Полная версия:
Мишель Верса Шесть нот
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Отчего вы полагаете, что мне несносно живется при дворе? – не унималась она, едва выговаривая слова от усталости, не имея крепости волочить за собой посох как весьма удобное средство передвижения.
– Похоже, я неверно истолковал ваши откровения, сударыня, – Джейс без объяснений лишил ее посоха, закинул его за спину, зацепив за сопутствующее снаряжение, извинился за вольность и подхватил ее на руки, вместе с врученным ценным компасом. Сил противиться у нее не было, что ощущалось по сопротивлению перенапрягшихся мышц.
– Вы не снесете меня далеко, устанете, – пробовала образумить она его, трепеща в ярко-розовом смущении.
– Вот и поглядим, насколько меня хватит, – учтиво отвечал Джейс и под впечатлением румянца принялся морочить огненную девичью голову. Предложил ей россказни о наводящем слезоточивое сожаление, тяжком бытии некой дочери придворного конюшего, сановника весьма интеллигентного, но не могущего оградить несчастных своих отпрысков от вынужденной уборки после визитов сватов, повадившихся по душу слишком разборчивой королевны.
– То, о чем я сказал, к вам определенно не относится, – предупредил рассказчик. – Но поверьте опыту, некоторые замужества действительно избавляют иных особ от текущих придворных обязанностей. Так случается иногда.
– Избавляют от придворных обязанностей, навязывая фамильные? – легко фыркнула она. – Веселую же долю вы столь витиевато обрисовали!
– Не скажите, сударыня. А если это будет, скажем, состоятельный маркиз?
Флера покосилась на него, набрала воздуха, чтобы ответить – да так, чтобы впредь неповадно было сказывать дорожные глупости, но передумала; и по тому, как трогательно и стихийно это было исполнено, не имелось сомнений, что вопрос причислен если не к разряду оскорбительных, то по крайней мере… нет, все же оскорбительных. Юный профиль с несогласным возмущением взвился:
– Состояние, богатство – не повод попирать установленные внутренней моралью принципы!
– Приятно слышать. А если это будет симпатичный состоятельный маркиз? Допустим, отчасти подобный мне?
Ему повезло: на сей раз Флера, поворотив головку с огненными выбившимися из косы локонами, глянула в глаза его прямо, хоть и уничижительно, с убедительным оттенком снисхождения:
– Допустим, сэр рыцарь, за такого симпатичного, как вы, тем более маркиза, я бы не пошла… не рискнула, знаете ли…
– В самом деле? – восхитился Джейс недетской смелости. – И отчего же этакое немилосердие?
– Оттого, что у симпатичного маркиза веером на шее красавицы повисли или же повесились от безответного чувства – там нет места.
Она с удовольствием приметила, как теперь Джейс заполняет воздухом внутренние свои вместилища, раскаленные от справедливого обличения. Носильщик даже исподтишка скосил взор на собственную грудь, как бы проверяя: нет ли там болтавшихся в экстазе красавиц, кроме той несогласной, которую довелось поднести по пути. Их там не значилось, как и в осиротевшей внезапно голове. Впрочем, одно имя все-таки трепетало, ласковое и прелестное как огненно-алый сон…
Он улыбнулся вместо ответа.
– Рыцарь, лейтенант… теперь еще и маркиз, – услышал он дотошный голосок, звучавший возле самого сердца, где не осталось больше вящих красавиц, потому как не числилось никогда.
– Что в этих наименованиях смущает вас, сударыня? Позвольте ответствовать в тон, со всею приязнью: метание холодного оружия, племенные рысаки (кобылиц временно оставим в покое), топоры на вооружении, весьма редкий жемчуг, безмерно развитая речь, не говоря уже…
– Странная наблюдательность для рыцарствующего лейтенанта!
– Блестящий, беспримерный набор навыков для урожденной в династии главного конюшего!
– Вы несносны, сударь, и исправно заговариваете меня, отвлекая от основного, – она взбрыкнула в его руках, совсем как главная жемчужина в коллекции конюшего – преодолевая его сопротивление, соскочила на чуть обозначившуюся тропку. Мигом позабыла прения, посмотрела в глаза.
