Мишель Верса Интелла

Размышляя, полагается ли Гвиневере, согласно хронологическому правдоподобию, хоть какое-нибудь, чисто символическое оружие для запугивания рыцарей, не считая уже имеющейся разящей красоты, он поднялся. Держа находку клинком вниз, обратился к завалам:

— Мадемуазель, ваш пардон принят. Я готов, если что, мон ами… Но не настаиваю, могу подождать, сколько пожелаете…

В качестве ответа за очертаниями свалки раздраженно чихнули, и ему осталось галантно и остроумно пожелать здравия на многие лета, после чего явилась разъяренная его бестактностью мадмуазель. Никакого сравнения с Гвиневерой, в эпохальную бытность сводившей с ума беднягу Ланселота на пару с Артуром, а то и кем-нибудь еще, на данный критический момент она не имела. Походила более на озабоченного тяготами судьбы домовенка, нечаянно застрявшего в трубе или ином каком отверстии. Волосы цвета и консистенции персти земной, навязчивой, не в пример Сириусовой, стояли почти торчком, подвергшись воздействию первоклассного кондиционера. Очи цвета свежего клевера взирали настороженно и крайне подозрительно, несмотря на дружелюбную усмешку, произведенную горе-партнером при виде ее внешних подробностей.

В ответ она, не таясь, фыркнула бумерангом прямо ему в физиономию, таким же бессовестным образом обесцвеченную чертовой пылью. Стрижка Арта слишком коротка была для шевелюры домашней нечисти. Быть может, ему выпало почетное право представлять некое архаичное, как и Ланселот, пугалище огородное в степях Камелота или что-то настолько же рыцарски возвышенное времен зарождающейся британской демократии. Он себя не наблюдал, возможно, к счастью.

Она дерзки прищуривалась в изумрудных тонах и тоже сжимала нечто, и он незаметно тронул лимб, попробовал мысленно сканировать ее текущее раздражение, хотя бы по поверхности. Не мешало прояснить на всякий случай, что за артефакт будет противостоять Экскалибуру. Если, допустим, это облегченный вариант дубинки для нежного пользования, стоит приготовиться к эксклюзивным впечатлениям, продумать тактику с махами-оберегами, в интересах оппонентки.

Его КОТ наткнулся на полную непроницаемость. Воительница с наслаждением улыбнулась, закинув голову, без труда заприметив его неуловимое поползновение. Через мысли к ней не подобраться, и это великолепно: ему не хотелось, чтобы и она прошлась хоть по кромке его бескрайних берегов, кишащих великими подвигами ланселотов.

А что там в его голове? Во-первых, он не будет нападать первым, что бы она там ни откопала в свою защиту. Это не противоречит тактике победы и не влияет на исход. Если только слегка его оттягивает…

Внезапно она сложилась пружинкой и выпрыгнула навстречу, начав самый важный поединок в их жизни.

***

Судя по прозвеневшему над головами стальному эху, его меч сошелся в блистательной схватке с иным мечом. То, что невидимые орудия на выходе производили оглушительные звуковые волны, было не совсем логичным в теории, но не это стало основной причиной изумления. Ее скорость, гибкость, сногсшибательная реакция вкупе со снисходительным прищуром – вот это реально выводило из себя и настраивало если не на долговременное состязание, с чем он не стал бы спорить, то хотя бы на сверхосторожное поведение.

Сколько они так кружили, дублируя свои же следы во прахе, протаптывая новые тропы и забираясь в дебри по щиколотки, прыгали по захламленному, отчасти голографическому подиуму, охваченные волнением боя, детским восторгом от новых игрушек и мерзкой пылью, – одному всеведущему электронному оку ведомо. Она дразнила его, ставила бой на паузу, изящно заводя меч за спину, судя по движению кисти, восторженно и тонко фыркая, поскольку он не поддавался, ни в какую не атаковал ее, условно безоружную. Сама не особо, кстати, нападала; луженой ветошью лупила не в пример игривее. Наконец Арт стал примечать, что мадмуазель тяжелее дышит и с очевидным трудом тягает недамское оружие. Невидимое, но и не пушинку.

