Вивьен Мортмарт Невеста Тирании

Отпустить

Осталась бы Адора женой, сестрой и дочерью статных высокопоставленных людей, нечего было бы за неё переживать.

Бывают люди, для которых идея превыше всяких благ. Адора с самого детства знала, что ей суждено. Ей никогда нельзя было любить. Она должна была стать женой. Обычный способ укрепить положение семьи. Наверное, её жизнь могла бы быть терпимой. Не счастливой. Счастья для таких женщин обычно не предусматривали. Но терпимой. Она могла бы принимать гостей. Улыбаться за длинными столами. Носить драгоценности, которые выбирали не для неё, а для положения её мужа. Поддерживать разговоры о благотворительности, охоте и новых назначениях. Рожать детей. Становиться украшением чужой власти. И, может быть, со временем даже привыкнуть.

Креон Канна сделал бы такую жизнь почти доброй. Я до сих пор поражаюсь его благородству. Он был правителем, а Адора водила домой оппозиционеров. Он знал об этом. Конечно, знал. В его доме не могло происходить ничего, о чём он не знал бы хотя бы наполовину. И всё равно позволял. Больше того — поддерживал её.

Он слушал людей, которые говорили о необходимости отнять у него власть. Не перебивал. Не унижал. Не приказывал вывести их из зала. Иногда задавал вопросы. Иногда соглашался. Он сам пришёл к выводу, что Эме Адан может перенять его обязанности. По сути, Креон добровольно отдал бы власть тем, кто выступал против него. Не потому что был слаб. Слабые люди за власть держатся крепче всего. Он просто не считал себя важнее страны. И не считал Адору своей вещью. Это я понял не сразу.

Сначала мне казалось, что он слишком спокоен. Почти равнодушен. Я не видел в нём ни ревности, ни желания удержать, ни злости. Всё это раздражало меня сильнее, чем если бы он открыто ненавидел меня. Его спокойствие казалось вызовом. Но Адора рядом с ним тоже становилась другой. Светлее. Не счастливой. Нет. Адора редко была счастлива так, как это понимают люди, не знавшие страха. Но спокойной.

Иногда я видел их вместе и не мог отделаться от ощущения, что рядом с Креоном мир становился проще. Она могла сесть у окна, подтянуть под себя ноги, забыв, что так не сидят женщины её положения. Могла спорить с ним из-за книги. Могла устало смеяться, когда он говорил что-то сухое и совершенно не смешное.

Однажды она отняла у него бокал.

— Вам больше нельзя, — сказала она.

— Я правитель, — ответил он.

— Именно поэтому.

Он посмотрел на неё так, будто хотел возразить, но потом покорно отдал бокал.

Адора улыбнулась. Искренне улыбнулась. Без надрыва. Без боли. Без попытки доказать, что она ещё жива.

Я стоял в другом конце зала и смотрел на это слишком долго. С ней рядом со мной так не было. Между нами всегда было что-то тёмное. Не только любовь. Любовь — слишком простое слово для того, что связывало нас. Скорее предчувствие. Как будто с самого начала мы оба знали, что ничего хорошего из этого не выйдет, но всё равно шли навстречу друг другу.

Креон мог дать ей размеренную жизнь.

Я мог дать ей только бездну.

И она выбрала меня.

Иногда я думаю, что именно в этом была её главная ошибка.

В тот вечер Креон подошёл ко мне сам.

Адора всё ещё стояла у окна. Кто-то рассказывал ей о новом законопроекте, а она слушала вполуха и смотрела в сад. Свет ложился на её лицо мягко, почти бережно. В такие минуты она казалась не избранницей, не заговорщицей, не чьей-то женой.

Просто женщиной, которую ещё можно было спасти.

— Она выглядит спокойной, — сказал я.

Креон проследил за моим взглядом.

— Иногда бывает.

— Рядом с вами.

Он усмехнулся. Не победно. Скорее устало.

— Нет.

Я посмотрел на него.

— Нет?

