Полная версия:
Мо Янь Чесночные баллады
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Сильно лязгнули ворота. Гао Ма вжался в скирд, высматривая смутную фигурку Цзиньцзюй. Предвкушал ее появление. А она пошла по улочке на север[28], в сторону низенькой песчаной насыпи. Он расстроился, бросился было бежать за ней, но передумал: вдруг Цзиньцзюй просто мать дурит.
Цзиньцзюй… Цзиньцзюй… Он опустил голову к стогу, к глазам подступила влага. Громко цокая, жеребенок все бегал позади Гао Ма, а попугаи все орали. На отдаленном поле к югу, в окруженном иссиня-черным вонючим камышом водоеме стенала тигровая лягушка, издавала она томный и глухой звук, не особенно приятно отдававшийся в ушах.
Он внезапно вспомнил поздний вечер три года назад, когда улизнул из казармы на свидание со свояченицей полкового – девушкой с маленьким носиком, веснушчатым лицом. Она тогда бросилась ему на грудь, кокетливо посмеиваясь. Он обнял ее, учуял запах ее подмышек. Он не любил ее, но не отпускал. В душе он клял себя на чем свет стоит: подленький человечишка, разыгрываешь к ней расположение, чтобы к зятю подлизаться. Судьба его потом подсидела, вот вам и воздаяние за содеянное.
«Однако к Цзиньцзюй я питаю всамделишную любовь, если бы она меня на смерть повела – я бы ничуточки не колебался. Цзиньцзюй, ах Цзиньцзюй…»
Мимо опять промчался веселый жеребенок цвета красного финика. Вдоль края гумна, укрываясь от света звезд и прижимаясь к стене, шла Цзиньцзюй. Встрепенулось сердце Гао Ма, налетел на него трескучий мороз, застучали зубы, сколько он ни пытался их сжимать.
Зашла Цзиньцзюй за скирд, встала в двух шагах от Гао Ма и сказала:
– Братец Гао Ма… По какому такому делу ты меня просил… – Ее голос тоже дрожал.
– Цзиньцзюй… – Гао Ма ощутил, как окоченели губы, едва срывались с них слова. Он слышал, как хаотично билось его сердце, слышал, насколько напряженно, как и голос женщины перед ним, звучал его голос.
Гао Ма делано кашлянул.
Цзиньцзюй напугал его кашель, она даже отступила на несколько шагов и умоляюще проговорила:
– Ты… Не шуми…
Жеребенок шаловливо потерся брюхом о скирд, губами вытащил из стога солому, похрустел, а затем отправил пережеванные ошметки им в лица.
– Здесь не место, пойдем в овраг, – сказал Гао Ма.
– Я не пойду, хочешь говорить – говори сейчас…
– Здесь не место.
Не отступая от края гумна, Гао Ма направился на юг. Дойдя до оврага, он встал, увидел, что Цзиньцзюй осталась стоять за скирдом. Только он хотел вернуться за ней, как она сама осторожно пошла к оврагу, тогда он вытянул руку и, раздвигая аморфы, спустился вниз, повернул голову и остановился, дожидаясь Цзиньцзюй. Когда она подошла к пологому склону оврага, Гао Ма сделал шаг вперед и помог ей спуститься. Цзиньцзюй попыталась выхватить у него руку, но Гао Ма держал крепко, не отпускал. Вторую руку Гао Ма положил ей на тыльную сторону ладони. Осталась ее рука зажатой меж ладоней Гао Ма, давая ему гладить себя.
– Цзиньцзюй, я люблю тебя… – проговорил Гао Ма. – Выходи за меня!
Цзиньцзюй тихо ответила:
– Братец Гао Ма, неужто ты не знаешь, что меня выменяли на жену для брата!
– Знаю я, знаю, что против твоей воли.
Цзиньцзюй свободной рукой через силу вырвала зажатую ладонь.
– По моей это воле.
