Мо Янь Ну и шутник же вы, мастер

1

В те годы я был подростком.

В те годы я был самым неуемным подростком в деревне.

В те годы я был самым бесячим подростком в деревне.

Такой подросток особенно бесит тем, что даже не догадывается, как он всех бесит. Он всегда лезет туда, где шумно и весело. Услышит, что кто-то о чем-то говорит, – сразу навострит уши, и неважно, понял он, о чем говорили, или нет, все равно влезет со своим мнением.

Подхватит оброненную фразу или увидит что-то – и уже мчится рассказывать всей деревне. Встретит взрослого – расскажет взрослому, ребенка встретит – расскажет и ребенку. А не встретит ни взрослого, ни ребенка – будет сам себе рассказывать. Словно, если удержит в себе хоть слово, у него нутро взорвется. Он свято верит, что все его обожают. И ради того, чтобы угодить, может наломать немало дров.

Вот, например, в тот полдень, когда деревенские бездельники сидели под ивой у пруда, играя в покер, я тут же пристроился рядом. Чтобы привлечь внимание, я кошкой вскарабкался на иву, уселся в развилке веток и стал орать, подражая кукушке. Долго куковал, но никто даже не взглянул на меня.

Мне стало скучно, и тогда я начал сверху наблюдать за игрой. Вскоре у меня зачесался язык:

– А у этого большой джокер![1]

Этот задрал голову и рявкнул:

– Лохань, тебе жить надоело?

Когда другой вытянул малого джокера, я снова не выдержал:

– А у того малый джокер!

– Коли язык чешется – о кору почеши! – прорычал тот другой.

Но я продолжал верещать со своего дерева, пока окончательно не взбесил игроков. Они принялись ругать меня разными словами. Я со своей ивы бранился на них в ответ. Наконец у них лопнуло терпение, они побросали карты, разбрелись кто куда, набрали окрест кирпичей и черепков, выстроились в стрелковую цепь и открыли огонь по дереву. Сначала я думал, что со мной играют, но потом мне в голову прилетело полкирпича. В мозгах загудело с эхом, из глаз посыпались искры, но, к счастью, я вцепился в сук обеими руками и не свалился. Тут-то я и понял, что игры кончились. Чтобы укрыться от атаки, я подпрыгнул повыше, к острой верхушке ивы. Верхушка не выдержала, с треском подломилась, и я в компании сухого сучка помпезно рухнул в пруд, так что брызги разлетелись во все стороны. Бездельники расхохотались. Я был рад, что рассмешил их. Их смех означал, что я их больше не бешу. И пусть на голове вздулась лиловая шишка, и пусть тело покрыл толстый слой ила и жижи! Когда я, похожий на грязную обезьяну, выполз из пруда, до меня смутно дошло: я нарочно сломал верхушку ивы. Чтобы привлечь их внимание, чтобы рассмешить их, чтобы их развеселить. У меня слегка побаливала голова, и по лицу, словно маленькие жучки, поползли горячие капли. Бездельники уставились на меня. Я тоже уставился на них. Я заметил, как на их лицах появилось что-то вроде изумления. Когда я, пошатываясь, прислонился к стволу ивы, один из них вдруг закричал:

– Плохо дело, пацан сейчас помрет!

Бездельники на мгновение застыли, а затем с воплями разбежались, словно ветром сдуло. Мне стало невероятно скучно, я привалился спиной к иве, в голове царил полумрак, и вскоре я провалился в сон.

Когда я очнулся, под ивой снова собралась толпа. Мой дядя Ма, начальник производственной бригады с рябым лицом, выгреб меня из-под дерева.

– Лохань! – гаркнул он, назвав меня детским именем. – Ты что тут делаешь? Почему голова разбита? Ну и видок же у тебя, словами эдакой красы не описать! Мать тут глотку надорвала, орала на весь свет, тебя звала-искала, а ты, вишь, шляешься без дела! Давай-ка марш домой!

Я стоял под ослепительными лучами солнца, и голова у меня слегка кружилась.

