- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
МИЛЛИЭЛА МИЛЛИЭЛА Палач для принца
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Я зашла и опустилась на резной стул напротив. Воронов медленно поднял гладкую, выбритую до блеска голову. Никакой злобы, никакого удивления на его лице не было. Старый пёс просто ждал.
— Я пришла сказать правду, — я положила руки на колени, почувствовав через ткань штанов прохладу топора. — Сапожник признался. Он толкнул бабу, она с лестницы и кувыркнулась. Случайно, но сам зашиб. Я ошиблась.
Герцог молчал, уставившись на меня тусклыми, мышиными глазами. А потом его губы медленно поползли в стороны, обнажая желтоватые мелкие зубы.
— Я знал, — прочистил он горло. — Знал ещё до того, как ты потащила свой топор на площадь.
— Зачем тогда дали три дня?
— Чтобы ты протрезвела, — он откинулся на резную спинку. — Чтобы в твоей дурной голове уложилась одна простая мысль: я всегда прав. А дергаться против меня — всё равно что прыгать с башни в сухой ров.
Он поднимался тяжело, с хрустом в коленях, обшагал массивный стол и встал прямо надо мной. Я осталась сидеть, глядя на его бархатный жилет снизу вверх. От него пахло миндальным мылом.
— Хотите, чтобы я поклонилась? — отрезала я.
— Хочу, чтобы ты помнила, чья ты собака, — Воронов ткнул меня сухим, прокуренным пальцем в плечо. — Ты палач. Твоё дело — махать железом, когда велят. Не думать, не носом крутить, а рубить. Будешь делать, что сказано, — проживешь до старости в своей кладовке. Начнешь судить да рядить — и тебя, и твою сестренку кости убирать отправят.
— А с принцем что делать будете? — я даже не шелохнулась от его укола.
Воронов усмехнулся, скрестив руки:
— Принц — сопляк. Вырастет или сдохнет, тут уж как карта ляжет. Опасности от него не больше, чем от дворового щенка. Он всё в справедливость играет, в сказочки верит. Поймет, как тут всё устроено, — сам ко мне приползёт. А не поймет — ну, значит, не судьба ему корону носить.
— Убьёте?
— Зачем грех на душу брать? — герцог возвратился за стол и неторопливо добарабанил пальцами по сукну. — Наследники вечно то с лошади падают, то грибами давятся. Ладно, хватит трепаться. Ты признала, что оказалась дурой. Что дальше? Готова исполнять работу?
— Готова.
— Завтра в полдень выведешь сапожника на помост. И отрубишь ему башку так, чтобы вся площадь видела: герцогский суд ошибок не делает. Пусть чернь знает, кто в городе хозяин.
— Сделаю, — кивнула я, чувствуя, как во рту становится тошно и сухо.
— Вот и ладно, — Воронов свернул какую-то бумагу. — А после казни зайдешь ко мне. Есть разговор поважнее. Дело одно имеется.
— Какое еще дело?
— Узнаешь, когда сапожник в опилки откочует. Свободна.
Я поднялась, сделала два шага к выходу, но его сиплый голос нагнал меня у самого порога:
— Да, и передай нашему мальчику, чтобы стоял на трибуне рядом со мной. Пусть смотрит, как умирают те, за кого он пытался впрягаться. Ему полезно.
В коридоре было пусто, факелы чадили в железных кольцах. Я прислонилась лбом к шероховатому камню стены, пыталась отдышаться. Пальцы мелко дрожали — накрывал застарелый, злой страх за Лию. Воронов не блефовал: откажись я завтра — и сестру из пекарни вытащат до заката.
В покои к Эдварду я зашла без стука. Парень сидел за дубовым столом, заваленным исписанными листами, и дикими глазами уставился на меня.
— Мира! Я тут нашел записи...
— Забудь, — отсекла я, садясь напротив и опираясь локтями о стол. — Сапожник виновен. Он сам сказал. Я обжалась.
Принц замер. На лице его вспыхнуло удивление, потом щеки опали, а плечи бессильно обвисли.
— Значит... всё впустую?
— Не всё, — ровно проговорила я. — Воронов изначально знал, что дед грешен. Нам подсунули дохлую кость, чтобы ты обосрался перед советом, а я приползла к герцогу на коленях.
— Это ловушка, — прошептал он.
— Обычная крысоловка. Завтра в полдень я должна вытащить сапожника на плаху. А ты будешь стоять рядом с Вороновым и смотреть. Это его условие.
Эдвард сжал кулаки, ногти впились в ладони до белизны:
— Я не пойду. Я не стану смотреть, как ты...
