Митсуне В бездымном пламени

«Формулировка!»

И отметила это дело глотком кофе.

Вот моё спасение! Чем более размытая и краткая формулировка, тем больше я могу сделать себе на благо.

Если хозяин — тварь, то исполнить можно так, что сам не обрадуется тому, что загадал.

Если человек не плохой (встречается редко, занесен в красную книгу) — то можно и не крутить.

Животный страх чуть осел в животе, и готовиться к первому выходу стало не так страшно. И, наверное, зря, потому что меня все же больше шокировала не вероятность чьей-то смерти, а вопросы выхода из ситуации.

Быть может, я была действительно идеальной кандидатурой на роль джиннии…

***

Замотавшись в ткань по самые брови, я через тонкую вуаль защитной сетки смотрела на бушующую песчаную бурю.

Как это иронично, что перво-наперво меня выкинуло на древнем востоке. Ни машин, ни самолетов, ни нормальных туалетов. Зато уровень религиозности зашкаливает.

Я прогулялась первые дни открытия лампы по планете, нашла ее почти ничем не отличающееся от своей. Наколдовала пару монет, за которые прикупила вкусностей, даже не испытывая угрызений совести, что созданные из моей магии монеты исчезнут через четыре дня. В конце концов, я не коллекцию антиквариата приобрела, а булочку в довольно большой лавке.

Древние династии, верующие люди. Ради интереса заглянула в Европу, потолкалась при дворе Карла Великого и, наконец, примерно определилась с временем. Это где-то 800-ый год после нашей эры, после развала Римской империи. Если это вообще мой мир. Но Карл Великий, был не сильно-то и Великим, если не считать его нос.

Пиететом я не прониклась.

Ну, будем честны, после того как почти бесплатно пользуешь нейросетями и прочими радостями ИИ, мозг отказывается восхищаться колесницей и запряженными в нее измученными конями с пеной изо рта.

В моих перемещениях не было конкретики, положившись на волю авось, просто перемещалась по странам и городам, не единожды напугав парочку жителей, своим жутким видом.

Они рыдали даже…дикие создания.

В итоге, я более менее научилась становиться условно видимой, это когда ты есть, но тебя практически не видят, ведь людской разум просто дорисовывает тебе нужные атрибуты обычного гражданина.

Единственное, что я постаралась доработать до автоматизма, это — после перемещения менять цвет кожи на человеческий.

Так, стоило моему условно-физическому телу сформироваться из дыма, как я моментальной перекрашивала себе кожу и волосы под цвет, увиденный в окружающем пространстве. Потом уже одежда и вываливалась в видимый спектр.

И что уж обманывать себя, первый выход из лампы даже успокоил. Стресс от неясного и туманного будущего отступил и дышать стало в разы легче. Люди как люди, не больше и не меньше.

В последний день перед дезактивации лампы, я насмотрелась на понравившуюся мне растительность, поспрашивала об условиях их роста и, обратившись дымом, налеталась так, что меня почти тошнило.

И вот сейчас, бездумно глядя на закручивающийся песчаный смерч вокруг меня, боролась с желанием закурить.

Свобода. Моя главная предательница и цель. Ты так сильно ранила меня своей несбыточностью, что даже помышлять о тебе в текущем своем состоянии я не в праве. Однако, так хотелось, но…

У джина есть три выхода.

Первый, если хозяин загадает из жалости или глупости свободу духу, то сам займет его место, а я получу физическое тело, все непрожитые жизни этого человека и буду жить в его мире.

Второй, разрушить вместилище. Если кто-то извне сломает лампу, то джинн развоплощается и душа его уходит на перерождение свежевылепленным куском глины, а сила уходит искать нового несчастно. Из минусов, разрушивший лампу платит жизнью, а джинн теряет память… что естественно. Странно это будет, если новорожденный спросит у матери, какой сейчас год и в каком он мире?

Третий, «избыть наказание». Что это? Как это сделать? Это должно произойти внутри меня или вылиться в событие? Сплошные вопросы и самая ненадежная информация из всех…

А на двух первых путях лишние жертвы…лишние. Про то, что сам джинн может или не может уничтожить свое вместилище не было ни слова.