– Смой грязь и кровь с головы! – велел рябой дядя Ма.

Я послушался, присел на корточки у пруда и начал как попало плескать на себя воду, ополаскиваясь наспех. Холодная вода затекла в рану на голове, было немного больно, но терпимо. В этот момент я увидел, как к пруду подошел дедушка Ду, наш скотник, ведя за собой трех быков.

– Ну же, идем, идем! – громким голосом подгонял их он. – Нечего бояться! Хоть и страшна невеста, а свекрам все одно казаться.

Ни одному из трех быков не вдели в нос кольца. Задирая головы против солнца, они упирались настоянию дедушки Ду. Все трое были мои друзья – прошлой зимой и нынешней весной, когда с кормом было туго, мы с дедушкой Ду пасли их на заснеженных полях. Как и прочие местные коровы, они научились у монгольских буренок разгребать копытами снег в поисках травы. Тогда они были еще совсем маленькие. Я даже не думал, что за зиму они так вымахают. Все трое были бычки. Двое желтых с белыми мордами лусийской породы походили друг на друга как две капли воды, словно близнецы. А огненно-рыжий бычок с двумя горбиками на спине был детенышем той самой монгольской коровы с кривым хвостом. Я прозвал его Двуспинком. Этот Двуспинок был отъявленным хулиганом – еще прошлой зимой во время выпаса он норовил исподтишка запрыгивать на коров. Дедушка Ду сперва смотрел на это сквозь пальцы, мол, прыгай не прыгай – все одно толку не будет, но вскоре старик обнаружил, что негодник вполне себе грехоспособен, и поспешил связать ему передние ноги веревкой. Но даже это не помешало Двуспинку запрыгивать на коров, включая собственную монгольскую мамашу. Дедушка Ду говаривал: «Лошади и мулы – ровня ученому мужу, а быкам хоть родную мать под себя подминать!»

– Эй, дедушка Ду, давай-ка пошевеливайся! – прикрикнул рябой дядя Ма. – Ты тут копаешься, а товарищ Лао Дун уже измаялся весь, тебя ждавши!

Товарищ Лао Дун, присевший на корточки у торцевой стены дома семьи Цзи, лишь выпустил папиросный дым:

– Ничего, ничего! Не к спеху!

Товарищ Лао Дун работал ветеринаром на местной станции. Высокий, с землистым лицом, синеватыми губами и запавшими глазами, которые подчеркивала черная оправа толстых стекол очков. Он постоянно горбился, отчего делался похож на креветку, а еще не расставался с сигаретой, смоля одну за другой, при этом постоянно кашляя и сплевывая мокроту. Указательный и средний пальцы на его правой руке успели пожелтеть от никотина, выдавая в нем заядлого курильщика. Но сигарету он держал невероятно красиво, ладонью в форме орхидеи[2], как складывают артистки пекинской оперы. Когда я вырос, то невольно перенял эту манеру.

Рябой дядя Ма подскочил к бычкам, раздал по кулаку каждому из лусийцев и лягнул Двуспинка в бок. Животные рванули вперед и в несколько прыжков оказались под ивой.

Дедушка Ду, которого проволокло за поводьями через всю полянку, едва стоял на ногах и причитал:

– Что за безобразие… Совсем с ума посходили…

– Хватит бурчать! – огрызнулся рябой дядя Ма. – Давно пора было привести быков, мы уже заждались!

Товарищ Лао Дун поднялся с места и примирительно сказал:

– Ничего страшного, делов-то на пару минут.

– На пару минут?! – затряс лысой головой дедушка Ду, выпучив глаза. – Ты что, товарищ Лао Дун, холостить трех быков за пару минут? Я, брат, не раз видел, как это делается!

Товарищ Лао Дун, не вынимая сигареты изо рта, шмыгнул за иву и пустил в пруд струю. Когда журчание стихло, он вышел обратно, широко расставил ноги, застегнул ширинку, потер руки и прищурился:

– И когда это вы, говорите, видели, как быков холостят?