– Постойте, – тонкие пальцы ухватили его за рукав, уха коснулось теплое взволнованное дыхание: – Ведь это произошло в сем самом месте, – она потащила его сквозь осточертевшие уже кусты, вглубь от тропы. Джейс ничегошеньки не понимал, время на хронометре неумолимо подгоняло, но проводница его, как зачарованная, забывши усталость и походную немощь, рвалась куда-то в мрачневшие с каждым дюймом дебри. Он готов был мягко воспротивиться, в интересах ее здравия, но она взяла его за руку, взглянула настолько умоляюще, что он беззвучно повиновался. Следовал за ней в откровенную чащу и смеркавшуюся над головой тьму, прикидывая, можно ли нагнать рабочий временной график, если придется слишком дерзко его нарушить. Направление следования он запоминал даже в «выключенном» режиме.
Девушка остановилась, прислушалась, как лесная птичка, обернулась, и, отвечая негласной просьбе, он пригнулся.
– Здесь я потеряла его, – едва слышно поведала она, доверчиво цепляясь за его плечо, обдав искушенный лейтенантский слух прелестями чистого и непорочного девичьего шепота. – Рехор, мой славный конь – здесь он пропал. Видите?
Джейс взглянул, заметил зацепившийся за шероховатую кору светлеющий клок – выхваченная прядь, явно происходившая из конской гривы. Он совершенно искренне изобразил самое живое сочувствие, но пробираться дальше представлялось, по меньшей мере, неразумным. Особенно для спутницы.
– Не стоит туда идти, – шепнул он в ответ, удерживая ее. – Лес не внушает доверия. Поверьте, я бывалый следопыт.
– А если он… – она вдруг осеклась и побледнела, что с неудовольствием отмечено было даже в неверной полутьме, пальчиком указала в глубину чащи, вцепилась в него, не сводя наполненных ужасом глаз от странного видения. Джейс присмотрелся наметанным глазом.
Что-то неведомое, плотно-мрачное, безобразно черное металось по пространной поляне. Окрестности словно бы нарочно обустроены подальше от проселочных дорог, для некоего сокрытого от посторонних действа – сомнительной тональности и законности, исходя из местоположения, до странности лишенного жизненного света, будто искусственного обрамления.
Тень грубо и криво, мерзостно меняла очертания и размеры и, слегка приподнявши свою основу и переместившись, обнажила невысокую, лежавшую навзничь тушку – безжизненно поникший холм.
– Рехор! – дернулась Флера, горестно всплеснув руками. – Пустите!
Джейс сгреб ее в охапку, приметил недоброе волнение на поляне, развернулся и, крепко прижимая к себе тихо плачущую всадницу, ринулся назад. Спиной почувствовал нехорошее, оглянулся – тень неразличима среди обступивших дерев с корявыми, уродскими, угрожающе ожившими формами, и среди них проглянули зыбкие, не внушавшие доверия зеленоватые огни. Как блуждающие гнилушки на болоте. Неприятнее всего то, что они отчетливо приближались, неся с собой шорохи и доселе неведомые тягостные ощущения.
Тут и там, и чуть не под ногами хлопками раскрывались невзрачные, отвратительные, хищно поблескивавшие мертвенно-белесые цветы, от взметнувшейся россыпи тычинок заструился приторно тошнотный, безумно сладкий аромат. Флера вцепилась Джейсу в грудь побелевшими пальцами, почти обмерла от страха, застыла, не дыша, подбирая ноги.
Он быстро глянул на нее, на зловонную флору, распространявшую дурман, на огни, от которых не успеет убежать, даже если они ветром пустятся вдвоем, рука в руке.
Со стороны дьявольской арены зловеще, ужасающе дохнуло, кроны качнулись, засвистело неземной, а скорее – подземной жутью, так что он попятился с драгоценною ношей на руках. Сделал то, что пришло ему в голову как спасительное откровение, выручавшее всегда в качестве поддержки: моментально выхватил из-за спины посох с сияющей дланью и всадил перед собой, проводя некую пространственную либо плоскостную границу.
Трость вошла в странно ожесточенную, окаменелую землю как в рыхлый, податливый, подгнивший снег. Пятипалая отметина на ней неестественно засияла, распуская теплые дневные лучи во все концы. Отчего-то он был несбиваемо уверен, что дальше сего оберега нечистая сила – или что там в хмуром припадке беснуется на свободе – прорваться не сможет. Ближайшая к ним белладонна захлебнулась, принялась сворачиваться назад, истекая ядом.