— Она спокойна не рядом со мной, — сказал Креон. — Она спокойна тогда, когда забывает о вас.

Мне следовало обидеться. Наверное, я и обиделся. Но он произнёс это без злости. Без укола. Без торжества.

Просто как человек, который давно понял правду и уже не пытался спорить с ней.

— Тогда почему она всё равно ждёт меня? — спросил я.

Креон немного помолчал.

— Потому что люди редко выбирают то, что могло бы сделать их жизнь легче.

Я хотел ответить. Не смог.

— Вы могли бы дать ей всё, — сказал я наконец.

— Нет.

— Нет?

— Всё — нет, — спокойно ответил он. — Только покой.

Я снова посмотрел на Адору. Она почувствовала взгляд и обернулась.

Не к нему. Ко мне.

На одно мгновение её лицо изменилось. В нём появилось то самое выражение, от которого у меня всегда сжималось сердце. Будто она одновременно радовалась мне и боялась того, что я с собой приносил.

Креон тоже это увидел. Конечно, увидел.

— Почему вы не пытаетесь её удержать? — спросил я.

Вопрос вышел грубее, чем я хотел.

Креон не сразу ответил.

— Потому что она уже сделала выбор.

— Она ваша жена.

— Да.

Он сказал это так, будто речь шла о факте, а не о праве.

— И всё?

— И всё, — повторил он.

Я не понимал его. Тогда не понимал.

Мне казалось, если любишь человека, нельзя отступать. Нельзя отдавать его судьбу на волю случая. Нельзя позволять ему идти туда, где его могут уничтожить. Креон думал иначе. И это пугало меня.

— Вы не злитесь? — спросил я.

— Злюсь.

Я впервые услышал в его голосе что-то живое.

— На неё?

— Нет.

— На меня?

Он посмотрел на меня прямо.

— Иногда.

Я усмехнулся.

— Благородно.

— Я не благороден, Корбет.

Он впервые назвал меня по имени.

— Просто я не хочу, чтобы она чувствовала себя виноватой за то, что не может любить меня так, как я люблю её.

Мне стало неприятно.

Не от его слов.

От того, что я понял: рядом со мной Адора всегда была виновата. Перед Креоном. Перед семьёй. Перед заговором. Перед мёртвыми. Перед живыми. Перед собой. А рядом с ним могла хотя бы иногда не оправдываться за собственное существование.

— Она могла бы быть счастлива с вами, — сказал я.

Креон покачал головой.

— Нет. Она могла бы быть спокойна.

Он снова посмотрел на неё.

— Это разные вещи.

Адора уже шла к нам. Платье тихо касалось пола. На шее у неё блестело украшение, выбранное, наверное, не ею. Волосы были убраны слишком аккуратно. Лицо — слишком бледное для живого человека.

Но глаза.

Когда она смотрела на меня, весь этот светский покой исчезал. В них поднималось что-то древнее. Тёмное. Моё.

Я ненавидел себя за то, что радовался этому.

— О чём вы говорите? — спросила она.

— О вас, — ответил Креон.

Адора нахмурилась.

— Тогда перестаньте.

— Как скажете.

Он отошёл первым. Не демонстративно. Не обиженно. Просто дал нам место. Так он поступал всегда. Давал ей место. Давал ей воздух. Давал ей право выбирать даже тогда, когда выбор разрушал его самого.

Адора проводила его взглядом. В этом взгляде была нежность. Не та, которую она дарила мне. Другая. Взрослая. Тихая. Благодарная. Она любила его не как мужчину. Но, возможно, как человека, рядом с которым ей впервые ничего не нужно было доказывать.

— Он хороший, — сказала она.

— Знаю.

— Нет, не знаешь.

Она посмотрела на меня с усталой укоризной.

— Ты думаешь, он просто великодушен.

— А разве нет?

— Он страдает, Корбет.

Я промолчал.

— Просто не делает из этого оружие.

Мне стало больно.

Слишком больно для такой простой фразы.

— А я делаю?

Адора долго смотрела на меня.

Потом коснулась моей руки.