– Еще до освобождения[3], – отозвался дедушка Ду. – Тогда по старинке делали: сначала промасленной веревкой туго перевязывали яйки у самого основания, чтобы кровь не поступала. Потом брали дубовую колотушку, что в масле до того вымачивали, подкладывали под яйки плоский камень и начинали тихонечко отбивать. Молотили, пока те не превращались в лепешку. На одного бычка уходило до полудня. А у бычков-то глаза закатывались, и так мычали, так мычали!

Товарищ Лао Дун выплюнул окурок и презрительно сказал:

– Этим варварским методам давно пришел конец! В старом обществе и люди мучились, и скот страдал!

– Верно! – поддакнул рябой дядя Ма. – В новом обществе и людям благо, и скотине вольготно!

– В старые времена яйца-то у людей не кромсали… – тихонько пробормотал дедушка Ду. – А вот в новом обществе как раз…

– Эй, старик! – оборвал его рябой дядя Ма. – Если жить надоело – иди веревку ищи да на ближайшем суку удавись! Нечего тут чепуху молоть!

– А что я? – закатил уязвленные бельмами глаза дедушка Ду. – Ничего я не говорил…

Товарищ Лао Дун взглянул на часы и сказал:

– Начинаем. Лао Гуань, засекай время – посмотрим, сколько минут уйдет на каждого бычка.

Он снял часы и протянул их рябому дяде Ма, затем закатал рукава и потуже подтянул ремень. Из верхнего кармана он вытащил блестящий узкий ножик, по форме напоминающий ивовый лист. Лезвие сверкало на солнце. Потом из брючного кармана достал темно-бордовый пузырек, открутил крышку, вытащил пропитанный йодом ватный тампон и протер им лезвие и пальцы. Использованный тампон он бросил на землю.

Бездельник У Ци, местный любитель поглазеть на все подряд, тут же подхватил его и принялся мазать йодом паршу на ногах.

– Ну что, начальник Лао Гуань, начинаем! – объявил товарищ Лао Дун.

Рябой дядя Ма поднес часы товарища Лао Дуна к уху, склонил голову и замер с торжественным видом, прислушиваясь к тиканью. Я подскочил к нему, застав врасплох, выхватил часы и закричал:

– Дай и мне послушать!

Едва я успел поднести их к уху, как рябой дядя Ма вцепился мне в запястье, вырвал часы и заодно отвесил подзатыльник.

– Вот паршивец! – зло прикрикнул он. – Что ж ты всем назло делаешь?!

И стукнул меня еще раз.

Хоть я и получил по шее дважды, внутри все распирало от радости. Я ведь дотронулся до часов товарища Лао Дуна, и не просто дотронулся – я успел поднести их к уху, считай, что услышал, как они тикают.

Товарищ Лао Дун велел дедушке Ду передать двух из трех быков зевакам – те взяли Двуспинка и старшего лусийца, оставив старику лишь младшего.

– Хорошо, – сказал товарищ Лао Дун с акцентом чужих краев, – ты не мешай, просто веди быка вперед.

Дедушка Ду покорно потянул быка за собой, бормоча что-то невнятное под нос.

Товарищ Лао Дун обернулся к рябому дяде Ма:

– Лао Гуань, как только я наклонюсь – сразу засекай время. Не раньше!

– Товарищ Лао Дун, честно говоря, я не очень-то разбираюсь в этих ваших часах, – смущенно признался рябой дядя Ма.

Товарищу Лао Дуну пришлось подойти и объяснить, и я услышал лишь:

– Считай, сколько кругов сделает эта красная стрелка. Один круг – одна минута.

В этот момент дедушка Ду уже привел младшего лусийца обратно.

– А ну назад! – сказал товарищ Лао Дун. – Иди вперед и не оглядывайся, пока не скажу!

– А что будет, если я все-таки оглянусь? – спросил дедушка Ду.

– Кровью тебе всю рожу забрызгает, – ответил товарищ Лао Дун.