– Против твоей воли, Лю Шэнли уже сорок пять лет, с бронхами у него непорядок – хрипит, даже воду таскать не может, ты вправду хочешь замуж за хрыча, по которому могила давно плачет?
Цзиньцзюй всхлипнула – вышло очень звучно – и тут же понурилась. Сквозь плач она сказала:
– Я не могу… Моему брату уже за сорок… Он же хромой… Цао Вэньлин же всего семнадцать, она краше меня…
– Брат – это брат, а ты – это ты, с какой стати ты должна себя в гроб загонять ради него! – взревел Гао Ма.
– Братец Гао Ма… Такая у меня доля… Ты еще найдешь себе порядочную… А я… если только в следующей жизни… – Цзиньцзюй прикрыла лицо и рванулась к зарослям аморфы. Гао Ма ухватил Цзиньцзюй за руку, притянул к себе, и тело Цзиньцзюй отпрянуло назад, падая в объятия Гао Ма.
Гао Ма крепко сжимал ее, ощущая пламя, которым ее податливый живот обжигал его. Его рот отправился на поиски ее губ, ее руки взметнулись к лицу, плотно прикрывая губы. Тогда Гао Ма припал к уху Цзиньцзюй, засосал ее мочку, ее пышные волосы рассыпались по его лицу, пропал ощущавшийся им всем телом холодок, в закромах души разгорелся огненный шар. Цзиньцзюй корчилась, словно ее охватил нестерпимый зуд. И вдруг ее руки ослабли, опустились на шею к Гао Ма, и Цзиньцзюй всхлипнула:
– Братец Гао Ма… Оставь мое ухо, мне это неприятно…
Губы Гао Ма переместились к ее губам, изо всей мочи вобрали в себя ее язык, она застонала, полились горючие слезы, окропляя их лица. Из ее горла поднялось тепло – он уловил запах чеснока и трав. Его руки грубо скользили по ее телу.
– Братец Гао Ма… Полегче… Больно очень…
Сели они на пологий склон оврага, обнимались, ласкались, разглядывали сквозь промежутки между беспорядочной листвы аморфы выпавшие на темно-синий небосвод золотистые звезды. Завитушка молодого месяца пошла на спад. Рукотворный спутник перемещался вдоль Млечного Пути, и воздух неожиданно заполонил диковинный запах аморфы.
– За что ты меня любишь? – спросила Цзиньцзюй, задрав лицо кверху.
– Да за все сразу, – ответил Гао Ма.
Постепенно остыл ночной пыл, они успокоились и тихо разговаривали.
– Я – человек принципиальный, – с дрожью проговорила Цзиньцзюй. – То, что мы сейчас вместе, – разве это не преступление?
– Нет. Ничего такого мы не сделали. Мы любили друг друга.
– Я помолвлена.
– Супругами люди становятся по закону только после регистрации брака.
– Значит, у нас все еще может сложиться?
– Может. Возвращайся домой, скажи отцу, что не согласна, не пойдешь на брак по обмену.
– Нет-нет, – забормотала Цзиньцзюй, – отец и мать убьют меня… Много сил они потратили на то, чтобы меня выкормить…
– Значит, ты хочешь за полустарикашку с больными бронхами?
– Я боюсь. – Цзиньцзюй снова заплакала. – Мама говорит, что если я не соглашусь, то она проглотит яд…
– Это она тебя пугает!
– Не тебе судить о нраве моей матушки.
– Да пугает она тебя!
– Братец Гао Ма, вот была бы у тебя была младшая сестра, тогда бы посулили ее моему брату и разменяли меня тебе в жены.
Гао Ма вздохнул, погладил ее по холодному плечу, в носу у него стало кисло.
– Братец Гао Ма, а что, если мы тайком будем встречаться, дождемся, когда он помрет, и тогда я выйду за тебя?
– Нет! – сказал Гао Ма, снова целуя ее и чувствуя, как снова разгорается у нее в животе огонь.
У них над головами вытянулась пушистая морда, обдувая им загривки тяжелым дыханием и травянистой отрыжкой.