И вот сейчас, ощущая рвущие на части порывы злого горячего ветра, я смотрела на «лампу» у своих ног и понимала почему.

Моя лампа оказалась никакой ни лампой, а кольцом Лидии Викторовны. Тем самым, на что у меня действительно не поднимется рука.

Она умерла. Я умерла и переродилась. Но самолично разрушить память о единственном любимом человеке?

Для этого я еще слишком человек. Надолго ли?

***

Племя зенетов. 800-ые годы после нашей эры. Идир аз-Зенати аль-Маграви ( живой, с языка берберов; аз-Зенати — принадлежит к племени Зенетов; род Маграви)

Отдыхать после первой прогулки пришлось недолго.

Уже через пару дней ощутила странную вибрацию, словно меня за кишки тянут наизнанку.

Телом мое в пижамном костюме из шорт и футболки мигом истаяло и облаком пепла было выволоченно наружу.

Солнце ударило беспощадно по темному оттенку кожи, почти обжигая.

Мощь браслетов браслетов тянула многотонной гирей и слова вырвались изо рта быстрее, чем мозг их осознал.

— Джинния приветствует Вас, Хозяин. Слушаю и повинуюсь.

Сощурив глаза от яркого света, разглядела перед собой старичка продубленного и просушенного настолько, что он казался едва ли не сожженой спичкой.

Седые волосы, закрученный на голове платок и видавшая виды одежда, выцветшая от времени, но аккуратно заштопанная. Он опирался на палку и почти испуганно сжимал в тонких темных пальцах мое кольцо.

— Ты Шайтан? — хрипло спросил мужчина. — Ты пришла забрать мою жизнь?

Почему-то, первым, что я ощутила — был стыд.

Несмотря на то, что в положении раба тут я, багаж знаний висел за моими плечами куда внушительнее, чем за всю жизнь вот этого человека…

Безумно стыдно.

За себя, за свои возможности, за страх пожилого мужчины.

Распрямила руки и провела над головой, убирая патлы в высокий пучок и наколдовывая себе платок. Под расширенными от ужаса карими глазами дедушки, стала смуглой, а не серой и накинула сверху местный балахон, тут же ощутив облегчение. Хотя бы психологическое.

— Простите, что напугала. Я — не смерть. Я — джинн, существо, выполняющее желания. У вас их четыре. Нельзя желать увеличения их числа. Я не могу убить кого-то, заставить вас полюбить или воскрешать мертвецов. В остальном, все в ваших руках.

Тонкие пальцы неожиданно сильно сжались на перстне, отчего даже я ощутила давление, словно это меня раздавливает невидимая ладонь.

Мужчина пугливо прижал к тощей груди только что осознанную драгоценность и развернулся в сторону дома, автоматически вынуждая за собой следовать.

Я, покорно идя следом, принялась молча разглядывать скудный пейзаж. Вокруг поселение: мазанки-дома из соломы и подсохшей корки глины; скудные посадки; крик и гомон вдалеке; верблюды и ослики, судя по запахам, где-то вне пределов видимости и в руках у дедули не клюка, как сперва показалоь, а мотыга.

Потрясенно вытаращившись, опустила глаза на сухую, потрескавшуюся почву.

Он ЭТО мотыжил?!

Да тут практически прессованный камень! Нужны или бур, или динамит, что разбить подобное. Издевательство над старостью и самим словом «земледелие».

Мы подошли к маленькому дому, больше похожему на поделку четырехлетки из картона и пластилина в детском саду. Этакий кирпичик, с неровной поверхностью стены снаружи, клетушкой окошком и соломенной крышей, для прочности замазанной тем-же, чем они тут штукатурят. Двери нет, на кривом проеме плотная шторка и тамбур такой узкий и кривой, что сразу понятно, он не для гостей, а чтобы не впустить зной в дом.

Пыльный полог шлепнулся за спиной вызывая кашель, зато жар солнца перестал давить на плечи и психику. Я семенила вслед за хозяином, с трудом скрывая удивление и любопытство вперемешку с жалостью.