Честности ради, его это не обрадовало. Сражались они не только эстетично, но и весьма аккуратно, и за вычетом сбитых в начале костяшек пальцев, ранений не наблюдалось. Уж он-то постарался. Филигранная схватка, некровожадная, респектабельная даже. В глазах дамы явственно читалась неуверенность по поводу дальнейших действий в условиях затянувшегося противостояния. Не то чтобы она боялась, что он ее прикончит, следуя безнравственному совету свыше… Что-то иное неразличимо сквозило в девичьем взгляде, дивно изумрудном на фоне дикого, оголтело обнимавшего их запустения. Честное слово, рискнуть, уговорить ее на ничью? На радостях разжалования пригласить в романтическую ссылку на двоих? Оба дрались настолько автоматически (или так казалось от монотонности выпадов, защит и лязганья), что стоило ожидать: кто-то непременно ошибется, просто заигравшись, как бывает в любом виде изящного искусства…

Так и случилось, когда они поменяли диспозицию, и он рассмотрел за ее спиной призрачное нагромождение, как две капли воды напоминавшее Камелот в разрезе, но как бы изнутри. К сожалению, маячившие сзади останки чьей-то былой доблести оказались вовсе не обманкой, и, опрокинувшись, она не успела встать.

Он отшвырнул меч и, навалившись прямо на утонченное создание, ловким и, вроде как, неизвестным ей приемом выкрутил клинок из ее руки. Отбросил в сторону. Прямо перед собой увидел беспомощно распятое в упругом сопротивлении, вздымающееся девичье тело. Она упиралась и щурилась вовсе не умоляюще. Тональность взгляда изменилась в худшую сторону, едва он позволил себе ее процитировать.

— Pardon, mon amie [2. Прости, друг мой (фр. яз.).], — произнес он с чисто версальской непосредственностью, с извиняющимся, но сладостным удовлетворением победителя, фактически небожителя Сириуса, и отметил неистово взорвавшиеся протестными искрами глазищи. Если бы она притворилась, что лишается чувств от непомерности испытания, он бы «прикрыл» ее, но не купился на извечную дамскую увертку. Но ни в одном глазу, терять сознание она не собиралась, хотя силы ее, судя по противодействию мускулов, подходили к концу.

И тут вмешался, наконец, сторонний наблюдатель и ровным нелюдским прононсом на нескольких языках (для прочности понимания в многонациональной англо-саксонской среде Камелота) порекомендовал тому, кто находится выше по отношению к покрывшему пол праху, добить в честной бойне того, кто пониже и укрывает этот самый прах невезучим своим телом. Того, кто оказался слабее. Ничего личного, всего лишь генеральный срез на воинскую доблесть. И о дополнительных сюрпризах теста их ведь под роспись предупреждали. Те самые тощие тетки из деканата.

Ну разумеется… После самого изысканного в его практике боя – добить, однозначно… На секунду он закрыл глаза. Открыл. Не ошибся он в темном коридоре – она была вызывающе прекрасна, даже под покровом неудачного макияжа, будучи зверски, запредельно даже перепачканной. Тонкие, нежные черты, очаровательно скругленный овал лица, высокие скулы, застывшие в бессилии губы, а что до глаз, то она зажмурилась – в знак протеста.

Желваки его заходили возмущенно, рука нащупала тихо остывающий Экскалибур – таковым вообще-то не лишают дам жизни, а напротив, гарантируют неприкосновенность. Именно таковая аура сочится от новообретенного клинка. Поддержка меча была бы очень кстати. Тем более меча не примитивно обозримого, а «потустороннего» – это уже отдает инновацией, на которую не грех свалить все, что косо выходит: все сплошь и рядом так делают. И если дурачье в погонах его не поймет, то будет, чем крыть, жестко и по факту: честное острие не собирается участвовать в организованном беспределе.

Видя его несогласие, выраженное даже спиной и ощетинившимся затылком, голос гнусаво повторил рекомендацию. Губы соперницы, находившейся под гнетом его рук и колен, отчетливо побледнели под плотным слоем грязи, напоминавшей театральный грим, но ни капли боязни не отразилось в ее великолепных, раскрывшихся до отказа глазах. Она вроде как обреченно и беспомощно пожала плечами. Он уловил даже что-то вроде ласковой прощальной усмешки и успел рассердиться на то, что она решила, будто он решил... Это после столь вежливой прелюдии!

— Не бойся, — бросил он быстро, одними губами, и выкрикнул в сердцах, целясь прямо в наушники надзирателя:

— К черту твой Сириус, скотина несговорчивая!