— Пойдешь, — жестко перебила я. — Не придешь — он скажет, что принц покрывает убийц. Посадит тебя под замок, а через неделю ты случайно подавишься вишневой косточкой. Ему только повод дай.
Мальчишка уткнулся взглядом в столешницу, дыша часто и прерывисто.
— И что делать? Сдаться? Сложить руки?
— Сдаются на кладбище, — я подалась вперед. — Мы сыграем по-другому. Сапожник на плаху не ляжет.
Принц вскинул голову:
— Ты хочешь его вытащить? Прямо с площади?
— Прямо перед ударом. Сделаем шумиху, кавардак. В толпе зевак всегда полно. Пока стража будет ловить гав, старик уйдёт через переулки.
— Ты с ума сошла! — выдохнул Эдвард. — Воронов сразу поймет, что это твоих рук дело!
— Поймет. Но доказать не сможет. На мне будет машка, плаха и топор. А если меня прижмут к стене — я скажу, что исполняла твоё тайное повеление.
Эдвард отпрянул, лицо его шло пятнами:
— Ты... ты меня сдашь?
— Если пойманной окажусь — да. Чтобы у тебя было время сбежать. А если всё пройдет чисто — ты просто простоишь на трибуне с рожей дурачка и сделаешь вид, что сам в шоке. Это твоё алиби. Ты ничего не знал, ни при чём. Понял?
Он долго разглядывал меня, словно видел впервые в жизни. В его глазах метался страх, но сквозь него постепенно проступало что-то еще — злая, мужицкая упрямость.
— Зачем ты так рискуешь? — тихо спросил он.
— За Лию, — отрезала я. — Если я буду просто кивать Воронову, он нас обеих сожрёт и не поперхнется. Слушай план.
Я набросала ему схему площади: где встанут городские стражники, куда смотрят арбалетчики с башни, и в какой момент начнется давка у овощных рядов. Эдвард слушал молча, только желваки ходили на бледных щеках.
— Сработает? — спросил он, когда я закончила.
— Чёрт его знает, — честно ответила я, поднимаясь. — Но лучше сдохнуть в драке, чем ждать, пока нас поодиночке передушат.
— Мира, — окликнул он меня у самого выхода. — Осторожнее там.
Я только дверью хлопнула.
У себя в каморке я сдернула с настенного крюка рабочий топор. Положила его на колени, вытащил из сундука брусок и принялась с привычным шипением править лезвие. Металл отзывался ровным, вкрадчивым звоном.
Свеча оплывала, воск капал прямо на мои сапоги. Я провела подушечкой большого пальца по кромке — бритва. Пожала сильнее, пока кожа не лопнула и не выступила темная, густая капля. Я слизнула кровь — соленая, с железом.
Завтра Воронов получит свое зрелище. Только финал ему вряд ли понравится.
Глава 5
За час до рассвета на крыльце было так холодно, что сырость пробивала даже через суконные штаны.Я сидела на нижней ступени, на коленях лежал топор. Брусок привычно ходит по стали: круг за кругом, с мелким, заурядным шипением. Металл светлел, с него сходила вчерашняя гарь. В воздухе стоял густой запах мокрой земли и паленой соломы — где-то на окраине жгли мусор. Наш петух, разбуженный туманом, орнул за сараем — глухо, надрывно. Я ждала.За спиной скрипнула дверь. Лия вышла в моём старом плаще — он был ей велик в плечах, и она заворачивалась в него, как в одеяло. Глаза опухли, под ними залегли темные синяки. Не спала, девка. Снова печь топила: от неё разило парным хлебом, тмином и дымом.
— На работу? — она опустилась рядом, ткнувшись острым плечом в мой локоть.
— На работу, — я не переставала точить лезвие.— Казнь сегодня?
— Она самая.Лия молчала долго. Смотрела, как по бруску ползет серая грязь от стачиваемой стали.
— Ты будто на войну собралась, Мира, — шепнула она, подтягивая коленки к подбородку.— Вернусь, — я отвела брусок, проверила кромку ногтем. — Не бзди. Я всегда возвращаюсь.
— Ты всегда так говоришь, — она положила голову мне на плечо. Тяжёлая такая, теплая. — Только врушка ты. У тебя руки перед обычным помостом не дрожат. Ты всегда как каменная. А нынче тебя изнутри колотит.Я глянула на свои пальцы. Снаружи — чёткие, привычные движения, ни один мускул не сдёрнется. А вот под рёбрами и правда всё леденело и крутилось тугим узлом.
— Не казни я боюсь, Лийка, — выдохнула я в её спутанные макушечные волосы. — А того, что потом начнется.