Изнеженный разум, взращенный в двадцать первом веке просто не мог сопоставить увиденное, с тем, что здесь действительно можно жить. Очень захотелось в лампу, чтобы наколдовать себе ванну и сидеть в нее до тех пор, пока не вырастут жабры.

— Садись, — услышала я, и тело автоматически приземлилось в сидячем положении прямо на полосатый, явно ручной работы ковер, на который показывал пальцем дедушка.

Не сумела проконтролировать лицо, выдавшее неприятное изумление.

Вот оно как, и без «приказываю» справились. Как собаке.

Игнорируя мои внутривенные переживания, дедуля, удостоверившись, что я села, кивнул и отвернулся к стене с выемками, видимо, служившими то ли шкафом, то ли кухней.

Я сцепила руки в замок на уровне живота, подобрала и подоткнула под себя подол местного одеяния и, в целом поворочавшись, села удобнее. Но напряженнее. Осознавал он или нет, но после такой демонстрации власти я растеряла какие-то сказочные ожидания и поняла, что рабство теперь не просто слово на стене лампы, а моя новая реальность.

Наконец, испытывая мое терпение на прочность, хозяин, неся в руках плошку и кувшин, сел напротив на такое же припыленное полотно и поставил посуду между нами.

В глубокой керамической тарелке лежала горсть фиников, а в кувшине плескалось что-то белое, с капельками крупного желтого жира.

— Ешь, — кивнул старичок, вылавливая из чашки финик.

Я, с трудом поборов мгновенное желание сожрать все, вызванное приказом, схватила себя за руку и сжала губы.

— Мне не нужна еда, не заставляйте, пожалуйста.

Он похлопал ресницами, посмотрел на мои гладкие смуглые руки и понятливо кивнул.

— Ешь, если хочешь.

Жуткий противоестественный голод резко пропал, и я с трудом выдохнула.

— Идир, — сказал он, когда прожевал кусочек сухофрукта и ткнул себя пальцем в грудь.

— А я — С…

Замолчала резко и задумалась.

У меня больше нет этого имени. Вернее, оно есть, но почему-то не хочется его даже произносить. Как-будто, это слишком личное и даже постыдное. Да и слышать его от тех, кто будет властен над моей волей…так и возненавидеть себя можно еще больше, чем есть.

Джин. Джинния. Джинирия.

Вот пусть так и зовут.

Инирия. Чем не имя?

— Инирия, — после паузы проговорила я, смакуя непривычный набор звуков и примеряя его к себе.

Идир кивнул и, дотав непонятно откуда чашку без ручек, плеснул в нее из кувшина.

— Молоко верблюда. Если не съесть или не выпить что-то, обидишь хозяина дома. Традиции нужно соблюдать. Так ты подтвердишь, что пришла без злого умысла и с тобой можно говорить.

Приняла чашку из его сухих темных ладоней и, чуть сдвинув мешающийся платок, пригубила.

Сладко. Жирно. Немного противно. Какой ужас, будь я человеком, наверное, побежала бы пить лекарства.

Под внимательным взглядом карих глаз, пришлось допить и поставить чашку, демонстрируя, что все пусто.

Мне щербато улыбнулись. Дедушка расслабился и, доев свой финик, убрал «со стола».

Я же упрямо боролась с тошнотой и не вынеся, наколдовала стакан воды, залив его в себя махом. Стало чуть лучше, но, видимо, холодная вода заставила жир внутри выпасть в осадок.

Но, вместо явного желания вырваться, меня на мгновение распылило до состояния джина и собрало обратно, демонстрируя вновь исконный облик и горсть пепла под ногами.

Я шокировано «оделась», «перекрасилась» обратно и попыталась понять произошедшее.

С теми булками такого не было…Хотя, после них я почти сразу перенеслась. Помяла пальцем напряженную точку между бровей и нахмурилась. Похоже, все что мной съедено или выпито из реального, с перемещением просто отделяется лишним мусором, не всасываясь и не встраиваясь в работу организма.

Пожелала, чтобы пепел испарился и махнула в его сторону рукой.

Ужас.

Перевод продукта. А еще стыдно как-то. Получается, я почти в туалет сходила посреди комнаты, в смысле духовской физиологии…мдам-с.

Процесс изучения прервал тихий кашляющий смех.

