Мира Тернёва Тиамат

Я испрашиваю всё. Стоя перед гноящимися внутри и лакированными снаружи фасадами ваших надменных моральных догм, я пишу на них буквами пылающего презрения: «Прозрите же, ибо всё это – обман!»

Антон Шандор Ла Вей. Библия Сатаны

И в этом мире мне нечего больше терять,

Кроме мёртвого чувства предельной вины,

Оттого я пришёл сюда петь и плясать

В восходящих потоках сияния чёрной Луны.

Сергей Калугин. Восхождение Чёрной Луны

0. Дурак

– Нас не существует, – говорит Алиса. Из терпкой можжевеловой мглы её влажного рта высовывается кончик острого хищного языка и тянется к кроваво-красным губам, слизывая с них капли «Лонг-Айленда».

Она ненасытна. Не поворачиваясь, царственным взмахом руки подзывает бармена, постукивая длинными чёрными ногтями по безжизненно пустому хайболу, жадно осушенному до дна. И жестом заказывает ещё один коктейль – молча, не отрывая взгляда голодных чёрных глаз от моего лица.

Если долго всматриваться в бездну, рано или поздно она уставится на тебя в ответ. В расширенных зрачках моей бездны отражаются синие и красные всполохи, дёргающиеся в предсмертных эпилептических конвульсиях на стенах, потолке, барной стойке – повсюду в этом маленьком бешеном мирке, на который со всех сторон сыплются ритмичные удары музыкальной кувалды.

Меня начинает мутить. Удивительно, что только сейчас: любому нормальному человеку стало бы плохо через пять минут пребывания в этом месте. Но только не Алисе. Здесь её колыбель, её альма-матер. Источник силы.

– Почему не существует? – спрашиваю я, возвращаясь к мысли, о которой она уже успела забыть.

Уголки багряных губ подрагивают, на мгновение снова мелькает острый влажный кончик языка.

– Мы осознаём себя только через сравнение с другими, – говорит Алиса, обхватывая губами соломинку, оставляя на ней кровавый след помады, алчно втягивая очередной «Лонг-Айленд» так, будто утоляет столетнюю, многовековую жажду. – Если тебя поместить на необитаемый остров – в конце концов растворишься. Начнёшь исчезать. Потому что тебя некому будет отражать. Но на самом деле… – она перекидывает копну крупных смоляно-чёрных локонов через плечо, открывая моему взгляду декольте – слишком глубокое и вызывающее, – на самом деле тебя никогда не существовало. То, что ты зовёшь собой, – всего лишь продукт социальных условностей. Отражение чужих отражений.

У меня идёт кругом голова, становится тяжело дышать.

Алиса прерывает свой бесконечный запутанный монолог и, кажется, только сейчас замечает, что я гоняю соломинкой дольку лимона в стакане с водой.

– Почему не пьёшь?

– Я за рулём. – Голос у меня почему-то такой, будто я пытаюсь оправдаться. Хотя ничего подобного и в мыслях не было: скорее всего, мы видимся в первый и последний раз, а наутро, откусив мне голову, Алиса забудет о моём уже не-существовании и с голодным нетерпением пойдёт в «Тиндер» искать новую жертву.

Но она не слушает, не думает, не желает знать. Только вдавливает меня взглядом немигающих чёрных глаз в стену, ими же мысленно вбивает мне в горло раскалённые двенадцатидюймовые гвозди. И я тут же проклинаю себя за то, что вообще раскрыл рот.

– Ещё один «Лонг-Айленд», – сообщает Алиса бармену, и не подумав поинтересоваться моими пристрастиями. Но я ни за что не решусь признаться ей в том, что терпеть не могу джин. Если, конечно, хочу дожить до утра.

Она ставит передо мной хайбол, и кубики льда в виде игральных костей со звоном постукивают о стекло.