Они перепугались до полусмерти, напрягли взгляды и поняли, что это хулиганила с ними все та же лошадка цвета красного финика.
Раздел третий
Потом уже Цзиньцзюй показала Гао Ма определивший ее судьбу брачный договор. Сидели они дома у Гао Ма, дело было к полудню – одному из полудней через месяц после их тайного свидания в зарослях аморфы – с той ночи он и она практически каждый вечер втайне встречались, сначала в овраге, потом в поле, прятались они на цветущей ниве, глядели, как в облачных высях сменяли друг друга полная луна и убывающая луна, наливались серебристо-розовым цветом посевы, стрекотали насекомые, капля за каплей скатывалась с хлебов роса, увлажняя иссушенную землю. Она плакала – он смеялся, он плакал – она смеялась, истощило пламя любви обоих, однако в глазах все равно искрился уголек, от которого в человеке разгорается пожар. Цзиньцзюй устраивали выговоры, до Гао Ма докатились через вторые уста слова четвертого дядюшки Фана: «Скажи Гао Ма, что между нашей семьей и ним в последние дни никакой неприязни не было, в прошлые дни никакой вражды не имелось, пускай уж прекратит гадости, только дела расстроит!» Цзиньцзюй быстрым ветерком шмыгнула в дверь, притаилась и поглядывала оттуда, точно ее кто-то преследовал.
Гао Ма пошел к ней, помог сесть на край кана. Она дрожащим голосом спросила:
– Никто к нам не зайдет?
– Никто. – Гао Ма налил и подал ей черную пиалу с кипяченой водой. Цзиньцзюй приняла ее, приложилась к пиале, отставила на стол.
– Никого здесь не будет, ты не бойся – а даже если будет, то мы же не прячемся, у нас все честно и открыто.
– Принесла. – Цзиньцзюй нащупала в кармане сложенный красный лист бумаги, кинула его на стол. Согнулась, рухнула на кан, спрятала лицо в изгибе локтя и громко расплакалась.
Гао Ма мягко похлопал ее по спине, попытался утешить, что оказалось невозможно, и наконец взял лист со стола, развернул его, проглядел написанное черным по красному:
«В благоприятный день десятого числа шестого месяца тысяча девятьсот восемьдесят пятого года Лю Шэнли, старший внук Лю Цзяцина, и Фан Цзиньцзюй, дочь Фан Юньцюня, Цао Вэньлин, вторая дочь Цао Цзиньчжу, и Фан Ицзюнь[29], старший сын Фан Юньцюня, Лю Ланьлань[30], вторая внучка Лю Цзяцина, и Цао Вэнь, старший сын Цао Цзиньчжу, во имя обеспечения нерушимых уз между тремя семьями договорились о помолвках. Взятые обязательства будут исполнены безо всяких сомнений, даже если все реки и все моря пересохнут. Подписи: Лю Цзяцин, Фан Юньцюнь, Цао Цзиньчжу[31]».
Имена трех подписантов еще скрепляли отпечатки больших пальцев цвета вороньего крыла.
Сложив брачный договор, Гао Ма спрятал бумагу в карман. Затем он открыл ящик, полистал брошюрку и сказал:
– Цзиньцзюй, не плачь, я тебе сейчас почитаю из Закона «О браке». В статье третьей записано: «Запрещены браки по сговору, браки в форме купли-продажи и иные действия, посягающие на свободу вступления в брак». А вот статья четвертая: «Брак предполагает полное взаимное согласие мужчины и женщины, не допускаются какое-либо принуждение с обеих сторон, а равно вмешательство третьих сторон». Это общегосударственный закон, в нем силы поболее будет, чем в этой дрянной бумажке, не о чем тебе печалиться[32].
Цзиньцзюй села, потянулась за подолом рубахи, чтобы протереть глаза.
– Я не осмелюсь перечить отцу и матери…
– А что здесь трудного? Так и скажи: «Папка, мамка, не мил мне Лю Шэнли, не хочу за него замуж».