— А что начнется?
— Да если б я знала... Иди в хату. Запрись и к окнам не подходи, пока я не приду. Поняла?
Она силой сжала мои ребра своими худыми руками — до хруста, будто навсегда запомнить хотела, — потом поднялась и скользнула за дверь. Засов за ней щелкнул. Я подвязала топор на пояс, накинула куртку и поплелась к замку.На площади перед ратушей уже яблоку негде было упасть. Народу наперло с полтысячи — больше, чем на прошлый праздник. Сволочи. Всем охота посмотреть, как палач снова взялся за железо, всем подавай кровищи. Старухи крестились, мальчишки лезли на забор, стража лениво отпихивала баб дрекольем.На деревянном помосте, на резном кресле, восседал Воронов. Рядом — секретарь со своей куриной рожей, а с другого края — Эдвард. Принц был зелёный, как мартовский лопух. Когда я взошла на помост, он вскинул на меня глаза. Я коротко мазнула взглядом по его лбу — дескать, «всё в силе, не дрищи». Парень сглотнул и уставился себе под ноги.Сапожник стоял на коленях перед плахой. Руки за спиной скручены пеньковым канатом, шея голая, в грязных паршивых волосах — солома. Не орал, не плакал, просто залип взглядом в щель между досками.Я оценила стражу. Шестеро. Двое у ворот — один из них, здоровяк с бородавкой, беспрестанно зевал, раззирая пасть до ушей. У лестницы стоял рябой — этот вечно шлем поправлял, спать хотел. Еще двое крутились в толпе. Уставшие, обозленные, ни хрена не ждущие. Их ошибка.
— Палач! — гаркнул Воронов сверху. — Начинай!Я медленно, с оттяжкой, вытащила топор. Повела его вверх. Металл блеснул на солнце так, что у многих в первых рядах глаза слепило. Дед на плахе только зажмурился.Замах. И в этот самый миг с левого края площади, у овощных лотков, баба взвизгнула так, будто её режут:
— ПОЖАР! ГОРИМ, ЛЮДУШКИ! СКАДЫ ГОРЯТ!Толпа качнулась. Зевок стражника у ворот оборвался на полуслове, рябой у лестницы крутанулся на каблуках. Две серебряные монеты, которые я сунула этой бабе утром, отрабатывали себя на каждую медяшку.Я не стала медлить. Сходу рухнула на колени, перекрывая деда от трибуны телом, выхватила из рукава кривой кожевничий нож и в одно касание перерезала канат на его запястьях.
— Пошёл! — прошипела я деду в самое ухо, пихая его под плаху. — В переулок у мясной лавки! Там телега с соломой, прыгай и не отсвечивай!Старик вылупил глаза, но соображал быстро — подмял под себя ноги и хорьком метнулся с помоста прямо в гущу переполоха.Стража очухалась только тогда, когда баба орать перестала, а дед уже юркнул за угол. На площади поднялся такой гвалт, что собак глушило.
— СХВАТИТЬ ЕЁ! — заверещал Воронов с трибуны. Лицо его налилось свекольной кровью, жилы на шее надулись, как веревки.
— УПУСТИЛА! ПРЕДАТЕЛЬНИЦА!Я даже не дернулась. Просто стояла на коленях у плахи, опустив топор в опилки. Двое алебардщиков подскочили, больно заламывая мне локти за спину. Я дала себя скрутить без единого звука.Воронов слетел с трибуны, тяжело дыша, и ткнул меня носком сапога в подбородок, заставляя задрать голову:
— Ты за это кишки свои выплюнешь! Ты и твоя сестренка! Вы у меня неделями сдыхать будете!
— Я одна это сделала, — выплюнула я ему в морду сгусток крови с губы. — Сестра ни при чём.
— Да мне плевать! — прошипел он. — В подвал её!Меня потащили по каменным ступеням вниз. В камеры под замком.Там пахло крысиным помётом, тухлой соломой и застарелым человеческим страхом. Меня швырнули на мокрые камни, загремел засов, и наступила тьма, разбавляемая только копотью одинокого факела в коридоре.Я села у стены, подожав ноги. Внутри была звенящая, холодная тишина. Главное сделано: сапожник ушёл, Воронов взбешён до белого каления и теперь сделает глупость. Он думает, что зажал меня в угол. Он не знает, что у Эдварда развязаны руки.Час спустя в коридоре загремели шаги. Один человек. Без охраны.У решетки остановился принц. Плащ на нем висел мешком, лицо бледное, но губы сжаты так туго, что превратились в белую нитку.