– Так чем ты занимаешься? – спрашиваю я, обжигая горло терпкой морозистой алкогольно-чайной смесью. Только затем, чтобы между нами не повисла стыдливая тишина.

– А это важно? – Две бездны напротив насмешливо схлопываются, поглощая безумные клубные огоньки, после чего распахиваются ещё шире, облизывая меня голодным блеском.

– Да нет. Просто интересно.

Алиса прикусывает соломинку с красным следом помады и неспешно, смакуя финальное наслаждение, вытягивает из своего хайбола последние капли жизни, оставляя на дне лишь подтаявшие кубики льда.

– Знаешь, а ведь ты мог спросить что угодно, – говорит она, отстукивая ногтями похоронный марш. – Например, узнать, как я отношусь к вырубке тропических лесов. Или обсудить со мной художественные таланты Гитлера. Но из миллиарда тем ты умудрился выбрать самую банальную. Поздравляю.

Алиса передёргивает плечами и отворачивается, разом потеряв ко мне интерес. В её чёрных локонах, как в сетях паутины, пойманной мухой бьётся истошно-синий свет барных ламп.

– Я психотерапевт, – неожиданно заявляют локоны. – Гипнолог, – уточняют они.

– Даже так, – с осторожностью делаю шаг по нашему воображаемому минному полю. – Наверно, это интересно. Хотя я вообще-то не очень верю в такие вещи…

Алиса одаривает меня равнодушным взглядом и пожимает плечами.

– А это неважно.

– Что, даже не попробуешь меня переубедить?

– Зачем? – смешливо растягиваются уголки багряных губ. – Мне не надо, чтобы ты верил. – Она подпирает голову руками, и свет падает в глубину её многочисленных серебряных колец. – Ну ладно, Паша, так чего интересного расскажешь?

– Вообще-то, я не Паша, а…

– Прости, – не меняясь в лице, говорит Алиса, доставая из небольшой чёрной сумочки две купюры. – Всех не упомнишь. Так как, говоришь, тебя зовут?

Я собираюсь сказать, но она вдруг встаёт с барного стула и, небрежно кинув деньги на стойку, идёт в темноту, сливаясь с ней, растворяясь в её дурманящей духоте. Опешив, я бросаюсь следом в страхе потерять отливающие синевой в свете софитов локоны, упустить манящие длинные ноги в чёрных чулках. Дожить до утра, не принеся себя ей в жертву.

– Извините, – невпопад бормочу я, проталкиваясь через пьяную животную толпу, не глядя по сторонам.

Воздух ночной улицы отрезвляет, оглушает меня с такой силой, что, споткнувшись о него, я едва не лечу кубарем от двери клуба до парковки, к ногам Алисы, стоящей у серебристой «Тойоты-Короллы».

– Ты долго, – констатируют эти ноги без тени упрёка или обвинения. Но от стыда я готов провалиться в самую глубину адского пекла.

Алиса распахивает заднюю дверцу автомобиля, открывая взгляду тёмную влекущую утробу салона.

– Не надо, – через силу удаётся выдавить мне. – У меня машина тут… – С ужасом я замолкаю, когда вспоминаю о собственной «двенашке», виновато прижатой помятым боком к забору.

Красные губы обличающе смеются, обнажая ряд ровных белых зубов.

– Садись уже, – требуют они. И, окунаясь в душную темноту салона, я с отчётливой обречённостью понимаю: обратного пути нет.

Алиса забирается следом, захлопывает дверцу, отрезая все пути к отступлению, запирая меня в тесноте кресел. Я чувствую, как из влажной терпкой черноты её рта вырывается нетерпеливое дыхание, обжигающее мою кожу и нутро. Сердце гулко бьётся в груди, отдаётся болью под рёбрами и в паху.