Солнце светило так ярко, что шкура быка в его лучах лоснилась, словно промасленная. Дедушка Ду тянул повод, пытаясь заставить младшего лусийца идти быстрее, но тот почему-то идти не желал, запрокидывая голову и оседая назад. А ведь ему следовало идти быстрее. Опасность подстерегала его не спереди, а сзади. Товарищ Лао Дун хвостиком семенил позади быка. Мы все держались на расстоянии трех-пяти метров, не сводя глаз с его спины.

И вдруг услышали, как он выпалил:

– Лао Гуань, начинай!

И вдруг увидели, как спина товарища Лао Дуна согнулась, отчего он стал похож на креветку. Его затылок оказался вровень с хребтом младшего лусийца. Он запустил обе руки между задних ног бычка. Мы не могли разглядеть, что он творит между ног бычка, но прекрасно знали, что там творится. Мы видели только то, как дергался хребет, оказавшийся вровень с затылком товарища Лао Дуна, но не понимали, почему лусийский бычок не рванул вперед. А еще мы слышали, как бычок тяжело и хрипло дышит, но не понимали, почему он не лягнул товарища Лао Дуна задними ногами, чтобы отбросить его назад.

Мы и ахнуть не успели, как товарищ Лао Дун выпрямился. Одно серо-белое бычье яйцо, еще дергаясь, лежало на раскаленной пыльной земле. Другое он держал на ладони.

– Лао Гуань, готово! – прогундосил он, зажав в зубах кривое лезвие.

– Неполных три круга, – сказал рябой дядюшка Ма. – Ладно, будем считать за три!

Он так пялился на часы, что пропустил захватывающее представление, которое товарищ Лао Дун учинил с младшим лусийцем.

– Что, все уже?! – ахнул он, заметив окровавленные бычьи яйца на земле и в руках товарища Лао Дуна. – Ничего себе, вы за три минуты быка охолостили! Да вы, товарищ Лао Дун, настоящий Нюмо-ван![4]

Дедушка Ду обошел быка сзади и наконец нашел к чему придраться – меж бычьих задних ног болтался пустой мешочек кожи, весь в каплях крови.

– Товарищ Лао Дун, шовчик-то сделать нужно!

– Хотите шов – сделаю шов! – сказал товарищ Лао Дун. – Только, по моему опыту, так даже хуже заживает.

– Лао Ду, что ты тут митингуешь?! – заорал рябой дядя Ма. – Товарищ Лао Дун ветеринарную академию кончал, он на этих яйцах собаку съел! Я тебе неприятное скажу, он вообще-то за свою жизнь порезал яиц больше, чем ты пампушек сожрал!..

Товарищ Лао Дун смущенно поправил очки окровавленным пальцем:

– Ну что вы, Лао Гуань, вы преувеличиваете, это ж не беда вроде «снежища с гор Яньшань»![5]

Он бережно поднял с земли второе яйцо, аккуратно положил оба на выступающий корень ивы и скомандовал:

– Лао Ду, тащи другого быка.

Дедушка Ду перекинул поводья младшего лусийца какому-то зеваке и принял старшего из рук другого ротозея. Он беспомощно уставился на товарища Лао Дуна, но тот лишь вздернул подбородок: мол, тащи быка, не задерживай.

Старик дернул веревку, потянув большого бычка вперед, но тот упирался – точь-в-точь как его маленький брат – и вперед идти не хотел. А у меня аж сердце сжалось, я думал: «Да что ж ты не рванешь вперед? Ты же видел, что они с твоим малым сотворили».

Товарищ Лао Дун молча согнулся. Рябой дядя Ма забыл про часы и вместе с нами, как завороженный, подался вперед. Мы увидели, как сероватое бычье яйцо упало на раскаленную рыхлую землю, содрогаясь в последних конвульсиях. И тут же увидели, как товарищ Дун выпрямился, держа в руке бычье яйцо, а во рту – тот самый нож.