— Живая? — тихим хриплым шепотом спросил он.
— А что мне сделается, — я прислонилась затылком к сырому кирпичу.
— Как там дед?
— Ушел. Городские ворота перекрыли через полчаса после того, как его и след простыл. Воронов рвет и мечет. Он хочет казнить тебя сегодня же, на закате. Собрал весь совет, хочет сделать из этого учение для остальных.
— Пусть собирает.
— Мира... — Эдвард сжал пальцами холодные прутья решетки. — Я вытащу тебя. У меня есть два верных стражника из отцовской гвардии. Мы отобьем тебя по дороге к помосту.
— Дурак ты, Ваше Высочество, — вздохнула я. — Совсем башку потерял? Если ты меня отвабишь — тебя завтра же объявят бунтовщиком и прикончат в первой же подворотне. И кому твоя жертва нужна будет? Лие? Мне?
— Но я не могу просто смотреть, как тебя...
— Можешь! — я резко поднялась и шагнула к решётке, глядя ему прямо в глаза.
— Ты наследник, черт тебя дери! Твоя задача — не меня из тюрьмы вытаскивать, а Воронову горло перерезать его же бумагами! Иди к секретарю, ищи доносы, ищи яд, которым твоего отца поили! У тебя пара часов осталась!Он смотрел на меня, и в его глазах слезы мешались со злой, отчаянной твёрдостью. Пальцы его дрожали, но он не отпускал железо.
— Я найду на него всё, — прошептал Эдвард. — Честно. Я докажу.
— Иди уже. И не лезь на рожон до заката.Парень развернулся и быстро зашагал по коридору. Шаги его затихали в гулкой тишине тоннеля.Я снова опустилась на солому. Вода в углу капала: кап... кап... кап... Время шло. Скоро закат. И скоро мы проверим, чья сталь крепче — моя или герцогская
Глава 6
Из подвала всегда несёт одинаково — сыростью, давнишним мышиным помётом и дохлой плесенью.
Я сидела на гнилой соломе, прижавшись затылком к холодному камню. В камере темнело, только одинокий факел в коридоре чадил да бросал неверные, желтушные тени на железную решётку. Наверху гремели шаги. Много шагов. Тяжёлые сапоги стражников вбивали грязь в каменные плиты двора — Воронов торопился. Собирал совет, созывал челядь, готовил публичную расправу на закате.
Я поднесла руки к самому лицу. Кожа на костяшках была в засохшей грязи и чужой, тёмной крови. Чьей? Моей, когда стражники ломали локти на помосте, или сапожниковской? Не один ли хрен.
Дверная петля взвизгнула, точно поросёнок. В камеру ввалился стражник — пузатый, лысый, с мордой, похожей на варёную свеклу. Посмотрел на меня с такой брезгливостью, словно я была крысой из сточной канавы.
— Пошла, — прохрипел он. — Заждались уже.
Я поднялась. Ноги от сырости одеревенели, но я заставила себя сделать шаг. Потом второй. Лысый цапнул меня за запястье, пальцы его впились в мясо так, что жилы затрещали. Я даже оскаливаться не стала — берегла дыхание. Оно была нужна для другого.
Он поволок меня вверх по крутой лестнице, на свежий воздух.
Сумерки опустились на замковый двор, накрыв густую толпу людей серой пеленой. Народу сбежалась едва ли не тысяча — и мещане, и челядь, и лавочники с Нижнего рынка. Все ждали зрелища. Их бледные в вечернем свете рожи вытягивались, когда меня вывели на помост.
— Палач... — пополз по толпе ядовитый шёпот. — Сама в петлю лезет... Убийцу выпустила... Продажная сука...
Я не смотрела им в глаза. Пустая трата времени. Мой взгляд цеплялся за деревянную трибуну. Воронов восседал в центре, раздувшись от спеси, точно жаба на кочке. Совета вокруг него кишмя кишело, а вот Эдварда среди них не было. Отлично. Значит, парень не струсил и делает то, что я ему вдолбила.
Герцог поднялся с резного кресла. Тяжело, неторопливо сошёл по ступеням ко мне. Остановился в шаге, выпятив бархатный живот.
— Ты переступила через указ, — огласил он на весь двор, выпевая каждое слово. — Ты вытащила из-под топоры матерого душегуба. Ты предала корону. За такое плаха — слишком лёгкая доля!
Орал громко, на публику. Да только я смотрела не на его раздетый бархат, а прямо в его мышиные, заплывшие жиром глазёнки. И видела там мелкую, липкую дрожь. Ссыкал старый лис. Боялся, что я ляпну лишнего перед толпой.