Она проводит кончиками ногтей по моему затылку, опаляя холодом металлических колец, и я почти готов принять свою смерть, отдаться ей, пасть её жертвой. А ненасытная смерть, остро пахнущая заспиртованным можжевельником, впивается алыми губами в мою пульсирующую от благоговейного ужаса шею. Опрокидывает навзничь, охватывает тёплой гладкой темнотой колен, обтянутых чулками, и проводит влажным языком по губам.

Я тянусь навстречу своей погибели, запускаю руку в россыпь её чёрных локонов. Нельзя не отдаться пряным губам, горячему скользкому языку. По звону пряжки я понимаю, что она расстёгивает ремень на моих брюках, а потом вспыхивает пламя – распалённая нагота бедра, которое прижимается к моему. И вдруг всё прекращается. Алиса отрывается, ускользает от меня обратно в темноту, я лишь в беспомощности тяну к ней дрожащие от нервного, почти животного возбуждения руки.

Она не оставляет мою молчаливую мольбу без ответа: смахивает упавшие на лоб волосы и вжимает меня в спинку сиденья, запускает пальцы в горячую тесноту своих бёдер, на миг открывая, обнажая бледность взмокшей кожи. И насаживается сверху, резким толчком позволяя мне проникнуть в её манящую жаркость, истекающую влагой.

Меня пронзает сотнями раскалённых игл, воздух едва не вылетает из груди вместе с душой. Господи, если это моя смерть, я готов принять её ещё трижды.

Алиса запрокидывает голову, и с приоткрытых губ с размазанной помадой срывается требовательный вздох:

– Быстрее…

И я не могу ослушаться.

Она в нетерпении поднимается и опускается, с ненасытной похотью двигая бёдрами, убивая меня и воскрешая, чтобы затем снова поглотить. Потом вдруг соскальзывает, и напряжённо пульсирующий член оказывается в её мокром влажном рту, в плену горячего языка, отчего я, не в силах больше сдерживаться, изливаюсь в голодную темноту её горла, умирая, задыхаясь рядом с ней. А Алиса одёргивает платье, скрывая чернотой обнажённую белизну ног, и с хрипотцой в голосе спрашивает:

– Сигареты есть? – Так, что я понимаю: отрицательный ответ её не устроит.

– Нет… бросил недавно, – признаюсь, всей душой моля о пощаде. – Но я тебе принесу, – спешу добавить, онемевшими, непослушными руками застёгивая брюки. Готовый побежать куда угодно: хоть за три квартала, хоть в преисподнюю – лишь бы достать ей сигареты.

Когда я, изнеможённый и тяжело дышащий, возвращаюсь с пачкой «Парламента», Алиса сидит, откинувшись на спинку пассажирского сиденья, по-хозяйски расслабленно забросив ноги на приборную панель. Сжимает тонкими белыми пальцами тлеющую сигарету, ярко горящий кончик которой высвечивается в темноте одинокой пламенной звездой.

– Тебя только за смертью посылать, – равнодушно замечают кроваво-алые, сызнова напомаженные губы, выпуская через приоткрытое окно тонкую струйку едкого белёсого дыма. – Отвези меня домой, – распоряжаются они.

«Домом» оказывается район новостроек, которые стеклянными ракетами возвышаются над серой земной обыденностью, готовые в любую секунду оторваться от стартовой площадки и отправиться в далёкие космические миры. От сотен зажжённых окон-иллюминаторов небо здесь кажется желтоватым. Я машинально сбавляю ход.

– Дальше, – неожиданно говорит Алиса, не отрывая взгляда от истошно мерцающего белизной экрана телефона, стуча длинными ногтями по его поверхности.

– Я думал, ты живёшь здесь.

И мы проезжаем мимо надменных светящихся гигантов, оставляя их позади.

– Здесь? – смеются над моей неразумностью блестящие чёрные глаза, в глубине которых отражается экранный свет. – Это те же муравейники. Пафосные-пафосные муравейники. Для тех, кто хочет, чтобы им завидовали. К тому же тут убогие планировки и забитые парковки. Думаешь, мне такое нравится? – смешливо щурятся холодные глаза.