С каждым шагом выбираться к увядающему, но спасительно живому солнечному свету становилось не только легче, но и приятнее. Он вовсе не чувствовал ноши, будто пробирался один, и никаких дополнительных перегрузок не воспринимал, стремился избавить ее от ужаса как можно быстрее и унести затем как можно дальше, хотя бы добираться пришлось пешим ходом до самих Светлых Королевств, пересекая тонну созвездий.
Выбравшись на заветную тропку, где было пока что относительно безопасно и по ласковому солнечно, споро вернулся к маршруту, замечая краем глаза скользнувшего меж сосен белокрыла. Будто бы отдавшего ему честь – привидится же такое, или это белобрысые цветы так начудили в голове. Грифон с человечьим взором, как и можно предположить, следовал за щедро ронявшей голубовато-оранжевые, неразлагаемые в сумраке бисерные капли птицей-стратим. Почему бы и нет…
Глава 8. Страсти земные и небесные
В покоях Тер-Реона – пора предобеденного затишья. Церемония в малой королевской трапезной состоится ровно в два боя пополудни, а пока что в стенах, принявших на сие время самый умиротворяющий, рассеянно берилловый оттенок, суетятся невидимые лакеи, улавливают настроения и предпочтения тех, кто изволит пожаловать сюда через несколько отметок, преодолеваемых стрелками часов.
Роскошные фрезии охвачены благоухающей короной из розовых соцветий, млеют в кадках полярно-белого мрамора – предвосхищают приход госпожи.
На широком, согретом зноем подоконье, снабженном расшитой розовой думкой, – серебристая антильская кошка. Доброжелательно посматривает вниз. Там – сияющие башенки нижних дворцовых построек, изумрудная прохлада живописных внутренних парков, гротов, раскидистых аллей. Уши цвета темного серебра вздрагивают, слух чутко улавливает интонации хозяйки сквозь толщу стен и ярусов. Отвлечь ее от королевских волнений, пронзающих преграды из камня, – невозможно. Не справятся ни всплески фонтанов, играющих с причудливой прихотливостью, как им одним вздумается, ни вспыхивающие в поднебесье ориентиры, ярчайшие облачные круги, в которые ныряет виверн – средней массивности дракон. Темно-фиолетовая махина упоенно, на весь полдень шуршит крылами от восторга долгожданной дрессировки.
Объективности ради, могучий потомок ремов [1. рем – дракон огромных размеров, способный летать в межпланетном пространстве.] время от времени допускает промашку. Тогда небесная мишень бледнеет и расползается в струях эфира, и вместо него всплывает иная. А снизу гулко несется очередная усиленная рупором команда (вернее, рекомендация, ибо повелевать драконами нельзя), и огнедышащий зверь повинуется, как малое дитя.
Резвящаяся громада лишь слегка отвлекает внимание изящной пушистой зверушки, при малейшем подозрении на угрозу обращающейся в немилосердную рысь (коли выпадет особый случай – размерами с того самого потомка ремов). Что немаловажно и, как правило, – не в личных своих интересах. Главное – душевное равновесие ее венценосной любимицы, и только ее речи звучат теперь нежными обертонами в пушистом сознании. Не мешает заметить: виверны – так же чутки, как и представители антильской фауны. Если дракон вдруг ошибется, значит, он неимоверно озабочен, к примеру – психологическим состоянием человеческого детеныша, нутром любого виверна воспринимаемого как господина, к коему ящер обыкновенно чувствует великую привязанность, сродни мистической. Так уж им всем отродясь судьбой предназначено… и королевич с трогательной периодичностью возвращается к родительскому очагу исключительно воздухом, исключительно на драконе… А бывает, и своим летучим ходом, в тройке с ящером и вполне человеческим другом, названным братом… Крылья атланта уже позволяют, окрепли…
Вероятно, именно согласно всех вышеперечисленных соображений Оня (так, следуя сложно сплетенной родословной, именовалось серебристое животное) с особой благосклонностью поглядывала на успехи Баэля, летучего красавца в благородно-фиолетовой чешуе.
***
Тея любовалась пируэтами зубастого летуна, находясь на одной из поднебесных веранд Тер-Реона (казалось даже, дракон пытается впечатлить именно ее королевское величество), и участливо переживала его промахи, потому что слишком хорошо понимала, с чем они связаны.
– Ваше величество,– очень вежливо раздалось над королевской тиарой. Тея повернулась, подняла глаза – Кедда, давний воспитанник Эллея, был слишком высок, ростом догонял опекуна.
