул.
Дверь открылась.
На пороге стояли двое в штатском — один пожилой, с усами, в кожаной куртке, второй молодой, с бледным лицом и цепкими глазами.
— Вы кто? — спросил пожилой, оглядывая Алексея, его портфель, тело на полу. — Что здесь делаете?
Алексей достал удостоверение — ветеран НКВД, консультант Эрмитажа. Без званий, без полномочий, но дающее право хотя бы на то, чтобы ему отвечали.
— Ухтомский. Алексей Владимирович. Я приехал к Неволину по приглашению. А он... — он кивнул на тело.
— Мы из городской прокуратуры, — сказал пожилой, не глядя на удостоверение. — Вам придётся проехать с нами. Дать показания.
— Я ничего не трогал, — солгал Алексей. Образец, шприц и дневник лежали в портфеле.
— Всё равно. Машина на улице.
Молодой уже осматривал тело, заглядывал под стол, шарил по полкам. Алексей понял — они не из прокуратуры. Или из прокуратуры, но не той. Особый отдел? КГБ? Люди, которые заметают следы.
Он не спорил. Вышел в коридор, поднялся на первый этаж.
У входа стояла чёрная «Волга» с тонированными стёклами. Внутри, на заднем сиденье, сидел третий — в форме, без погон, но с нашивками, которые Алексей узнал. Полковник. Тот, кто отдаёт приказы.
— Садитесь, — сказал полковник, не оборачиваясь.
Алексей сел. Дверь захлопнулась.
— Вы не из прокуратуры, — сказал он.
— Догадливый, — усмехнулся полковник, поворачиваясь. Лицо его было гладко выбритым, с острым подбородком и холодными глазами. Лет пятидесяти, не больше. — Мы из Москвы. По особому поручению.
— Чьему?
— Не ваше дело.
— Неволин мой друг. Его убили. Это моё дело.
— Никого не убили, — полковник достал папиросу, закурил, выпустил дым в потолок. — Сердечная недостаточность. Вскрытие покажет.
— У него не было диабета.
— Инсулин могли ввести по ошибке. Скорая, скорая... — Он усмехнулся. — Вы же старый чекист, Ухтомский. Понимаете, как это работает.
— Понимаю. Потому и не верю.
— Ваша вера никого не интересует. — Полковник стряхнул пепел на пол, не глядя. — Вы приехали, увидели, уезжаете. Завтра же. В Ленинград. И забудьте всё, что видели.
— А если не забуду?
— Тогда вам придётся объяснить, почему вы украли вещдоки с места преступления. Шприц, флакон, образец. Это уголовное дело.
Алексей похолодел.
Они знали. Всё знали. Следили? Или Неволин сам кому-то рассказал?
— Я ничего не крал, — сказал он.
— Конечно, — полковник открыл дверцу. — Свободны.
Алексей вышел. Машина уехала, оставив его на тротуаре с портфелем, в котором лежали улики.
Он зашагал в сторону гостиницы, сжимая ручку портфеля так, что побелели костяшки.
Неволин убит. Дневник у него. В дневнике — имена. Глухов, Лундквист, D. &Co., Л.С. Тот, кто в Москве. Тот, кто у власти.
Пора было уезжать.
Но он не уедет.
Не теперь.
В гостинице «Большой Урал» он запер дверь на цепочку, достал дневник Неволина, перечитал с начала.
Записи велись с января. Сначала — обычные рабочие заметки: номера образцов, инвентарные описи, ссылки на архивы. Потом — странные вещи.
«15 февраля. Проверил старые накладные Эрмитажа. Образец № 187 (малахитовая плита „Скорпион") числится в фондах, но спектральный анализ показывает, что это новодел. Подменён в 1934 году».
«1 марта. Нашёл в архиве геологического управления письмо 1934 года от имени Глухова М.С. Он требовал „списать" уральские образцы как испорченные. Подпись подлинная».
«20 марта. Выезжал в Москву. Работал в архиве Гохрана. Нашёл платёжные поручения на имя шведской фирмы D. &Co. Суммы совпадают с оценочной стоимостью пропавших камней».