– Нет, – спешу оправдаться я. Но Алиса уже не слушает, снова уткнувшись в телефонный экран. Не говоря больше ни слова, не замечая моего присутствия.

– Здесь, – наконец как бы ненароком бросает она, когда мы проезжаем поворот в проулок, по обеим сторонам которого толкутся неказистые кирпичные дома. Я молча перестраиваюсь в левый ряд, чтобы развернуться на ближайшем перекрёстке. – Да просто сдай назад, – спокойно требует Алиса, искоса наблюдая за этими манипуляциями.

– Ты что?! – впервые за время нашего знакомства решаюсь возразить я. Мысленно готовясь к распятию, казни на гильотине, к четвертованию и утоплению.

Она вскидывает голову и усмехается одними уголками беспощадно багровых губ.

– А что?

– Это под лишение, вот что! – голосом разума вопию я.

Алиса тяжело, утомлённо вздыхает, словно ей приходится объяснять очевидные вещи умственно отсталому ребёнку, и закрывает глаза.

– Тут никого нет.

– А камеры? – не унимаюсь я.

– Какой-то ты душный, Вася, – протягивает она, скучливо потирая переносицу. – Ты мне надоел, – выносит она смертный приговор. И я, сцепив зубы, чувствуя, как на лбу выступает пот, повинуюсь её приказу. Медленно пятясь задом против движения.

В конце концов, кто я такой, чтобы ей перечить?

– Останови здесь, – говорит Алиса у обнесённой высокой оградой вереницы кирпичных домов. Я послушно замедляю ход, «Тойота» с непривычной для меня вальяжностью замирает у ворот, высвечивая фарами ряды спящих на парковке автомобилей.

Алиса сбрасывает ноги с приборной панели и равнодушно распоряжается:

– Поставь машину.

После чего, хлопнув дверью, разбавив салонную духоту прохладным ночным воздухом, выходит во мрак. Покидая меня во второй раз. С беспечным безразличием оставляя в моём распоряжении «Тойоту».

Обрекая метаться в поисках ночной парковки на незнакомой улице, потеть в постыдном страхе оцарапать чужую машину. Чтобы она с тем же пренебрежением ко мне, что и хозяйка, насмешливо помаргивая фарами, отказалась запираться под моей мокро липкой ладонью, пискливо хохоча: «Нелепый ты придурок». Демонстрируя беззаботно оставленные в подстаканнике ключи.

– Алиса! – взываю я к глухой темноте, к ряду одинаковых домов, глядящих на двор подслеповатыми сонными глазами окон.

– Алиса! – умоляю неприступные железные ворота. Которые, недовольно скрипя, растревоженные моим нежданным визитом, с досадой приоткрываются. Оставляя такую издевательски узкую щель, что я не могу протиснуться в неё, не обтерев курткой пыль с прутьев.

– Алиса? – спрашиваю безлюдный спящий двор, прося сказать: куда она пошла? на какое из крылец поднялась?

Но каждое из них встречает меня неприветливо холодной, наглухо запертой дверью, требуя: «Уходи, идиот. Ты её не найдёшь». Через карман я поглаживаю большим пальцем холодный металлический брелок в виде пентаграммы и понимаю: она ушла и даже не сказала, где живёт.

Мне не остаётся ничего иного – я достаю из кармана телефон и, жмурясь от ослепительной яркости экранного света, запускаю приложение, пишу в чат:

«Ты забыла ключи в машине».

Телефон радостно чирикает, давая понять, что сообщение доставлено. Потоптавшись у крылец ещё пару минут, не дождавшись ответа, отсылаю другое:

«Спустись, пожалуйста. Я во дворе».

Оно уходит в никуда, как и предыдущее, вися равнодушно непрочитанным.

«Или могу отдать консьержу, только скажи номер подъезда», – набираю, озарившись новой идеей.