Я совсем смутилась. Ибо так привыкла к ламповому одиночеству, что совсем забыла о присутствии рядом хозяина .

Хозяин смеялся. Покашливал, хрипел и смеялся. Но, ничуть не обидно.

— Лицо у тебя, как у новорожденного верблюда, который только что на ноги впервые встал. Ты, наверное, очень молодой джинн.

— Практически такой же новорожденный, как ваш воображаемый верблюд, — заключила я несмело улыбнулась, глядя, как его морщинистое лицо, от улыбок и вовсе стало похоже на печеное яблоко.

И на душе стало полегче.

В какой-то степени, моя работа раньше давала возможность разбираться в людях. Я, конечно, не профессионал физиогномики, но у этого очень старенького дедушки нет «злых» изменений лица. Он не поджимает губы, не отращивает подбрюдок.

Зато «веселых лучиков» в этой человеческой энциклопедии хоть отбавляй, что немного шокирует. Ведь, оглядываясь на его быт и работу, сложно поверить, будто бы у этого человека много поводов для радости.

Дед улегся на ковер у стены, все еще подхихикивая над глупой девицей и аккуратно извлек из кармана мое кольцо.

Честно, я невольно вздрогнула, когда он, подслеповато щурясь, начал его разглядывать очень близко поднеся к глазам.

Вновь сжавшись в тревожную кнопку, не могла отделаться от ощущения, что он не лиловый камень разглядывает в золотой оправе, а мои внутренности через кожу.

— Тебе неприятно, когда я его трогаю? — проницательно заметил Идир.

— Мне, даже смотреть на него тяжело, — призналась, не в силах отвернуться. — Слишком дорогая мне вещь и очень больно делает.

— Она до того, как ты такая стала, принадлежало кому-то важному?

Вскинулась невольно и медленно кивнула.

Вот тебе и человек из древности. Ох, и липовый я юрист. Сама же себе запрещала недооценивать людей, а стоило оценить уровень текущей цивилизации, как тут же окрестила здешних идиотами.

Давай, создатель, тыкай меня дальше в кучу действительности.

— Моей маме, не по крови, — опустив голову ниже и покорно принимая реальность, ответила честно.

— Инирия, ты можешь рассказать, как стала духом? Не зови меня Хозяином, называй Амгар Идир, это будет звучать, так, как если бы я был старше тебя по роду и возрасту, и ты выражала положенное почтение. Не хочу, чтобы другие, если увидят, считали тебя рабой. Я вижу — по душе ты свободная. Если получается, не разрешай себя гнуть и ломать.

Кивнула и почему-то едва не расплакалась.

Рабой? Теперь я навсегда раба, но пока еще этого не почувствовала, но, всей кожей ощущаю, что Идир будет очень редким случаем ЧЕЛОВЕКА.

— Амгар Идир, прикажите мне это, пожалуйста.

— Несчастный верблюжонок, — покачал он головой и с неудовольствием покачал головой. — Инирия, я приказываю тебе не разрешать унижать себя и всегда искать в себе силы бороться… ну-ка.

Я словно оглохла после сказанного. Каждое слово приказа превращалось в тонкую проволочную сеть и сковывало меня по рукам и ногам, а потом и вовсе впиталось под кожу и впаялось в холодное недвижимое сердце, заставив его сделать маленький и тихий удар.

Пока я дышала ртом от накативших незнакомых ощущений, Амгар удалился в дальнюю комнату и зашуршал там, чтобы вернуться и надеть мне на шею поверх платка и балахона плотную, похожую на бронзовую, цепочку с крупным овальным кулоном, довольно тяжелым, состоящим из двух половинок и защелки. Что-то подобное я видела, только куда меньшего размера. В наше время туда фотографии вставляли, а раньше, вроде, локоны.

Помучавшись с замочком, с интересом услышала щелчок и в мою ладонь упала…фасолинка.

Удивленно осмотрела его сухую глянцевую поверхность и перевела вопросительный взгляд на Идира.