– Тебе легко говорить! Считаешь, что справишься, – сам иди и скажи, посмотрим, что будет!
– Думаешь, не смогу? – гневно заявил Гао Ма. – Этим же вечером приду к вам и все им выскажу, твой папаша и братцы пальцем меня не тронут!
Вечер выдался облачный, безветренный и душный. Гао Ма, кое-как проглотив остатки вчерашнего риса, пришел, встал на песчаной насыпи за домом, на душе вдруг стало пусто. Солнце заходило алеющей половинкой арбуза, сплошным красным слоем окрасились обрывки облаков у горизонта, макушки софор и ив, даже легкого ветерка не было, и дым из кухонных труб возносился вверх столбами, они рассеивались у самого поднебесья, сливаясь в единую глыбу. Он засомневался: идти домой к Цзиньцзюй или нет? Если идти, то с чего начать разговор? У него перед глазами проплыли злобные черные морды братьев Фан и заплаканное лицо Цзиньцзюй. Он сошел с песчаной насыпи, пошел на юг по улочке. В обычные дни такая длинная улочка мгновенно стала короткой – в несколько шагов одолел он ее, лелеял надежду, что улочка хоть чуть-чуть удлинится, хоть чуть-чуть вытянется.
Встал Гао Ма в воротах дома Цзиньцзюй, в душе еще сильнее пустота, несколько раз поднимал он руку и опускал несколько раз. В сумерках бешено орали попугаи Гао Чжилэна, точно подначивая его. Бегал по гумну все тот же жеребенок цвета красного финика, на шею ему повесили новенький колокольчик, «дзинь-дзинь-дон», тренькал он по округе, вдали заржала старая лошадь, и красный жеребенок стрелой полетел прочь, оставляя позади себя вереницу перезвонов.
Гао Ма сжал челюсти и, чувствуя, как закружилась голова, постучал в ворота семейства Фан.
Открыл ему Фан Исян[33], второй брат Цзиньцзюй, паренек нескладный и неуклюжий. Он злобно глянул на Гао Ма.
– Это ты? Зачем пришел?
Гао Ма улыбнулся.
– Да так, в гости зашел.
Обойдя Фан Исяна, он прошел во двор. Семейство Фан как раз собралось на ужин за столом во дворе, лампу не выставили, вокруг стола висела непроглядная темень, не разглядеть было, чем уставлен стол. Гао Ма вышел вперед и, сохраняя на сердце робость, поинтересовался:
– Четвертый дядюшка, четвертая тетушка, вы уже поужинали?
Четвертый дядюшка громко фыркнул, а четвертая тетушка не холодно, но и не тепло отозвалась:
– Только сели. Сам уже поел?
Гао Ма ответил, что поел. Тут же четвертая тетушка грубо распорядилась, чтобы Цзиньцзюй зажгла свет.
Четвертый дядюшка с еще большей неприязнью процедил:
– К чему свет прожигать! Носов, что ли, нет, чтобы отыскать съестное?
Цзиньцзюй прошла в дом, зажгла и принесла светильник под колпаком, поставила его в центр стола.
Гао Ма увидел выложенную на столе корзинку из ивовых прутьев, в корзинке лежала стопка лепешек, радом стояла миска с подливой. На столе беспорядочно навалена кучка побегов чеснока.
– Может, съешь чего-нибудь? – предложила четвертая тетушка.
– Наелся уже, – ответил Гао Ма. Он обратил внимание, как оцепенело сидела, опустив голову и не притрагиваясь к съестному, Цзиньцзюй. Фан Ицзюнь и Фан Исян, напротив, взяли по лепешке, смазали их подливой, положили сверху побеги, сложили трубочками, зажали в руках и принялись с хрустом и чавканьем жевать – только мускулы на лице ходуном ходят. Четвертый дядюшка Фан держал в зубах курительную трубку и, попыхивая ею, в оба глаза злобно косился на Гао Ма.