«Извини, если обидел», – умоляю со стыдом отчаяния, припоминая все свои несовершённые грехи.

Сообщения конфузливо жмутся друг к другу, складываясь в бессвязную неуклюжую исповедь бесчувственной пустоте. Значит, ничего не поделаешь: придётся возвращаться домой.

* * *

Я тяну на себя обитую коричневым дерматином дверь, пытаясь неслышно провернуть вечно застревающий в замке ключ.

Конечно, она знала всё наверняка, ещё до того, как увидела мою анкету в «Тиндере». Догадывалась, какая у меня машина, понимала, сколько я зарабатываю. И всё-таки предложила встретиться…

Дверь наконец поддаётся, и я вваливаюсь в коридор, спотыкаясь в темноте о небрежно брошенные у порога старушечьи туфли.

– …Огня приидох воврещи на землю, – раздаётся раскатистый певческий бас из гостиной.

Я осторожно разуваюсь и, поправив носок так, чтобы из дырки не выглядывал большой палец, беру ботинки в руки.

Почему? Разве не могла она отыскать более представительного, умелого, понимающего в этом деле любовника – пусть и на один раз? Или ей просто нравится чувство власти? Вот для чего она спустилась с адских небес – чтобы втоптать меня в грязь?

Призрачной тенью я иду на цыпочках по коридору, не включая света, не скрипя половицами и почти не дыша. От двери собственной комнаты меня отделяет половина вечности, сотни тысяч световых лет. А за стеной сидит дракон в лице неустанно бдящей Тамары Георгиевны. Услышит – выйдет, шаркая тапками, начнёт отчитывать, показывать на часы – всё, поминай как звали. Что ей отвечать? Не рассказывать же про Алису. Нет, не смогу врать, только не сейчас.

Ладно Алиса. Но сам, сам-то чем думал, придурок?! На что надеялся? Неужели считал, что она и вправду обратит на такого, как ты, внимание? Позовёт на ещё одну встречу? Да у неё похожих идиотов, должно быть, десятки!

– …Крещением же имам креститися, и како удержуся, дондеже скончаются.

Под утробный голос батюшки я доползаю до двери своей комнаты, осторожно толкаю её от себя, проскальзывая внутрь и, кажется, впервые благодаря небеса за то, что здесь нет замка. Да и что у меня красть? Допотопный телевизор, служащий прикроватной тумбочкой, который я всё равно никогда не стал бы смотреть? Ноутбук с западающей клавишей пробела? Ничего, и без замка можно жить. Только Тамара Георгиевна порой, конечно, донимает. Заходит без стука, садится на край кровати – и давай молитвы читать. Если стены святой водой не обливает – значит, повезло. Да и деваться некуда, лучше всё равно ничего не найти – за такие-то деньги. Разве что посчастливится наткнуться на «чёрных» риелторов, где в мутном агентстве тебе улыбнётся девушка с кукольными ресницами и, кокетливо мурлыча, предложит квартиру по заманчиво низкой цене, ниже средней по городу. Но в обмен на адрес собственника попросит залог – комиссионные за посредничество. Отдашь деньги, приедешь на место, а дома с таким номером, оказывается, в природе не существует. Всё, ни квартиры, ни залога ты больше не увидишь. Сейчас-то я это знаю, а пару лет назад и понятия не имел, что меня, как говорят у нас на работе, развели.

Открываю шкаф и ставлю на нижнюю полку ботинки. На перекладине сиротливой реликвией болтается полосатый галстук – то ли покойного мужа, то ли сына Тамары Георгиевны, в показаниях она путается. Но трогать запрещает: по её словам, галстук – это слепок души. Так что я к нему даже не прикасаюсь, но не потому, что суеверный. Просто не хочу давать повода для скандалов. Поэтому одежду вешаю на спинку стула, оставляя шкаф пустым.