— Иногда.

Я хотел отнять руку. Не отнял. Она сжала мои пальцы.

— Но я всё равно пришла к тебе.

В этом и было проклятие. Не в том, что она меня не любила. А в том, что любила.

Если бы она выбрала Креона, я, возможно, возненавидел бы её. Пережил бы. Написал бы себе красивую ложь о предательстве и однажды поверил бы в неё.

Но она выбрала меня. И этим не оставила мне ни одной защиты.

Теперь, когда Адора лежала рядом со мной неподвижная, я вспоминал тот вечер так ясно, будто он происходил снова.

Креон отпустил живую Адору. А я не мог отпустить даже мёртвую.

Мне довелось присутствовать на свадьбе Адоры. Хотя приглашения я не получил. Стоял у самого выхода вместе с остальной дворцовой охраной. Тёмный мундир. Меч на поясе. Лицо челевека, которого здесь будто бы нет.

Сначала вошёл Креон. Молодой. Слишком молодой для человека, которому предстояло управлять страной. Он занял своё место возле алтаря. Спокойный, как всегда.

Рядом с ним встал Эме. Друг жениха. Будущий наследник государства. Будущий герой революции.

Тогда ещё никто не знал, чем всё закончится.

Потом заиграла музыка.

Все обернулись.

Старший Адан вёл дочь к алтарю. Прямая спина. Высоко поднятая голова. Так ведут не дочь. Так ведут дипломатический договор. Адора выглядела прекрасно. Настолько прекрасно, что мне хотелось уйти. Белое платье. Тонкая вуаль. Жемчуг в волосах. Всё было именно таким, каким должно быть на свадьбе девушки её положения.

Кроме неё самой. Она почти не смотрела вперёд. Сначала я не понял почему. Потом заметил. Адора искала кого-то среди гостей. Ряд за рядом. Лицо за лицом. Будто надеялась увидеть человека, которого здесь быть не могло.

Эме заметил это первым. Я увидел, как его взгляд скользнул по залу. Потом остановился на сестре. На мгновение он нахмурился. Слишком хорошо понял.

Креон тоже заметил. Я видел это по тому, как изменилось его лицо. Совсем немного. На секунду. Потом он снова стал спокойным.

Только старший Адан ничего не замечал. Или делал вид, что не замечает. Он смотрел исключительно вперёд. На алтарь. На гостей. На будущее своей семьи. На всё, кроме собственной дочери.

Адора продолжала искать. Пока наконец не остановилась. Её взгляд замер где-то над головами гостей. Там, где никого не было.

Я невольно сделал шаг вперёд. И только потом понял.

Она смотрела туда, где должен был стоять я. Среди приглашённых. Среди друзей семьи. Среди людей, которым позволено любить её открыто.

Меня там не оказалось.

На её лице появилось выражение, которое я помню до сих пор. Очень короткое. Почти незаметное. Разочарование. После этого она больше не искала. Оставшийся путь до алтаря прошла, глядя только перед собой.

Когда настало время клятв, голос у неё не дрожал. Адора вообще редко позволяла себе слабость на людях. Она произнесла все слова правильно. Ни разу не сбилась. Ни разу не остановилась. А потом посмотрела на Креона.

И заплакала. Тихо. Беззвучно. Слёзы просто покатились по щекам.

Гости заулыбались. Кто-то даже растроганно вздохнул.

Старший Адан выглядел довольным. Наверное, решил, что дочь плачет от счастья. Что ещё могла чувствовать молодая женщина, став женой будущего правителя?

Только Креон ничего не сказал.

Он смотрел на неё так, будто понимал. Возможно, понимал лучше всех присутствующих.

Когда пришло время поцелуя, Адора сама подалась вперёд. Поцеловала его первой. И от этого почему-то стало ещё больнее.

Креон осторожно коснулся её щеки. Словно извинялся.

Рядом с ним Эме выглядел потерянным. Он перевёл взгляд на сестру. Потом на подружку невесты. Та ответила ему таким же растерянным взглядом. Будто оба одновременно поняли какую-то страшную вещь, но не могли произнести её вслух.