— Вещь моего рода, передается от отца к сыну или от матери дочери. Абау — фасолина. Она выживает в самые непростые времена. Может годами или десятилетиями спать, не портиться, а потом попасть в правильные добрые почвы и снова начать жить. Ты не Инирия, ты — Абау. Тебя оторвали от рода и высушили. Ты будешь переходить в руки разных людей и спать, может, от злобы людей станешь еще суше. Но потом, наше великий и милосердный отец даст тебе добрую почву, и ты проснешься.

Он сжал кольцо и посмотрел строго на меня, обдав странным и ярким запахом сухой, почти укрепленной пламенем глины и четко проговорил.

— Джинния, мое первое желание. Я хочу, чтобы ты всегда носила это сокровище моего рода и с неугасаемой верой в душе, ждала того дня, когда сможешь, как эта фасолина, начать жить по настоящему.

Я задрожала. Все навеянное одеяние рассыпалась искрами силы, создавая локальный вихрь вокруг моего тела. Кольцо в руках Идира засветилось, играя всеми оттенками розового, красного, фиолетового и синего, чтобы всем этим собранным лучом ударить мне в грудь.

Кулон в судорожно сжатых пальцах захлопнулся, цепочка его накалилась, оплавилась, превращаясь в монолитную тонкую цепь под цвет моих браслетов и подаренная вещь опустилась на грудь, полностью мимикрируя под остальные украшения.

Я дикими глазами смотрела на человека, загадавшее такое нелепое, даже глупое желание из их итак ограниченного количества.

Зачем?!

— Зачем? — выдохнула я. — У вас же их только четыре! Это же… это же глупо!

Восхищенно вздохнув, после просмотра волшебного представления, Идир пожевал губами и лег на свой топчан, пряча мое кольцо в складках своего одеяния.

— Делай добро и бросай его в воду. Отец наш подарил мне желания и тебя, я подарил тебе желание и отблагодарил Его. Глупая Абау. Давай ложиться спать. Ночи холодные, наколдуй себе теплое. Завтра так много работы, а я так стар и устал. Ты молодая, если тебе нет нужды спать, делай что хочешь. Можешь гулять по пескам или найти оазис и наслаждаться его свежетсью. Идиру нужно отдыхать.

— Да, Амгар Идир. Добрых снов.

Моргнула я, совершенно не понимая мотивов этого странного мужчины и тихо растворившись, покинула его дом.

***

А тот запах мне не привиделся, и весь опыт той, уже далекой и призрачной человеческой жизни оказался бесполезным.

Человек был создан из глины и ею же пах до скончания своей жизни. Но и глина бывает разной. В ней есть примеси, ее добывают в разных местах, и сама она с возрастом меняется.

Самыми мерзкими и тошнотворными были те, чье тело источало смрад болотной жижи. Той самой сырой и склизской глины, что ковшом, вместе с водорослями и торфом зачерпнули с самого дня. В таких трясинах еще обычно прекрасно прячутся трупы.

А лучшим из возможных ароматов был и навсегда останется запах Амгара Идира. Там, где уже не глина, а обожженная солнцем и огнем души, почти керамика, практически чистый костяной фарфор.

Глупая джинния гуляла по пескам всю ночь, ныряла в оазисы и хмельная от первого желания, пила яркий звездный свет, тыкала палками в змей и создавала воздушные вихри, перегоняющие шарики сухой травы из одного угла каньона в другой.

Утром пожилой аз-Зенати приказал претерпеть изменил внешности и видеться окружающим дочерью их племени и представил односельчанам внучкой, везде таская за собой.

Абау учили местным традициям, не разрешали помогать вскапывать огород, обучали стрельбе из лука, заплетанию правильных кос, рассказывали вечерами сказки и их версии устройства вселенной.

Мы танцевали с молодежью у костров, прыгали через алые всполохи пламени. Меня настойчиво и непринужденно заставляли любить мир. Слушать его и улыбаться во все белые ровные зубы.

Это были самые замечательные полгода, которые я помню и перебираю в пальцах как гладкие янтарные бусины. Время честности, любви и безопасности.

Дедушка Идир загадал все положенные желания.

Он дотошно выспрашивал, может ли он чем-то помочь, как-то освободить меня или что-то еще.