Юноши весьма походили друг на дружку, их проще простого перепутать братьями-близнецами: одного возраста, схожего склада мыслей и поведения – неразлучная придворная парочка выдумщиков, неисправимые кавалеры, зачинщики безобидных мероприятий саморазвивающего профиля. Только-только с Армуса, оба. Внешние данные – как с картинок, коими иной раз любят упиваться леди, пока им никто не мешает. Кедда, будучи чистокровным атлантом, становился повыше и здоровел в плечах, а Иннир, дитя атланта и реантки, аккумулировал преимущества обеих каст, в том числе телесно.
– Вы неисправимы, мальчик мой, и слишком деликатны, – серебристо засмеялась королева, вставая на цыпочки, притянула к себе мощную, накачанную военными экзерсисами шею, поцеловала растерянного кадета ближе к коротко, по-военному стриженному виску, – Я Тея, дитя мое…
– Благодарю вас, Тея, – счастливым басом выдохнуло дитя, сияя голубыми атлантскими глазами.
Всякий раз при виде ее величества, особенно в домашней обстановке без церемоний, он тихо, но основательно терялся, и виной тому была «притча во языцех» – пресловутое девичье обаяние поистине королевского толка, от которого происходят различные проявления растерянности, в том числе потеря речи. Ему казалось, эта ослепительная дева навсегда и безнадежно затерялась в поре пленительного расцвета, за которой, если вдруг случится, последует неувядаемая стадия цветения.
«Друже, великодушно прости, но я – в почтительнейшем обалдении от твоей матушки», – так по-свойски выражал он свои высокие помыслы Инниру, едва Тея давала ему эту возможность, оставляя компанию. Свою родную мать он плохо помнил, да и Тея, урожденная Аллен Мэй, затмевала всех известных красавиц. Иннир в таких ситуациях гордо посапывал и светился изнутри. Кедда, как водится, всецело поддерживал благородство своего опекуна в отношении возлюбленной, имея в виду те смертельные коллизии, на которые Эллей сподобился для ее избавления. И мечтательно намекал, что ради такой грезы тоже на все бы пошел. Инниру нередко думалось, в этой доблестной связи, а на что лично он пошел бы ради… но об этом позже.
– Тея, – решился Кедда. И в самом деле, не звать же ее тетушкой, когда в бытность свою он никогда не называл Эллея дядюшкой. Лель – так привычнее.
– Тея, что я могу сделать, чтобы вас успокоить?
В самом деле, королевское смятение – зрелище невыносимое. За стеной длился классический разговор отца с сыном, и Тея неимоверно волновалась и за Эллея, и за Иннира, и за нарушавшего правила воздушных трасс Баэля, и за Кедду, добровольно сочувствовавшего всем перечисленным. Светлая улыбка вновь его очаровала:
– Милый мальчик, вы очень меня обяжете, если самым добросовестным образом помыслите, чем смена отменных дворцовых поваров могла бы вас угостить. Мне сообщают, что вы поскромничали и свои обеденные предпочтения пока что не оформили… Друг мой, при все том, о чем мы договаривались…
Взгляд кадета расцвел, она нежно погладила его по плечу:
– Не стоит так переживать… хотя я сама наверняка делаю это слишком уж заметно. Расскажите мне лучше, как прошли ваши рейды. Вы будто бы подросли…
***
Баэль, пронзая пространство массивным телом и зоркими взглядами, несомненно, оценил уже внимание персон, занимавших места в проемах высоченных, почти что на уровне немыслимых его траекторий, башен.
Тее и ее благородному спутнику виверн уже салютовал огненным фейерверком, вызвавшим легкий переполох внизу у дворовых лиц, к особому удовольствию расположившейся несколько ниже к месту событий Они.
А вот две фигуры в смежном покое, недвижимыми изваяниями темневшие в арке, при всей их открытости зрителю, казались странно уединенными и непричастными к поднебесному празднеству, хотя имели прямое отношение ко всему происходящему.
Разговор отца с сыном протекал в беззвучном ключе: Иннир прислонился к теплому железному плечу, без слов передавал все наболевшее отчаяние, протесты, несогласия и неистовые просьбы спуститься в заросли Лейланда для вспоможения. Как-никак, если на то пошло – он воспитывался некогда в Нижних мирах, пусть и не на Сивелле, и вовсе в иной галактике… Дело изведанное, и ничего непоправимого не произошло за все те годы. И там еще есть родичи, на Виххе, в случае чего, можно временно залечь на дно в кластере Рыб, чтобы никто не волновался. Делов-то.