Раздевшись и забравшись под одеяло, я первым делом тянусь к телефону – проверить, не ответила ли Алиса. Но мои сообщения по-прежнему помечены значком «доставлено» – значит, она даже не заходила в чат. Не видела или ей попросту всё равно?

Я вспоминаю багровые пряные губы, острый скользкий язык, белеющие в темноте бесстыдно обнажённые бёдра, и кровь ударяет в виски, покалывает кончики пальцев, пульсирует в члене. Дрожащей рукой я провожу по экрану телефона, открывая профиль Алисы, увеличивая аватарку.

– Спишь, Илюшенька? – нарушая моё уединение звуком скрипучего голоса, в дверях показывается голова Тамары Георгиевны, и от неожиданности я пугливо дёргаюсь, поспешным стыдливым движением натягивая на себя одеяло. Ненароком сброшенный телефон падает на ковёр – к счастью, экраном вниз. – А батюшка такую хорошую проповедь читал, – блаженно причмокивает квартирная хозяйка, садясь на мою кровать и вытягивая вздутые варикозные ноги в расхлябанных тапочках. – Ванечка, а ты крещёный? – вдруг спрашивает она.

 Я отрицательно мотаю головой, отзываясь на оба имени сразу, не решаясь возразить.

– Обязательно надо покреститься! – охает Тамара Георгиевна, и морщинистое лицо её освещается внезапной радостью озарения. – Мы ведь с батюшкой обо всём договорились, – хватает она меня за руку. – На дому тоже можно. И в храм идти не придётся.

Я медленно сглатываю тяжёлый ком, стоящий в горле.

– А я ему сказала, что ты скоро преставишься, – обрадованно продолжает старуха. – Вот он и согласился. Говорит, грешно некрещёным помирать. Так что, Ванечка, – она сжимает мою руку ещё крепче, – покрестим мы тебя.

После чего, совершив надо мной вечерний обряд чтения «Отче наш», удаляется, приволакивая ногу. Оставляя меня наедине с молчащим телефоном и ключами от «Тойоты», поблёскивающими на столе.

Но я знаю, что не смогу уснуть. Не из-за помешанной Тамары Георгиевны и её идеи с крещением – из-за Алисы. Как я могу позволить себе беззаботно закрыть глаза и пролежать в беспечном анабиозе до утра? Ей ведь рано или поздно понадобится машина. И потом, разве имею я право держать у себя дома чужие ключи?

Тут меня вдруг прошибает холодный пот, я в ужасе отбрасываю одеяло и вскакиваю. Я что, забыл закрыть машину? Идиот! Оставил блестящую элегантную «Тойоту» незапертой на неохраняемой парковке? Нет, в моих ушах до сих пор звучит писк сигнализации. Но, может, я его придумал? И вовсе не было согласного подмигивания фар, а «Тойота» осталась на парковке в обнажённой беззащитности?

Дрожащими руками я тянусь к брюкам, висящим на спинке стула. Что, если из салона уже вынесли что-то ценное? Наверняка Алиса могла забыть там и что-то ещё: деньги, украшения, гаджеты. А что, если машину вообще угнали?!

Я поспешно натягиваю футболку, хватаю ключи и барсетку и, забыв о всевидящем оке полоумной старухи, вылетаю из квартиры навстречу брезжащему рассвету.

Чтобы к шести утра покорно ждать у машины, не смея без ведома её хозяйки сесть внутрь.

* * *

За ночь серебристые бока «Тойоты» покрылись мелкими каплями росы, в них отражается блеском раннее, полусонное солнце. Оно ещё не пригревает, только неощутимо скользит по плечам, и в лёгкой футболке у меня зябнут руки: куртка так и осталась висеть на спинке стула в моей съёмной комнате.