Мы услышали, как рябой дядя Ма, хлопая себя по бедру, кричит:

– Ну вы даете, товарищ Лао Дун, мое почтение! Мое, мать вашу, почтение и вслух, и в сердце, весь я навыверт – весь ваш! Вы даже Сунь Укуна за пояс заткнули, то, как он персики спер![6]

Товарищ Лао Дун отнес оба яйца старшего лусийца под иву, аккуратно положив их рядом с яйной парой младшего. Развернулся, окровавленным пальцем поправил очки в черной оправе, а затем резко дернул подбородком, подавая знак дедушке Ду, чтобы вел Двуспинка.

Старик жалобно посмотрел на рябого дядю Ма:

– Бригадир, а может, хоть одного бычка оставим на племя?

– Какое еще племя?! – всплеснул руками дядя Ма. – Я ж вам строго-настрого наказывал: смотрите в оба! А вы? Теперь, гляди, все коровы в округе брюхаты его теленками!

Товарищ Лао Дун вынул изо рта скальпель в форме ивового листа и изумленно воскликнул:

– Как?! Этот бык покрывал коров?!

Я не сдержался и поспешил влезть в разговор:

– Все тринадцать коров нашего стада! Даже родную мамашу!

– С какого ты, сопляк, во взрослые разговоры лезешь? – одернул меня дедушка Ду. – Ты хоть знаешь, из какой щели корова ссыт?!

– Я своими глазами видел, как он покрыл всех коров в стаде! – заявил я. – Только я знаю, как дело было, только у меня право слова есть! Дедушка Ду видел только то, как Двуспинок покрыл свою матушку, но решил, что раз связал ему передние ноги, то больше беды не будет. Вот и велел мне за коровами смотреть, пока сам на солнышке дрых под тулупом возле канавы. Все самое интересное я один видел! Старший и младший лусийцы тоже пытались, прыгали на коров, да только их стручки что красные перчики. Коровы тут же их бодали и сбрасывали. А Двуспинок – тот хитер был: делал вид, что траву щиплет, подбирался к корове поближе, а потом – раз! – и уже на спине у нее. Я его пытался прогнать палкой по гузну – хоть бы хны!..

И как раз, когда я разошелся, упиваясь самолюбованием, как гром среди ясного неба раздался крик рябого дяди Ма.

Я содрогнулся, увидев, как рябое лицо дяди Ма позеленело, а поросячьи глазки сверкнули, прямо-таки шилом меня уколов.

– Веками наш Гуанев род праведными делами славился, и как же в итоге у нас отбросыш такой уродился?! – прошипел рябой дядя Ма, отвесив мне подзатыльник, который отшвырнул меня в сторону, после чего рявкнул на дедулю Ду: – Тащи быка, чего застыл!

Товарищ Лао Дун поднял руку:

– Погодите-ка, дайте осмотреть.

Товарищ Лао Дун наклонился и, протянув руку, пощупал меж задних ног Двуспинка. Двуспинок изогнулся, лягнул задней ногой и попал точно в колено товарищу Лао Дуну. Товарищ Лао Дун вскрикнул и шлепнулся на землю.

Рябой дядя Ма поспешно подскочил, помог товарищу Лао Дуну подняться и обеспокоенно спросил:

– Товарищ Лао Дун, ничего страшного?

Товарищ Лао Дун согнулся, потирая колено, и искривленным ртом проговорил:

– Ничего, ничего…

Дедушка Ду шлепнул Двуспинка по спине и с улыбкой поругал его:

– Ах, мерзавец! Как ты посмел лягнуть товарища Лао Дуна? Похоже, тебе жить надоело!

Товарищ Лао Дун, прихрамывая и подпрыгивая, доскакал до тени у стены дома Сяо Цзи, сел на землю и заявил:

– Лао Гуань, этого бычка кастрировать нельзя!

– Это почему же? – с тревогой спросил рябой дядя Ма.

– Он слишком часто спаривался, – ответил товарищ Лао Дун. – Кровеносные сосуды внутри теперь слишком толстые, можно легко все дело запороть, он тогда истечет кровью.

– Да не слушайте их чепухню! – вспылил рябой дядя Ма. – Он же еще теленок, он на два месяца младше тех двоих!