Измученное, навзничь уложенное произведение искусства замерло, распахнув тяжелые, густо обросшие пылью ресницы. Пока доглядчик, оскорбленный прямо на экзамене в прямом эфире, обдумывал эмоциональное заявление или с кем-то не менее оскорбленным советовался, может, роняя слезу и заикаясь, Арт вознамерился более степенно и аргументированно доказать свою точку зрения (впрок, для справедливого трибунала, если пригласят). И добавил, глядя прямо по адресу, в зеленеющее под ним сопротивление:

— Это против правил, не по Уставу! Свой своего никогда не добьет!

— М-м-м-м… А если это не свой? Если это чужой? — помолчав, вкрадчиво осведомилась несговорчивая скотина, впрочем, ничем не выдавая неудовольствия.

Кто из озверевших на всю голову командиров общался с ним через эту болванку? Арт пытался распознать, но исходя из вялого, размазанного кашей «м-м-м-м» – в принципе и по долгу окаянной службы, это мог быть любой из них. «Чужой»? Не намек ли это на то, что он действительно ни разу за шесть долбанных лет не лицезрел смирно лежащего под ним чуда? И пусть.

— Чужого не заставили бы драться со мной, и я – не палач, — глядя на растянутую фигурку, непокорно бросил он.

— А если, в таком случае, с ней разберутся другие, посмелее и посправнее? — неожиданно оживилась болванка, и (о чудо!) Арт увидел местных аборигенов, трех молодцов, экипированных как для мировой заварухи, выплывших из туманов Камелота с самым бесхитростным намерением подойти поближе и разобраться.

— Убью. В алфавитном порядке, дубиной, — пообещал Арт сквозь зубы, дернувшись к скалке для забоя мамонтов, и троица послушно испарилась.

Он напутствовал их от души, каясь, что не может проводить по обычаю гостеприимства, одновременно отмечая девичий ускоряющийся пульс в своих пальцах, после чего получил знатный удар в пах и ослепляющий, подводящий черту хук слева. Последним бессильным росчерком сознания заметил занявшееся со всех сторон, откуда ни возьмись, темно-алое, цвета крови пламя.

Глава 2. Заклинательница дождя

— Меня что, в расход? В крематорий?

Двинув неподъемной, как чурка, головой, Арт убедился, что он абсолютно гол как сокол или наг, как Адам в час сотворения, но в отличие от дальнего родственника, находится в подозрительно прозрачном продолговатом ящике, под убедительно пугающей схожей прозрачностью крышкой. Этакое обнуление в плане одежды, сладкое нюдовое безделье со смутно неприятной подоплекой и неизвестным развитием сюжета.

Успокаивало то, что обиталище его никуда пока не двигалось, находясь в окружении разнообразных подсвеченных стендов, штативов неясного назначения, закупоренных белоснежных контейнеров, округло застывших под россыпью молочного цвета ламп, льющих безболезненный свет. И ничего похожего на крематорий или адский котел. Никаких траурных ромашек по типу «оживет-не оживет», ни лент с пожеланием доброго пути в один конец, ни трогательных некрологов. Ноль провожающих, клянущих безвременное его испепеление с попаданием в стальную колбочку с амарантовой звездочкой (это если таки прошел тест и тихо канул в бессмертие с почетным занесением в книгу книг). Лишь неслышно проплывающие под высоченной твердью упитанные, но невесомые колбочки – подобия глазастых головастиков, светящихся изнутри небесной чистотой. Бесхвостые, покачивающиеся по ходу движения поплавки, подчиняющиеся внутреннему центру тяжести. Воздухоплаватели.

Один из них, поочередно прикрывая темные, идеально круглые матовые глазницы без зрачков, как обыкновенно бывает у машин, равномерно высвобождал что-то позитивное, сочно-апельсиновое, растворяющееся в воздухе в виде тающих, крайне ароматных облачков. Арту невозможно запахло цитрусами, скорее всего, именно в его бодрствующей подкорке. Назначение иных модулей оставалось под вопросом, но на бездушных ищеек славные, нейтральной масти устройства не походили. Они могли, к примеру, прочищать воздух и сознание, измерять температуру и IQ, атаковать вирусы и непрошенных персон, вмешиваться в жизненный цикл с медицинскими целями, а заодно слегка надзирать за ящиком, что белеется внизу. Или все скопом, что очевиднее.

— Типун тебе на язык, — старообрядчески ответил голос, приятный и звучный, полновесно женский.