Музыка заиграла громче. Гости захлопали. Старший Адан улыбался. Креон держал Адору за руку.

А я стоял у выхода вместе с остальной охраной и впервые в жизни по-настоящему ненавидел себя за то, что пришёл.

После церемонии Адора всё-таки нашла меня. На несколько секунд. Среди охраны. Среди слуг. Среди людей, которых никто не запоминает. Она ничего не сказала.

Только посмотрела. А потом ушла вместе с мужем.

И до сих пор, когда я вспоминаю этот день, меня терзают те же чувства.

Дым распространялся по душной комнате. Стало легче. На несколько минут. Или секунд. Я уже плохо понимал время.

Я лёг рядом с Адорой. Осторожно приподнял её руку. Поднёс к губам. Кожа была холодной. Я всё равно поцеловал её пальцы. Потом отвернулся.

Мне казалось, если смотреть на неё слишком долго, я начну забывать, какой она была живой.

А если не смотреть — предам.

Глаза закрылись сами.

Передо мной прошла череда знакомых образов. Адора у окна. Адора в саду. Адора, отнимающая у Креона бокал. Адора, смотрящая на меня так, будто уже знает, чем всё закончится.

Я видел её лицо. Слышал её голос.

И вдруг среди этих воспоминаний появилось что-то чужое.

Краем глаза я заметил её.

Нет. Не Адору.

Женщину в белом.

Она стояла в полумраке комнаты.

Неподвижная. Тонкая.

Светлая настолько, что казалась не живой. Будто вырезана из утреннего тумана.

Я не сразу испугался.

Сначала мне показалось, что я уже видел её. Не своими глазами. Чужими. Она была до боли знакома Адоре. И совершенно незнакома мне.

Женщина молчала.

Не приближалась. Просто смотрела. Будто ждала, когда я сам пойму, кто она такая.

Я хотел спросить, что ей нужно. Но голос не вышел.

Тогда она перевела взгляд на Адору. И в этом взгляде не было ни жалости, ни ужаса. Только попытка разглядеть. Убедиться. фСловно она пришла не за мной. Словно она пришла за тем, что я пытался удержать.

Я сильнее сжал руку Адоры.

— Нет, — сказал я.

И только после этого понял, что произнёс вслух.

Женщина в белом снова посмотрела на меня. Мне показалось, она улыбается. Не зло. Почти печально. Как улыбаются тем, кто ещё не понял, что уже проиграл.

Остаться

Дом располагался на третьем этаже старого кирпичного здания. Адоре нравились большие окна. Каждое утро она открывала их настежь и несколько минут просто стояла возле подоконника. Город жил своей жизнью. Внизу открывались кофейни. Хозяева выставляли на улицу небольшие столики. По мостовой грохотали колёса экипажей. Спешили куда-то мужчины в строгих костюмах. Смеялись женщины в широкополых шляпах. Бегали дети.

Жизнь текла удивительно спокойно. Никто не говорил о революции. Никто не спорил о границах. Никто не произносил фамилии Аданов. По вечерам загорались газовые фонари. Из открытых окон ресторанов доносилась музыка. По набережной гуляли влюблённые пары.

И всякий раз Адора ловила себя на одной и той же мысли. Этот город ничего о ней не знает. Она здесь просто женщина. Такая же горожанка.

Иногда ей казалось, что именно ради такой жизни люди и должны бороться. Не ради побед. Не ради власти. Не ради истории. Ради возможности однажды утром открыть окно и услышать, как внизу кто-то покупает свежий хлеб.

В тот день они с Креоном разбирали оставшиеся вещи. Большинство коробок уже были пусты. На дне одной из них Адора неожиданно обнаружила маленького тряпичного зайца. Она удивлённо замерла. Игрушка была совсем старой. Одна пуговица давно оторвалась. Ткань выцвела. Ухо держалось на нескольких нитках.

— Я думал, ты потеряла его много лет назад, — сказал Креон.