Увы, разрушать мою личность он отказался, и кольцо осталось целым. Самому ему слишком мало оставалось лет жизни, чтобы вручать их мне, как издевку.

Я желаю, чтобы все эти земли получали вдоволь влаги земной и небесной, давая хорошие урожаи исправно, до скончания веков.

Я исполнила ровно столько, сколько он пожелал, не меняя ни единого смысла. Дрожь тела и феерия света выпала первым за несколько лет дождем, от которого восторженно визжали дети, мгновенно завалявшиеся в грязи по самые брови.

Плакали старики, уставшие, высохшие, готовые отдать жизни, лишь бы не съесть лишнего куска и позволить детям жить дальше.

Их слез я старательно не видела, потому что дождь и грязь залепили глаза и нос. А мелкие обыгрывали меня в грязевые снежки с разгромным счетом.

Я желаю, чтобы в каждом селении этой пустыни открылось хотя бы по одному источнику пресной воды, которые никогда не иссохнуть, не засолятся и не испортятся каким-либо другим способом.

Мы пили воду руками, черпали ее, прикладывая к лицу, терли глаза, зубы сводило от холода, но не было людей счастливее в этом мире.

Я помогала с правильным загадыванием. Писала, подбирала слова, зачитывала и предлагала. А Идир жмурил глаза и пожимал плечами. Он верил мне, моей честности и искренности.

Он делал добро и кидал его в воду.

В меня.

И предать это доверие, все равно что умереть заново.

Я желаю, чтобы каждый из моих потомков получал ровно столько, сколько заслуживает.

Последнее желание.

Безумное, как и все, что делал этот пахнущий зноем старик, так далеко от глины и так близко к первородному пламени.

— Почему так? Разве не лучше пожелать удачи? Или здоровья? Или богатства?

Мы сидели на остывающем вечернем песке и курили. Он трубку, я такую же, но из магии.

Сладковатый табак извивался причудливыми лентами и таял в свете горящего оранжевым закатом. И тем обиднее было получить именно в этот прекрасный день, когда пустыня начинала дышать после обильных дождей, последнее желание.

Словно прогнали.

Словно выкинули прочь, как ненужного котенка.

Я смотрела c осуждением и плохо скрытой обидой.

— Удача делает людей слабыми и ленивыми. Если мои дети будут трудится, то и получат все, что пожелают. Если наполнятся злобой, жестокостью и ложью, то и не добьются ничего, и власти не добьются, а значит и зла другим не причинят.

Он перевернул трубку и вытряхнул содержимое, постукивая ей о камушек, а потом поднял на меня слезящиеся глаза и с трудом вздохнул.

— Боль, моя маленькая Абау стала такой большой, что терпеть ее больше не получается. Я умру в ближайшее время, а значит тебе пора лететь дальше и искать свою лучшую землю для прорастания. Никогда не теряй надежду, как бы ни была темна ночь.

Кольцо в его кармане светилось. Реальность расслаивалась полуденным миражом, а человек с помутневшими глазами, свесил голову на грудь и ушел.

Ушел. Не пожелав себе продления жизни, не пожелав себе здоровья или хотя бы последних дней жизни без боли.

Ушел. Оставив меня внутри лампы задыхающиеся от муки потери самого достойного и прекрасного человека, во всех моих жизнях.

***

Думается, что для джина первый хозяин, запоминается также ярко, как первый мужчина для женщины или же первая женщина для мужчины.

Но это ложь. Амгара Идира я бы запомнила, в какой бы момент ни попала к нему..

И тем сильнее видна тьма, чем сильнее горит свет.

Идир был абсолютом, которого я искала в каждом последующем хозяине и никак не находила.

Череда быстрых, скороспелах желаний протекала широкой рекой тем обильнее, чем проще и понятнее был человек.

Они хотели денег, жизни, развлечений и власти ровно столько, сколько в своем черепе могли вообразить масштаб.

Этих лиц я даже не запоминала.

Просто эпизоды.

Просто элементы пейзажа, смазанные за окном скоростного поезда.

Просто облако глиняной взвеси, залетевшее в открытую для проветривания форточку.

Тяжелее всего давались психопаты. Искаженные детством, болью, наследственностью, жестокостью других…чаще всего мужчины.