Он вздрогнул одними глазами, насколько хватило сил, поморгал, поводил ими в разные стороны – запас доступных операций иссяк. В доступной панораме – никого, и вряд ли «головастики» столь эмоциональны. Вывод?

— Дерзай, курсант, спрашивай! — грянуло бодро над левым ухом, и в голове больше не гремел лязг мечей. Даже отзвуки, даже эхо войны пропало.

Курсант! Значит, его не отчислили, не дали примкнуть к разряду безнадежных, оскверненных внезапным благородством, горько посредственных неслухов? Назначили пересдачу как ведущему студенту, лихо завалившему генеральный тест?

— Я не отчислен?

— Отнюдь, смею полагать, — ответчица как бы даже планировала издать смешок, вопреки протоколу.

Неловко предположить, что некая веселая на язык барышня созерцает сейчас его распростертое в ящике состояние, усиленное беспримерной первозданной наготой.

— Вы кто, можно узнать? — как можно небрежнее осведомился он, притворяясь, что только и делает изо дня в день, что просыпается нагишом в чужой компании, без всякого зазрения совести.

— Желаешь познакомиться поближе?

Голос звенел такими чистыми, сознательно легкомысленными нотками, что он, к собственному даже стыду, зарделся до кончика носа и пальцев на ногах. Многовато на сегодня головокружительных поворотов и сногсшибательных предложений… Его, скажем так, уже сшибло, прямым попаданием в ящик.

— Почему бы и нет? — бухнул он, потому что отступать из новой локации было некуда. Сражение вроде как продолжалось, в отсутствие клинков – словесно.

— Да, парень, твои способности впечатляют, — пропел голос. – Не зря тебя определили под чуткую мою ответственность…

— Так познакомимся или нет? — настойчиво и хмуро, исключительно по причине неблаговидного положения почти пригрозил он, наблюдая над собой очередную цитрусовую вспышку, эстетичной, высокохудожественной диффузией сливавшуюся с текучей бесцветной, по ощущениям дистиллированной средой. Это диффузия так разглагольствует, что ли?

— Уговорил! — выдали ему растроганно.

К нему что-то приблизилось словно на невидимых колесах, или воздушной подушке, или каким другим манером.

Непрофессионально раскрывши рот, он ахнул, обозревая бесплотное темнеющее очертание явно немужских форм и габаритов, трехмерное (если не больше), с потрясающей идентификацией безумно красивой молодой женщины. Да какой там женщины! Девушки, стройной как осинка, изумительно сложенной, с тонкими руками гимнастки и гибкой талией. 90-60-90, а-ля двадцатый, конец века. Не придраться. Безупречную грудь обтягивает что-то вроде столь же бесплотной материи с пуговками, мерцающими по принципу синкоп. А под нею просвечивает весь неизвестный ему интерьер, включая деловитых головастиков, следующих техническому своему призванию. Так движутся и, возможно, выглядят древние призраки. Одно «но»: внутренний, совсем не органический отсвет, глубокий, переливающийся чем-то вроде усмиренной сжиженной плазмы в ее оболочке, не соответствует духу, который находится в самом позитивном расположении духа. Арт хохотнул про себя, приветствуя ожившие нейронные связи, что в его плоти отвечают за острословие.

Одухотворенной субстанции, похоже, понравился его интерес, и она еще чуточку приблизилась, демонстрируя внезапную, мгновенную даже скорость, соблазнительно-короткую прическу с тонким пробором и элегантными женственными височками, пышные до бесподобия ресницы, изящный прямой нос и обескураживающей прелести глаза. Особый, чуть удлиненный разрез глаз, сродни индейскому. Она и темна была как индейская смуглая дева, превращенная в 3-D объект для увековечивания миловидности. На ней имелось фантомного цвета платьице, маленькое, как у юных чаровниц, тревожащих мужское начало, таящееся под кителем… которого как раз и не нашлось в его распоряжении, какая жаль... Перед такой нерукотворной красой ему стало душновато в собственном ящике, вполне добротном и благоустроенном, и как-то не по себе.

— Ну? — она склонила голову, роняя сдержанную королевскую улыбку.

— Вот это номер, — искренне заявил кадет, — с ума сойти и не встать…

По большому счету, он донес истинную правду момента: ему до сумасшествия неловко, что он разлегся перед ней в чем мама родила (и забыла запеленать от радости нарождения), готов испариться под потолок, к летучим братьям меньшим, но не может пошевелить «ни клешней, ни ластами», как констатировал бы Рейн. «Кивало» слегка кивает, и на том благодарствуйте.