Эллей усердно выслушивал деловые инициативы, тщательно все это взвешивал, посылал обратно мягкие, но основательные отцовские отказы: главные родичи его здесь, включая названного брата… покинутая его резиденция граничит с космическими куличками, где толком ни связи нет, ни света, и как можно подвергать дядю Росса опасности, привлекая глобальное внимание транс-перелетами на виверне: родичей стоит всемерно поддерживать, а не компрометировать. Этакий пассаж долго не забудется в созвездии Рыб, где драконов не водилось по определению.
– И все же… – Иннир глухо нарушил молчаливое противостояние.
Баэль прямо-таки неистовствовал, косил золотым глазом, ожидая признания именно от хозяина, и когда юноша махнул рукой, вошел в раж и фигурно пробороздил, не касаясь брюхом и ничего не нарушив, все хитроумные выверты трассы.
Со стороны сопредельной арки прозвучали аплодисменты и даже нежные возгласы восхищения. Тонкая серебристая фигурка и высокий силуэт в форме кадета приветствовали безупречный воздушный марш-бросок.
– Ты ее не видел, – отчаянно проговорил Иннир. Это должно было, по его мнению, стать особым, финальным, решающим аргументом.
– Видел, – сказал Эллей. – Удивительное сходство.
Иннир вскинулся – глаза отца светились теплой понимающей лазурью.
– Видел? Зрением Серха? – уточнил Иннир, хотя по всему его поведению было очевидно: ему нестерпимо хочется задать иной вопрос. Заручиться поддержкой, одобрением…
– Значит, ты меня понимаешь?!
Эллей кивнул неумолимо:
– Стоит ли говорить, сколько раз на дню твоя уважаемая матушка намеревалась пуститься в эти чудные, полные древнего хмурого чародейства рощи?
Глаза Иннира потемнели, голубые просветы в зрачках, с каждой неделей проявлявшиеся все сильнее и небеснее, стали густо-синими.
– Там нечто особенное, старое темное волшебство, весьма мрачные ритуалы с неясной подоплекой, – неохотно пояснил Эллей и добавил в ответ на моментально возникшее мальчишеское побуждение: – Тебе не справиться. Балансир особо не поможет, при условии, что вовлечены силы Тенистого мира. Учти, что даже Баэль как виверн может крупно пострадать.
Иннир стиснул зубы, бессильно глядел на фигуры высшего пилотажа, сопровождаемые огненной подсветкой и струями дыма, в которых слишком ясно угадывалась руническая «И» – Баэль вовсю старался, отвлекал слишком переполненное сознание, добротно рыкнул, проревел, вострубил броненосной глоткой протяжно и громогласно. Этакая операция в поддержку свидетелей.
– И все же, – наследник был ох как упрям. Было в кого, собственно.
– Ее уже дважды пытались принести в подношение неведомому страшилищу, – не поворачивая головы, наблюдая за изощренными подоблачными выкрутасами, сказал Эллей.
– И ты еще меня отговариваешь, – горько сказал Иннир после продолжительной паузы, и сей возмущенный внутренний монолог Эллей воспринял так же просто, как пейзаж с участием виверна. – Мы с Баэлем…
– Ее лучший скакун сгинул. Его умертвили, – резко глянул на него Эллей. – Сгинет и Баэль, и кто-нибудь за компанию, стань мой сын упорствовать… Если я правильно помню, виверн некогда принадлежал принцессе? Позже его роль, если не ошибаюсь, досталась скакуну?
Намек получился донельзя понятным. Король редко ошибался.
– Рехор? Необычайно умный и выносливый марвари. Я на нем скакал. Бедняжка Флера…
– Делай выводы.
– Чего я еще не знаю?
– Благодаря недюжинной внутренней силе Джейс этому всему противостоит. Хотя и неведомо пока – чему конкретно, и как ему это удается. Слишком глубоки и нечисты эти воды. Тут и духи, и определенно – заинтересованные люди, проводники. И, возможно, некие писанные основания. Я ожидаю магистра для разъяснений. Писания – это по его части.
Иннир слушал невесело, от безысходности сжимая пальцы.
– Отчего именно он?