Лучи света покрывают тонким слоем бледного золота кирпичную кладку невысоких домов. Только сейчас, поутру, становится ясно, что оконные рамы и балконные панели выкрашены в чёрный. Вообще, всё тут пафосно строгое, кальково расчерченное. Кажется, жизнь течёт с величавой нерасторопностью: нет обыденной предрабочей суеты, верениц грязных машин, торопящихся втиснуться в пробки, чтобы успеть занять излюбленное место на офисной парковке. Ровно подстриженные кусты, чисто выметенные брусчатые дорожки, ряды блестящих «Кайенов», «Прад», «Патролов», «ТТ»-шек – все ещё дремлют. Лишь бдительные глазки камер видеонаблюдения глядят на меня с брезгливым равнодушием.

Она живёт здесь, в одном из этих домов. Наверно, всё-таки в том, с коваными решётками, возле которого я метался ночью в ожидании ответа на сообщения. Или, может быть, в том, что поближе к дороге? Или в самом дальнем, похожем на здание МГУ, с острой стеклянной башней? Куда Алиса приходит по ночам?

Интересно, дома ли она? Пожалуй, если ещё не спускалась к машине. А в принципе, меня мог опередить кто-нибудь половчее, забрать её и увезти в очередной клуб. Ведь наверняка у неё хватает таких дураков…

Меня вдруг осеняет запоздалая догадка, и лоб покрывается испариной.

А с чего я вообще взял, что она не замужем? Что не дремлет в объятиях законного супруга, позволяя ему по-хозяйски обхватывать широкие бёдра, запускать пальцы в её манящую жаркую влагу, целовать сонные губы? Откуда мне знать, что вместо Алисы на парковку не спустится здоровенный мужик в дорогом костюме, не подойдёт, играя желваками, и не спросит: «А ты, чмошник, кто ещё такой?»

Кровь, вскипевшая от конкретно-пацанской ревности, трусливо стынет, покалывая кончики пальцев. Я несколько раз обхожу машину, меряя шагами парковку. И замираю, когда взгляд падает на сиротливо оставленную на приборной панели, так и не раскрытую вчера пачку сигарет.

Нет, она любит спать одна, понимаю я, отворачиваясь, чтобы не поддаться преступному желанию закурить. Ей нравится растягиваться обнажённой на широкой кровати, разметав чёрные локоны по подушкам, позволяя утреннему солнцу целовать капли сосков. Она не делит сон ни с кем, не допускает, чтобы кто-то видел её невольно беззащитной. Это всё равно что позволить себя убить.

Достаю телефон, чтобы проверить время, – экранные часы утверждают, что сейчас половина десятого. А кажется, прошло всего пять минут… Интересно, сколько ещё ждать? Не обманули ли смеющиеся чёрные глаза и алые губы, утверждающие: «Я гипнолог»? Разве ей ещё не пора на работу, какой бы она там ни была?

Чёрт подери! От неожиданно всплывшей мысли чуть не роняю телефон на асфальт. Мне ведь самому уже надо быть в офисе! Теперь придётся звонить Королёву. И что говорить? Уж этот-то учует враньё, как шакал падаль, не зря ведь его главным на этаже сделали.

А всё-таки деваться некуда: дрожащими пальцами прокручиваю список контактов в телефоне, добираясь до буквы «К». Тяжело дыша, слыша стук сердца, отдающийся в висках, касаюсь зелёной кнопки вызова.

– Ёб твою мать! – с хрипом орут динамики, стоит поднести телефон к уху. – Где тебя носит? Почему твои заказы Абраменкова принимает?

– Ва… Вадим, – говорю, с трудом ворочая прилипшим к нёбу языком, – я опоздаю сегодня. – Мысленно моля небеса, чтобы он не спросил почему.

– Спасибо, блядь, что уточнил! – усмехается телефон.

И задумчиво замолкает, после чего с недовольством выплёвывает:

– Долго ещё?

– Не знаю… Может, пару часов.

– А чё раньше не позвонил?

Я беспокойно вычерчиваю носком ботинка линию на асфальте. И тут меня осеняет:

– Да как-то после вашей пиццы… Ну, живот прихватило.