— Артур Леннер, приятно познакомиться…

Радикально идиотское приветствие прозвучало, как ни странно, вполне приличной преамбулой, потому что индейская дева самой чистой красоты мелодично отозвалась:

— И мне необычайно приятно, Леннер Артур…

Она делала ударение на «а» в его имени. Говорила в несвойственной машинам манере. Собственно, она и не машина. Утешало самолюбие то, что ей, на правах продукта… нет, шедевра высокого человеческого гения, позволительно наблюдать человеческую натуру, так скажем, в натуре. Его подсознание повторно безответственно хихикнуло. Если это то, о чем он думает, то ей по статусу положено отсматривать новоприбывших. Она хлеще самого пристального рентгена видит его насквозь, не то что гуманитарную физиологию. Каковая, кстати, на высшем уровне.

— В вашей ослепительно-броуновской среде не принято себя называть? Технологическая тайна? — не удержался он, потому что ему уже нечего было терять, вообще. Уютная витрина, где его выставили на обозрение всем, включая головастиков, – и та ему не принадлежала.

Она с удовольствием хмыкнула в высокой мелодике и сказала, не сводя с него глаз:

— Я – Интелла, твой ассистент, пока что медицинский.

— Я пока что болен?

— Ты не помнишь?

— Тут – помню. — Голова его вяло качнулась вправо, затем влево. — А тут – не вполне…

— Индекс твоего сопротивления – высокий, — помолчав, сказала она уже не так шаловливо. — Верно, воспоминания не приносят тебе удовольствия?

Он понял, что это ключевой вопрос, но отнесся к нему как к риторическому, то есть наплевательски. Вздохнул:

— Можно встать, с твоего медицинского разрешения, и одеться?

Она внимательно вгляделась в него темными, до озноба бездонными глазами:

— Ты способен?

— Отнюдь, — беззлобно процитировал он, — но очень хочется… говорить с чудо-девушкой если не в вертикальной позиции, то хотя бы сидя и исключительно при каком-никаком туалете. Хоть в смирительной рубашке, хоть в больничной распашонке или подгузнике. Хотя бы носки дайте прикрыться…

Она засмеялась колокольчиками, как сделала бы обыкновенная девчонка (быть может, и невольная его коллега по атакам на мечах).

— Вот за девушку благодарю, — отсмеявшись, сказала она, проводя ладонью по темному лицу. — А за «чудо» – позволю встать и одеться. Видишь ли, в этом манеже только пациент решает, готов ли он продолжить существование на ногах или хотя бы сидя в носках. — Она быстро на него взглянула, поправила волосы, и на скульптурном, насквозь просвечивающем запястье неведомым металлом сверкнули ювелирно-тонюсенькие браслеты, увитые аленькими камешками. — Раз ты спрашиваешь, значит, ты готов.

— Но я ведь не могу пошевелиться!!!

Вне сомнений, то был крик души, апофеоз сегодняшней (либо вчерашней, кто ее теперь угадает) постановочно-опереточной драмы.

Отчаянный протест был принят.

— Однако это тебе не помешало попытаться поднять непослушное тело, ведь так? Думается, если бы ты мог, давно уже покинул то, что ты наверняка именуешь… — собеседница быстро улыбнулась, — подозрительным ящиком, по образу и подобию… выбрался бы из прото-капсулы и спросил дорогу у одного из малышей, — она указала наверх, — или у меня.

Он согласно кивнул. Именно так он и поступил бы, выбравшись, на его счастье, не из ящика, а из капсулы, что совершенно меняет дело. Ну что вы, прото-капсула – мечта младенчества. Восстав, с полным правом он сдернул бы оконную занавесь и с ликом разгневанного императора или хотя бы слабо подражающего ему патриция в портьерной тоге покинул бы тихое пристанище с ящиками. Пардон, с капсулами.

Вот только нет тут никаких портьер. И окна с той же регулярностью отсутствуют в огромнейшей, пространной во все стороны палате. Палате ли? Подробности теряются за чередой белейших ширм, кейсов, стеллажей, таких же капсул, временно пустующих, и летучих малышей. В сих явно медицинских достопримечательных местах застревать не приходилось. Их курсантские представительства не дошли пока до такой чести. Нет, все-таки дошли, в его лице, пусть и не своими ногами.