– Дайте мне, – сказал товарищ Лао Дун, протягивая руку к рябому дяде Ма.

– Что дать? – опешил рябой дядя Ма.

– Часы отдайте мне, – сказал товарищ Лао Дун.

Рябой дядя Ма поднял руку, посмотрел на часы на запястье и сказал:

– Неужели я прикарманил бы ваши часы?! Ну знаете ли!

– Я не говорил, что вы хотите прикарманить мои часы, – ответил товарищ Лао Дун.

– Товарищ Лао Дун, нам ведь непросто было пригласить вас, так выслушайте же меня внимательно, – сказал рябой дядя Ма. – У нас тут не только с зерном напряженка, но и с сеном беда, иначе разве стали бы мы пасти скот в лютую зимнюю стужу? Мы уже не справляемся с прокормом даже этого поголовья. Скот – средство производства, кто быка зарежет – тот преступник. Резать нельзя, а кормить не на что. В прошлом году я говорил Лао Ду: если еще раз допустишь, чтобы корова отелилась, вычту у тебя трудодни. Кто бы мог подумать, что эти парни всем коровам телят заделали! Товарищ Лао Дун, подумайте, пожалуйста, если мы не кастрируем этого парня, нашей производственной бригаде конец. В прошлом году мы отвезли трех бычков на рынок в Цзяочжоу, обрадовались, что скинули три обузы, но не успели порадоваться, как они назад прибежали. Мало того что вернулись сами, так еще и двух других бычков с собой привели, хоть палками бей – не уходят. На нашего завхоза – из-за того что он палкой бил скотину – кто-то донес в ревком народной коммуны. Его забрали в питомник к югу от города на месячные курсы – а лучше сгинуть в преисподней, чем попасть в питомник к югу от города, в общем, обвинили завхоза в подрыве производственных сил, в контрреволюционной деятельности, поломали ногу палкой, так до сих пор дома и лежит, не может подняться…

– Ой, ладно, ладно, – перебил товарищ Лао Дун. – Лао Гуань, после ваших слов я и вовсе боюсь за дело браться. Если я захолощу этого бычка до смерти, мне тоже придется отправиться на курсы в питомник к югу от города.

С этими словами он схватил горсть земли, потер о нее руки, поднялся и, прихрамывая, подошел к велосипеду, откинул подставку и собрался уезжать.

Рябой дядя Ма бросился вперед, защелкнул замок на велосипеде товарища Лао Дуна, сунул ключ себе в карман и сказал:

– Лао Дун, даже не думайте уезжать, пока не охолостите этого быка!

Лицо товарища Дуна налилось синеватым багрянцем, губы задрожали.

– Да что же ты за человек такой?! – взвизгнул он.

– Да, вот такой я человек, и что вы мне сделаете? – усмехнулся рябой дядя Ма.

– Ты просто хам! – сердито сказал товарищ Лао Дун.

– Хам и есть, – с ухмылкой согласился рябой дядя Ма. – И что вы мне, хаму, сделаете?

– В наше время всякая сволочь научилась людей обижать, и что я могу с тобой поделать? – вздохнул товарищ Лао Дун. – Бедняки-середняки ведь, руководящий класс ведь, школами заведуют ведь!

– Товарищ Лао Дун, давайте не будем обижать друг друга, – сказал рябой дядя Ма. – Если вы настоящий друг, то кастрируйте нам этого вредителя. Если не друг, мы ничего с вами поделать не сможем. Но ваши часы и велосипед останутся у нас. Мы отнесем их на базар, продадим, а на вырученные деньги купим соломы для коров. Если весь скот народной коммуны с голоду помрет, вопрос-то встанет ого-го.

– Лао Гуань, хватит чепуху городить! – недовольно бросил товарищ Лао Дун. – Какое мне дело до того, сдохнут коровы или нет?