– Другими словами, отчего не ты? Сложно ответить однобоко. Как бы там ни было, Джейс – ее протектор на сей момент, в прямом смысле слова. Его приняли и снарядили лесные хранители – вельды. И то ли еще будет…
Иннир молчал, губы его подрагивали.
– Он справится, я уверен. Джейс черта уговорит сдать позиции. Тебе со всем этим не разобраться, сын.
– Отец, ты ведь пособляешь ему, верно? И мне помог бы тоже.
– Если решишь спуститься вместе с Рони и Йоном для маневра, если Джейс запросит помощь. Лишь на таких условиях. Договорились?
– Ты не шутишь?? – в темно-синих глазах зажглась неистово-восторженная заря. А следом посыпалось: – Ты поговоришь с матушкой? Убедишь ее? Проследишь, чтобы она не…
– Обещай сначала, что от арганта – ни ногой. Принять, отлететь и сопроводить назад – вот ваша задача.
Юноша согласен был на любые условия, лишь бы пустили принять, отлететь и сопроводить… И все же, стоя рядом, Эллей нутром чувствовал поднимавшиеся в родной крови противоречия, бурлившие настолько, что окрепшие буйные крылья вот-вот вырвутся, и выросший птенец вспорхнет и унесется к огнедышащему своему броненосцу – делить с ним тоску разлуки вперемешку со счастливой влюбленностью. Обыкновенно с этих горних башен они с Кеддой и срывались на потоки ветров, расправляли крылья, исследовали горизонты, обгоняя птиц… когда Тея не видела…
– Не сейчас, сын, – тихо предупредил Эллей. – Показательные полеты откладываются. Вас с Кеддой ждут к семейному обеду. Уже, между прочим, пора.
– Отец, ты чувствуешь что-нибудь… в отношении Флеры? – горящий, страждущий взгляд обратился к Эллею. – Не жалей, пусть любая, но – правда…
– Твое – останется с тобой, – убежденно ответил Эллей, заглядывая в самые мальчишеские зрачки, смешанно темные, с яркими голубыми прояснениями.
– Как ты понял, что у вас с матушкой… навсегда? – с мучительным и одновременно мечтательным выражением спросил юноша.
Глядя на томно плывущую под ними облачную кисею, в которую ныряет Баэль, Эллей дал волю отцовским чувствам, стиснул возмужавшую плоть:
– Просто понял… И ты поймешь, дай срок…
Глава 9. Главные приметы
Джейс удовлетворенно щелкнул хронометром, отключая связь. Прошелся по импровизированному лагерю: аккуратная, вполне одомашненная полянка озарена полноликой, «настоявшейся» в смысле цвета, густо-желтой луной. Астрономическое название небесного тела остается неведомым, как и просторечное, по меньшей мере, до утра. Ее измученное высочество изволят отдыхать и сих подробностей поведать пока не могут, и упаси ее Провидение от досрочного пробуждения.
Она давно уже крепко спала, а он все чувствовал на себе ее руки, в ужасе (или в зарождающемся доверии) сжимавшие его накидку…
Выбравшись из злосчастной чащобы, он и не заметил, как донесся до ручья, а по-оленьи перемахнув его – до полноценного речного перелива с величественными белыми порогами выше по течению. На берегу, показавшимся безопасным (без признаков хищных людей, ненадежных животных или предвзятых духовных субстанций), они и остановились. В поднебесье живописно и красочно разгорался закат с багровеющим переходом в убедительную ночь, а не находившую себе места от горя и усталости спутницу нужно было срочно обеспечить пропитанием, горячим питием и сном, залечивающим даже самые отчаянные раны.
Пока она трогательно, порывисто всхлипывала, кутаясь в его плащ, лейтенант по отработанной технологии быстренько соорудил место обогрева в виде костра, благо валежник наличествовал в изобилии, пристроил к нему малый, но вместительный котелок с водой.
Заварив ароматную лесную мяту с малиной, капнув витаминной эссенции из запасов бездонного вещмешка, преподнес кубок эликсира леди, настолько разбитой невзгодами, что, похоже, она мало что замечала. Возможно, и суетившийся вокруг нее лейтенант воспринимался бесплатным приложением к дорожным невзгодам. Кубок она осушила, впившись в согревающую медь тоненькими пальцами, не уточнив, чем ее потчуют. Из еды предложены были сытные сухие бисквиты, сухарики самой добротной выделки из темной цельной муки, вяленое мясо из королевских запасов, немного орехов и засушенных фруктов.