Адора осторожно провела пальцем по потрёпанной ткани. И вдруг вспомнила. Летний день. Адоре лет пять или шесть. Она прячется под столом в садовой беседке и отказывается выходить, потому что уверена: если её не найдут, то сегодня ей не придётся учить этикет. Мариенна сидит рядом прямо на земле и совершенно не собирается искать дочь. Вместо этого она сама залезает под стол и шёпотом говорит:

— Здесь живёт очень опасный зверь.

— Какой?

— Маленький, упрямый и постоянно спорит со взрослыми.

Адора от схема согнулась и ударилась головой о ножку стола. Смех резко сменился на громкий плач. Мама поднимает её на руки. Целует в лоб.

Тогда она была просто ребёнком. Любимой дочерью. Не частью брачного договора. Не наследницей фамилии. Не фигурой на политической доске. Просто маленькой девочкой, которая ещё верит, что её любят. Она с удивлением обнаружила, что улыбается.

— О чём задумалась? — спросил Креон.

— Вспомнила маму.

Он ничего не ответил. Только сел рядом. Как всегда. Без лишних слов.

Некоторое время они продолжали раскладывать вещи. Адора смотрела в окно. На людей. На город. На бесконечное движение жизни. И вдруг поймала себя на странной мысли. Она почти видела своё будущее. Не то будущее, которое когда-то обещали ей родители. И не то, которое строили революционеры.

Совсем другое. Обыкновенное. Она просыпается утром. Спускается за свежим хлебом. Возвращается домой. Читает книги возле окна. Спорит с Креоном из-за каких-нибудь пустяков. Гуляет с ним по набережной. Встречает знакомых. Покупает цветы. Вечером они пьют чай и обсуждают глупости. День заканчивается. Начинается следующий. И ничего страшного не происходит. Мир не рушится. Дни просто идут своим чередом. Когда-то такая жизнь показалась бы ей невыносимо скучной. Теперь она казалась почти прекрасной.

— Креон.

— Да?

— Ты не думал остаться здесь?

Он отложил книгу.

— Остаться?

— Да.

— В эмиграции?

— Да.

Он некоторое время смотрел на неё.

Потом спокойно ответил:

— Только если ты нуждаешься в моём присутствии.

Адора долго не отвечала.

Она смотрела на старый деревянный пол, будто ответ был написан где-то между потёртых досок.

— Здесь очень спокойно, — сказала она наконец.

Креон улыбнулся.

— Да.

— Я почти забыла, что города могут жить вот так.

Он перевёл взгляд к окну.

Внизу кто-то смеялся.

У дверей булочной уже выстроилась небольшая очередь.

— Можно привыкнуть, — тихо сказал он.

— Боюсь.

— К чему?

— Что привыкну.

Она подняла на него глаза.

— А потом всё снова закончится.

Креон молчал.

— Если всё закончится, — сказал он наконец, — значит, до этого оно всё-таки было.

Она улыбнулась.

Совсем немного.

— Иногда мне кажется, что ты говоришь слишком разумные вещи.

— Это профессиональная привычка.

— Какая?

— Не мешать людям надеяться.

Она тихо усмехнулась.

Почему-то от этих слов стало одновременно тепло и больно. Она снова представила маленькую квартиру. Запах утреннего кофе. Книжные магазины. Осенние прогулки. Случайные разговоры за ужином. Годы. Много лет. Спокойных лет.

Ей вдруг захотелось сказать: «Да. Останься». Но слова так и не сорвались с губ. Потому что где-то глубоко внутри она уже знала то, чего не знал Креон. Она слишком устала для будущего. Даже такого прекрасного.

А я в тот момент понял кое-что другое. В этих планах вообще не было меня. Спокойная жизнь, идущая своим чередом, ассоциировалась у Адоры не со мной. В этих планах она видела только Креона. Да и в тот момент они вдвоём не замечали меня. Даже со стороны казалось, что в мире есть только они одни. Я с ней никогда такого не чувствовал. И тогда, я, окутанный облаком табачного дыма, был лишний в их мире.