Четвертая тетушка же, глядя прямо на Цзиньцзюй, прикрикнула:
– А ты чего не ешь? Чего расселась? Рецепт пилюли бессмертия придумываешь, чтобы провидицей стать?
Цзиньцзюй ответила:
– Я не голодна.
– Все твои подлые задумки мне известны, и ничего у вас не выйдет, – заявил четвертый дядюшка.
Цзиньцзюй, посмотрев на Гао Ма, объявила:
– Я не хочу, я не пойду за Лю Шэнли.
– А тебя никто не спрашивал, полудурка! – прикрикнул четвертый дядюшка, стуча чашечкой трубки по столу.
– А за кого пойдешь? – спросила четвертая тетушка.
– За Гао Ма! – заявила Цзиньцзюй.
Тут Гао Ма поднялся и завел речь:
– Четвертый дядюшка, четвертая тетушка, в Законе «О браке» сказано…
Не успел он и начать, как услышал вопль четвертого дядюшки:
– Всыпьте от меня этому выродку! В дом пришел нас срамить!
Братья Фан побросали лепешки, выхватили табуретки из-под задниц, кинулись вперед и принялись без разбору и без зазрения совести лупить Гао Ма. Табуретки чавкали по плоти. Отбиваясь, Гао Ма крикнул:
– Не по закону бить человека! Не по закону!
– Какой здесь закон? Тебя убить мало, – отозвался Фан Ицзюнь.
Плача, Цзиньцзюй бросила:
– Гао Ма, беги скорее!
Гао Ма, отирая кровь со лба, проорал:
– Ну и бейте, доносить не буду, а чувства наши с Цзиньцзюй не растопчете.
Четвертая тетушка, перегнувшись через стол, ударила Цзиньцзюй скалкой по лбу.
– Бесстыжая, как ты матушку разгневала!
Четвертый дядюшка вопил во весь голос:
– Гао Ма, я отымел всех твоих предков! Забью ее до смерти, чтобы она тебе женой не стала.
Гао Ма стер кровь с брови и сказал:
– Четвертый дядюшка, меня бейте сколько хотите, я все снесу с радостью, но если вы на Цзиньцзюй руку поднимите, то я на вас заявлю куда надо.
Четвертый дядюшка взмахнул трубкой и стукнул ею по голове Цзиньцзюй. Та ойкнула и повалилась на землю.
– Иди куда хочешь со своими жалобами, Гао Ма! – заключил четвертый дядюшка.
Гао Ма хотел было броситься к Цзиньцзюй, помочь ей подняться, и тут Фан Исян повалил его табуреткой.
Когда Гао Ма пришел в себя, он обнаружил, что лежит на улице, посреди улочки. Что-то мохнатое застилало ему лицо, это была та самая лошадка цвета красного финика. Несколько звездочек жалостливо сияли между наслоений облаков. Все так же громко орали попугаи Гао Чжилэна. Гао Ма поднял руку и дотронулся до гладкой, как шелк или атлас, шеи жеребенка. Тот потерся мордой о тыльную сторону его руки, медный колокольчик на шее лошадки радостно зазвенел.
На следующий день после побоев Гао Ма отправился в волостное правительство, нашел местного помощника по гражданским вопросам Яна.
Захмелевший помощник восседал на изодранном диване и булькал чаем. Увидев вошедшего Гао Ма, он никак его не поприветствовал, а только вылупил на него отупело округленные глаза.
Гао Ма объявил:
– Помощник Ян, Фан Юньцюнь в нарушение брачного закона понуждает дочь выйти за Лю Шэнли, Цзиньцзюй повиноваться не хочет, так он ей за это трубкой лоб разбил.
Помощник по гражданским вопросам с трудом отставил чашку на квадратный столик подле дивана и холодно усмехнулся.
– Гао Ма, кем тебе Цзиньцзюй приходится?
Промычав некоторое время, Гао Ма наконец заявил:
– Невеста она мне.