– И как же это будет не ваше дело? – возразил рябой дядя Ма. – Если весь скот коммуны передохнет, зачем ей тогда ваша ветеринарная станция? Зачем тогда вы, ветеринар? В народной коммуне сперва скот, а уж потом – вы, ветеринар.

– Ну что поделаешь с таким пройдохой, как ты? – беспомощно развел руками товарищ Лао Дун. – Не зря говорят, что на десять рябых – девять подлецов, а тот один, что не подлец, просто сволочь!

– Говорите что хотите, но дело у нас здесь ясное как день, делать или нет, решать вам, – с ухмылкой сказал рябой дядя Ма, театрально поднеся запястье к уху и прислушиваясь. – Хорошо тикают, отлично тикают, прямо-таки сталемедный перезвон!

– Отдай часы! – сказал товарищ Лао Дун.

– А чем докажете, что они ваши? – выпучил глазки рябой дядя Ма. – Говорите, что ваши, – так позовите их! Позовите, если они откликнутся – я вам верну!

– Да уж, сегодня мне, черт побери, не повезло, – раздраженно сказал товарищ Лао Дун. – Наткнулся на такую занозу! Ладно, кастрирую! А с быком кончу – и тебя, сволочь, заодно кастрирую!

– Меня не нужно, – ответил рябой дядя Ма. – Прошлой весной меня уже кастрировал Лю Куайдао Быстрорез из больницы коммуны.

Товарищ Лао Дун достал нож и раздраженно сказал:

– Вот что, рябой, сразу договоримся: если с этим быком что-то случится, вся ответственность в полной мере ляжет на тебя!

– Какого черта может случиться? – удивился рябой дядя Ма. – Эти штуки и так у него лишние!

Товарищ Лао Дун поднял голову и обратился к нам:

– Широкие массы товарищей из бедняков и середняков, вы свидетели: я не хотел кастрировать, это ваш рябой меня заставил…

– Ладно, ладно, – сказал рябой дядя Ма. – Я заставил вас кастрировать, случись что – буду отвечать.

– Ну хорошо, смотри, сдержи слово, – ответил товарищ Лао Дун.

– Почтенный, кончайте уже нудеть, – сказал рябой дядя Ма.

Товарищ Лао Дун посмотрел на Двуспинка. Двуспинок искоса посмотрел на него в ответ. Едва товарищ Лао Дун протянул руку к его задней части, он вильнул хвостом и перешел за спину дедушки Ду. Дедушка Ду поспешно перебежал к его голове, но бык снова вильнул хвостом и перешел за спину дедушки Ду.

– Эта тварь совсем обнаглела! – воскликнул тот.

Товарищ Лао Дун выразительно посмотрел на рябого дядю Ма и спросил:

– Ну что? Рябой, не то чтобы это я работать не хотел…

– Ну и стоило пыль в глаза пускать? – усмехнулся рябой дядя Ма. – Казалось, даже тигра могли бы охолостить, а на деле провошкались полдня и даже с бычком не справились! Дайте сюда нож да посидите в сторонке, поглядите, как старый неуч без вашего ветеринарного университета справится! Эх вы, видать, зря зарплату от государства получаете!

– Ах ты ж, ряборожий, заносчивая ты скотина! – побагровел товарищ Лао Дун. – Да я сегодня или его обезъяйчу, или плестись мне до коммуны с позором!

– А вот не хвастайтесь яйцами нехолощеного быка! – бросил в ответ рябой дядя Ма.

Не говоря больше ни слова, товарищ Лао Дун нагнулся, подбираясь к хвосту Двуспинка. Но бычок ловко увернулся, прежде чем тот успел приблизиться. Товарищ Лао Дун метнулся за ним, а бычок метнулся за спину дедушки Ду. Веревка трижды обмоталась вокруг старика, скрутив его намертво.

– Смерть мне! – заголосил он. – Смертушка как есть!

Товарищ Лао Дун воспользовался моментом и сунул руки меж задних ног Двуспинка. И только собрался провернуть свое дело, как тут же получил копытом в низ живота. Товарищ Лао Дун помянул мать и всей задницей тяжело шлепнулся на землю.