Я не ревновал. Будь на месте Креона кто-то другой, меня бы обязательно поглотила ревность. Но сейчас не мог ревновать. Потому что видел слишком много. Видел, как Креон смотрит на неё. Видел, как она смотрит на него. Между ними не было той любви, которая заставляет людей терять рассудок. Не было желания. Не было одержимости. Не было ничего из того, что когда-то погубило нас. Только доверие. Только уважение. Только удивительное спокойствие двух людей, которые давно простили друг другу всё, что можно было простить. Наверное, именно поэтому мне стало не по себе.

Потому что я вдруг понял: если бы Адора захотела жить, она выбрала бы такую жизнь. Не со мной. С ним.

Креон поднялся первым.

— Если станет слишком тяжело, позови меня.

— Хорошо.

Он ласково коснулся её плеча. Она с той же лёгкой нежностью накрыла его руку своей.

Он вышел. Адора даже не обернулась ему вслед. Будто была уверена, что он всё равно вернётся.

И именно это ударило меня сильнее всего. Мне захотелось уйти вслед за ним.

Я вдруг понял, что она никогда не боялась его потерять. Потому что рядом с ним можно было не бояться. В её будущем не было места тревоге. Не было места войне.

Не было места мне.

Я проводил его взглядом. Тогда я ещё не знал, что вижу их вместе в последний раз.

Мы долго молчали. За окном постепенно темнело. Зажигались фонари. Адора сидела возле окна и наблюдала за прохожими.

— Ты счастлив, Корбет?

— Не знаю.

— Никогда не думал?

— Нет.

— Почему?

— Обычно думаешь о том, чего не хватает.

Она посмотрела на меня.

— А тебе чего не хватает?

Я хотел ответить сразу. Но понял, что не могу. Потому что впервые за долгое время не знал.

— Сейчас?

— Вообще.

Я усмехнулся.

— Странный вопрос.

— Почему?

— Потому что я никогда об этом не думал.

Она задумчиво кивнула.

— А зря.

— Возможно.

Несколько секунд прошло в тишине.

— Так что?

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Наверное, нет.

— Почему?

Я посмотрел на неё.

— Потому что счастливые люди обычно не спрашивают себя об этом.

— А несчастливые спрашивают?

— Иногда.

— Иногда?

— Когда им нечем заняться в своём несчастье.

Она тихо рассмеялась.Но почти сразу снова стала серьёзной.

— Когда я была маленькой, мне казалось, что счастье — это что-то большое.

— Например?

— Найти своё место в мире. Изменить историю. Сделать что-то важное.

— И?

— Кажется, я ошибалась.

Я посмотрел в окно. Внизу пожилой мужчина покупал цветы. Молодая женщина держала его под руку. Они о чём-то спорили. И оба улыбались.

— А теперь?

Адора долго молчала.

— Теперь мне кажется, что счастье выглядит вот так.

Она кивнула в сторону улицы.

— Видишь женщину возле цветочной лавки?

— Вижу.

— Она сейчас выбирает между белыми и жёлтыми цветами.

— И?

— Представляешь, какая роскошь.

— Цветы?

— Нет.

Она долго смотрела вниз.

— Возможность думать только о цветах. Знаешь, о чём я думала последние дни?

— О чём?

— Что хочу купить занавески.

Я растерянно посмотрел на неё.

— Занавески?

— Старые слишком пропускают солнце.

Она улыбнулась.

— Представляешь? Я столько лет думала о революции. О переворотах. О власти. О смерти. А теперь выбираю между льняными и хлопковыми занавесками.

Она тихо рассмеялась.

— Кажется, это и называется жить.

Потом немного помолчала.

— И ещё...

— Что?

— Я хочу купить цветы.

— Для кого?

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Для себя. Поставить на кухне.

Будто это был самый естественный ответ на свете. Для кухни. Не для праздника. Не для свидания. Не в честь победы. Просто чтобы они стояли на стол е. И почему-то именно тогда мне стало по-настоящему страшно.