«5 апреля. Дознался, кто такой Л.С. Полковник Ланской. В 1934 году — сотрудник особого отдела ОГПУ, куратор операции по вывозу уральских самоцветов. В 1973 году — жив, на пенсии, живёт в Москве. Его внук — сотрудник администрации президента. Правду не обнародовать».
«10 апреля. Мне звонят. Угрожают. Говорят — если не прекращу, убьют. Я не прекращу. Я спрятал документы в надёжном месте. Если меня не станет — ищите в Эрмитаже, за часами „Павлин". Там всё».
Алексей закрыл дневник.
Эрмитаж. Часы «Павлин». Тот же тайник, где он прятал документы о фарфоре, янтаре, золоте. Неволин знал. Значит, кто-то из его старых знакомых рассказал. Или Неволин сам нашёл, копаясь в архивах.
Он достал образец малахита, повертел в руках.
Скорпион. Знак. Меч.
Всё сходилось в одной точке.
Л.С. — Ланской. Полковник, который отдавал приказы Глухову. Который организовал вывоз камней, фарфора, янтаря, золота. Который остался безнаказанным.
Алексей спрятал дневник и образец в портфель, запер в сейф гостиничного номера (старый, ещё довоенный, с простым замком — лучше, чем ничего).
Завтра он поедет в архив геологического управления. Проверит накладные. Найдёт то, что не успел найти Неволин.
А после — в Ленинград. В Эрмитаж. К часам «Павлин».
Правда лежала в тайнике.
Он откроет его.
Даже если это будет последнее, что он сделает.
Глава 2. «Подпись — скорпион»
Время:16 апреля 1973 года, 14:00
Место:Свердловск, архив Уральского геологического управления (улица Малышева, 29)
1973 | Алексей Ухтомский
Архив Уральского геологического управления размещался в здании бывшей церковно-приходской школы — двухэтажном особняке из красного кирпича, с арочными окнами и выщербленными ступенями. Внутри пахло так же, как и вчера в подвале Геологоразведки: пылью, старой бумагой и машинным маслом, пропитавшим стеллажи за десятилетия. Но здесь к этому запаху примешивалось ещё кое-что — ладан. Церковь закрыли в двадцатых, школу — в тридцатых, архив открыли в сороковых. А ладан, въевшийся в кирпич и дерево, остался.
Алексей пришёл сюда утром, но его не пустили. «Без разрешения начальника архива нельзя, — сказала пожилая женщина в очках с треснувшей дужкой. — Приходите после обеда, может, подпишут». Он пришёл после обеда. Разрешение подписали — кто-то из знакомых Неволина, видимо, замолвил слово.
Теперь он сидел в читальном зале — единственном помещении с окнами, выходящими во двор, заваленный ящиками с керном. На столах — лампы с зелёными абажурами, чернильницы, стопки пожелтевших папок. В углу — портрет Ленина и плакат «Береги документы — они наша история».
Алексей разложил перед собой несколько дел, которые успел заказать до обеда. Все они были связаны с 1934 годом. Он знал, что ищет, хотя не был уверен, что найдёт. Неволин в дневнике упоминал накладную — ту самую, где фигурировала партия малахита (75 образцов) и приписка карандашом, почерком Глухова.
Первая папка — «Акты списания минералогических образцов. 1930–1935». Толстая, с потёртым корешком, пахнущая плесенью. Алексей пролистал страницы, отмечая даты. 1931 — списание ветхих этикеток. 1932 — передача дублетных образцов в школы. 1933 — акт о порче трёх александритов (причина — «естественное старение кристаллической решётки», что для александрита было нонсенсом).
И — 1934 год.
15 марта.
Накладная № 47/М.
Алексей замер. Вытащил лист из папки, положил на стол, поднёс к лампе.
Бумага была плотной, с водяными знаками — довоенной выделки, не то, что дешёвая послевоенная. Типографский бланк «Государственный Эрмитаж. Отдел минералогии». Дата — 15 марта 1934 года.