– Насколько мне известно, Фан Цзиньцзюй – невеста Лю Шэнли, – заметил помощник Ян.
– Так это против ее воли, она того не хочет.
– Не тебе на это жаловаться! – парировал помощник по гражданским вопросам. – Пускай Фан Цзиньцзюй сама приходит – тогда я возьмусь за дело.
– Батя ее из дому не выпускает.
– Пшел вон отсюда. – Помощник по гражданским вопросам замахал руками, точно муху отгонял. – Нет у меня времени с тобой разговоры разговаривать.
Когда Гао Ма все-таки воспротивился, в кабинет молнией влетел сгорбленный мужчина средних лет с бледным лицом и синюшными губами, которые придавали ему вид человека, только начинающего оправляться после тяжелой болезни.
Гао Ма увернулся, увидел, как вошедший достал из черного портфеля и выложил на стол бутылку спиртного и банку рыбных консервов, спрашивая:
– Восьмой дядюшка, слышали, какая заварушка случилась у семьи Фан?
Помощник по гражданским вопросам не ответил на вопрос племянника, а подошел к Гао Ма, пальцем ткнул того в голову и, расплывшись в улыбке, поинтересовался:
– У тебя все с головой в порядке?
Рана Гао Ма тут же сжалась, заходясь болью, в голове все притупилось, в ушах все загудело, он сказал – он услышал, как по-бабски тонко и пронзительно прозвучал его голос:
– Упал я, голову разбил.
– Упал, потому что тебя били? – все так же улыбаясь, уточнил помощник по гражданским вопросам.
– Нет, – отозвался Гао Ма.
– Ну не щенки ли братья Фан! – Улыбка покинула лицо помощника, сменяясь гневным оскалом. Он огласил: – Если бы я был на их месте, то я бы отбил твои сучьи ноги, заставил тебя ползком домой возвращаться!
И помощник по гражданским вопросам что есть силы плюнул в Гао Ма. Гао Ма поднял руку и утерся, а помощник схватил его под руку, выпихнул за дверь и с громким стуком закрыл дверь. Размахивая руками, Гао Ма запрыгал по цементным ступеням, стараясь сохранить равновесие, – и все-таки не упал. Он оперся о стену, голова кружилась, небо и земля поменялись местами, только через какое-то время башка немного прошла. Гао Ма поднял взгляд на зеленую дверь, и в спутанных комком клейстера мыслях неспешно проступила трещина, он принялся эту щель расширять изо всей мочи, изо всей мочи… В ушах все жужжало, трещина сомкнулась, и все за пределами него будто лишилось тела при сохранении формы, теплая жидкость из-под черепа заскользила вниз, скользнула, собираясь в пазухах носа, скользнула, скользнула, он и силился ее удержать, да не смог, брызнула жидкость из носа, полилась в рот, наводняя его вялой сыростью, опустил Гао Ма голову, и закапала, падая на бледные цементные ступени, красная кровь.