Только тут до него дошло, что он разносторонне крутит головой, проверяет ее целостность, ерошит первозданной шелковистости шевелюру. Вот так пространственный сдвиг!

— Не торопись, — заметила девушка слишком мелодично для медицинского ассистента, — твоя реабилитация итеративна и скоро завершится. Будь добр, наберись терпения еще на две минуты. Ты какую музыку предпочитаешь? Классика тебя устроит? Туманный Альбион пятого века, шестого?

— Мне бы первобытную Полинезию. На рубеже миллениума, если не затруднит.

Она улыбнулась одному из малышей, и пока Арт хмуро анализировал обмолвку о Туманном Альбионе, в уши потекла вполне благозвучная, как все исконно классическое, симфония номер восемь (Рейн поспорил бы, что номер девять, ну да Бог с ним, неучем). Никакой не Альбион, если начистоту.

Дальше и вовсе понеслись несусветные чудотворения по древнеиндейской рецептуре. Воздев глаза, переливающаяся темнотой смуглянка стала едва слышно произносить незнакомые, но крайне фундаментальные, как все латинское, благозвучные термины, и в ответ отовсюду начали слетаться, как на римский форум, посланники – с апельсиновым содержимым и без него.

Явились и субъекты, каких он еще здесь не видел: ярко-бирюзовые крепыши, семь экземпляров, выстроившиеся над его убежищем в стройную цепочку. Ни одно ее звено не собиралось реагировать на вытаращенные глаза и готовые сорваться с курсантских уст клятвы, что никакое медицинское содействие, тем более столь широкомасштабное, с привлечением санитарной авиации, ему не требуется.

***

Из обтекаемых лучисто-синих, мерно покачивавшихся тучек, забасивших монотонно на фоне симфонии (действительно скакнувшей в альбионову балладу), сначала моросью, а потом смелее закапало что-то лазурное, текучее, влажное на вид, имевшее естественную способность образовывать именно дождевые капли, а не выливаться на обнаженное человеческое потрясение как из ведра, единым наводнением. Прикрывавшая Арта глазурь, прочная как металлизированное волокно (он уже умудрился проверить, благо мышцы повиновались), их не остановила, и глаза он не зажмурил из наивного интереса: что же эти проникновенные крошки сотворят в его личном психологическом пространстве. К их чести, они нисколько не докучали. Со скрупулезной точностью и выверенностью неощутимо разбежались по рельефной курсантской кубатуре, приготовившейся млеть от щекотки, и сложили подобие мерцающей голубоватой сетки с бриллиантовым блеском на пересечении нитей.

Неугомонный, он вовсю распускал руки, самозабвенно дирижируя в такт, следил, как капли переливаются на коже, деликатно входят в поры и подают признаки уже внутренней сущностной активности. Не хуже, как у эбеновой заклинательницы дождя, продолжавшей странный технологический обряд. Она превосходно зрела это ребячество, сигнализировавшее об одном: приятная целебная мистерия слегка уже буйному больному поднадоела.

Классика продолжала еще благотворное воздействие, а синие нити канули внутрь юношеской непосредственности и носа назад не казали, и внутри вели себя пристойно. Вереница поплавков удовлетворенно рассредоточилась по прежним местам, и он нетерпеливо протянул руки к крышке, чтобы с нею разобраться по-свойски и восстать, как полагается. Но она опередила его и прекратила бренное стеклянное (или прото-иное) существование, не предоставив ему ни малейшего шанса восторжествовать. Издевательство какое-то… в ящике…

***

Склонив голову к плечу, с исконно человеческим озорством Интелла наблюдала, как кадет удивленно растирает мышцы, оказавшиеся не особо деревянными, присаживается в капсуле, смущенно примеряясь, как бы дотянуться до ширмы самого медицинского цвета, назначения, даже запаха. Очевидным было его намерение изолироваться от общества. Она снисходительно глянула на ширму, и та послушно, деликатно и тоненько поскрипывая колесиками, подкатила ближе, в зону досягаемости, бормоча опять же по-античному, что готова к услугам и все такое. Арт проворчал «bona» [3.bona – хорошо (лат. яз.)], дабы не прослыть невеждой перед задергушкой-воображалой, с удовольствием сцапал ее за блестящую, приятно скругленную ручку. Быстрым рывком отгородил себя от ассистента, все же, как ни крути, дамы. Хоть и индейской, с особым культурным прологом.