Раздел четвертый
Гао Ма в полузабытьи лежал на кане, не понимая, сколько прошло времени, он уже не помнил в точности, как он из двора волостного правительства вернулся к себе; единственное, что удерживалось в его памяти, – то, как беззвучно капали на белые цементные ступени капли алой крови из носа… Кровь алым бисером падала на белые ступени, разбивалась о них, разлетаясь брызгами… Кроваво-красный жемчуг вишенками опускался на ступени, разбивался о них, разлетаясь брызгами… Тот самый чахлый мужичок средних лет за той зеленой дверью что-то ворчливо бормотал, а голос его казался таким далеким. Поначалу Гао Ма даже с некоторым удовлетворением наблюдал за тем, как красиво разбивались о ступени кровавые шарики, разлетаясь брызгами. Кровавый жемчуг сложился в единую нить, пыл со всего тела собрался воедино, бурным потоком устремляясь прочь из носа, пока цементные ступени не обернулись лужей. Сквозь сыровато-сладкий вкус крови кончик его языка прикоснулся к окоченевшим губам, и голова вновь пошла трещиной, жеребенок цвета красного финика своими ясными, как горный хрусталь, глазками смотрел на него из буйно расцветшей желтым рассады подсолнухов во дворе волостного правительства. Гао Ма испугался, нетвердой походкой направился туда. Подсолнухи развернули свои соцветия, тоскливо вглядываясь в него. Теплая тоска. Такое яркое солнце. Взявшись за твердо стоявший разросшийся грубый стебель подсолнуха, Гао Ма почувствовал, как заколыхалась над ним тяжелая головка подсолнуха. Когда он опустил голову, чтобы рассмотреть подсолнух, солнечный свет острыми иглами впился ему в глаза. Он нарвал листьев с подсолнуха, смял их в два кома и заткнул ими ноздри. Горячая кровь скапливалась в пазухах, голову распирало, вялый соленый вкус разлился по всему рту, и он понял, что кровь потекла в глотку. Вот как связаны те семь отверстий, которыми мы воспринимаем мир[34].
Очень хотелось кулаками раздолбать зеленую дверцу, но у него не было сил. Уже потом Гао Ма догадался: более пятидесяти человек во дворе волостного правительства – чиновничьи, работающие по-черному, ответственные за водопользование, ответственные за дела женщин, ответственные за противозачаточные средства, ответственные за сбор налогов, ответственные за сообщение и связь, пьющие алкоголь, жрущие мясо, хлебающие чай, сосущие табак – более пятидесяти человек благодушно наблюдали за тем, как он, шатаясь из стороны в сторону и уподобившись травинке, уподобившись побитому псу, покидал двор волостного правительства. Он оперся о цементные столбы ворот, чтобы отдышаться, измазал окровавленной рукой деревянную вывеску с красными словами по белому фону. И, только когда он утирал кровь, стоявший стражем на воротах юноша в цветной рубашке ударил по спине. До него смутно донеслись бранные слова Цветной рубашки:
– Сволочь! Чего ты тут своей псиной кровью все пачкаешь? Гадина! Не место здесь псиной крови!
Гао Ма отступил на шаг, поглядел на вереницу слов поверх длинной деревянной дощечки, и в сердце разгорелось пламя гнева, он прекрасно понимал, что негоже было кровью изгваздать деревянную вывеску, но в душе все пуще полыхал огонь. Он набрал полный рот кровавой слюны и плюнул ею в Цветного. Тот был здоров телом и проворен в движениях, видимо, прошедший закалку в бою, – парень легонько отпрыгнул в сторону и увернулся от плевка.
Цветная рубашка стал надвигаться на него.
Гао Ма снова набрал полный рот слюны и нацелился уже в худое лицо Цветной рубашки.
Властный голос раздался из двора волостного правительства:
– Ли Те, что делаешь?
Он заметил, как покладисто опустил руки Цветная рубашка.
Слюну с кровью Гао Ма сплюнул на землю и, не обращая более внимания на Цветного, двинулся вперед. Ведшая в уездный центр асфальтовая дорога заливала все в его поле зрения голубым светом, блуждающими огоньками светились глаза старика, на обочине торговавшего арбузами.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Как и топонимы, большинство китайских имен, особенно в сельской местности, говорящие и имеют конкретные смыслы. Имя нашего поэта-певца-сказителя можно расшифровать как «Чжан, которому затыкают рот». – Здесь и далее примечания переводчика.
2
Буквально – «Баран» или даже «Козел». Скрываются ли за этим отрицательные коннотации – открытый вопрос к уважаемым читателям. —
3
Буквально – «Золотой рог».
4
Буквально – «Абрикосовый цвет».
5
Традиционная кирпичная или глиняная отапливаемая лежанка в крестьянских домах на севере Китая. Спальные места на печах в русских домах – близкий аналог кана.
6
Традиционный смычковый инструмент, обычно с двумя струнами. Нередко условно обозначается как «китайская скрипка».