— Есть что выпяти напоследок? — наклонился он ко мне, понизив голос. — Скажи, что я тиран. Поорай про справедливость. Все равно никто не поверит.
Я набрала в грудь побольше воздуха и гаркнула так, чтобы звук долетел до самых дальних ворот:
— Сапожник виновен! Он сам мне сознался, когда в тупике прятался! И я вытащила его с помоста нарочно!
Толпа мгновенно заткнулась. Воронов застыл, не успев закрыть рот.
— Что ты несёшь?.. — выдохнул он.
— У меня не было доказательств, Ваша светлость! — продолжала я жарить на весь двор, игнорируя его шипение. — Я хотела узнать, чья сволочная рука подсунула мне гнилое дело! Я думала, меня подставить хотели! А выходит — ловушка-то была не для палача. Ловушка была для вас, герцог!
По рядам зевак прокатился гул. Бабы на цыпочки встали, стражники у ворот переглянулись.
— Она брешет! — заверещал Воронов, крутанувшись к толпе и подняв руки. — Она башку спасает!
— Нет! — перебила я его окриком. — Вы приказали казнить старика без разбора! Вам плевать было, резал он бабу или нет! Вам повод нужен был, чтобы палача убрать! Чтобы никто не вспомнил, отчего наш король в постели в тёмных пятнах гниёт! Отчего у него перед концом пальцы почернели, как от яда!
Двор взрылся. Толпа качнулась к помосту, сотни голосов слились в один сплошной оскаленный ор. Воронов побелел, как меловой пласт, кинулся к стражникам:
— Заткните ей пасть! Рубите её на месте!
— СТОЙТЕ! — этот голос разорвал гул, как обух сухую доску.
На трибуну выскочил Эдвард. Без плаща, в одном вышитом камзоле, волосы взъерошены. В руках — дубовый ларец с сорванным замком. Парень тяжело дышал, но подбородка не опускал.
— Она не врёт! — крикнул принц, подхватывая стопку пожелтевших листов из ларца. — Вот они, бумаги из личной шкатулки герцога! Приказы аптекарям! Записи о доставке серого мышьяка в королевские покои! Письма Воронова к наёмникам!
Толпа взревела так, что на башенных бойницах голуби сорвались с мест.
— Изменник! — закричал кто-то у ворот. — Воронова на плаху!
Герцог крутанулся на месте. Лицо его сначала налилось багровой бранью, а потом стало совсем серым. В глазах заплясал дикий, крысиный страх.
— Вы... вы поверите мальчишке?! — просипел он, отступая к лестнице. — Поверите этой палаческой девке?! Я держу этот город! Я здесь власть!
Он резко потянулся рукой за спину — туда, где под полами камзола тускло блеснула рукоять широкого охотничьего кинжала. Воронов ринулся вверх по ступеням прямо на Эдварда.
Принц даже не шелохнулся. Не отпрянул. Только челюсти сжал так, что желваки буграми встали.
— Взять изменника, — ровно скомандовал он стражникам.
Двое верховых гвардейцев из старой королевской роты, что стояли у ступеней, реагировали быстрее герцогских псов. Загремели доспехи, Воронова сбили с ног прямо на лесенке. Кинжал со звоном отлетел в опилки. Герцога скрутили в три погибели, вдавив его выбритый череп в грязные доски помоста.
— В подземелье его, — отрезал Эдвард. — Ждать суда.
Когда герцога уволокли под ошалелый ор толпы, принц сошёл вниз. Подошёл ко мне, вытащил из-за пояса ключ и сам расстёгнул тяжелые железные браслеты на моих запястьях.
— Сработала твоя баба у овощных лотков, — тихо проговорил он. Его пальцы всё ещё мелко дрожали, но в глазах больше не было того щенячьего испуга.
— Мы сработали, Ваше Высочество, — я растирала затекшие кисти. — Ты бумаги-то где вырыл?
— Втайне от секретаря, в потайной секции его сейфа, — Эдвард впервые за все эти дни слабо улыбнулся. — Пойдем. Нечего тебе в грязи стоять.
Мы поднялись в покои замка. Там было тихо — челядь разбежалась по углам, выжидая, чья возьмёт. Эдвард опустился в отцовское кресло за огромным дубовым столом, я привычно прислонилась спиной к косяку окна.
— Отец не проживёт и до зари, — тихо сказал он, уставившись на свои ладони. — Лекарь сказал, яд докончил дело. Завтра меня венчать будут.
— Ну, поздравляю, — хмыкнула я. — Мечта сбылась.
— Воронова казнят через три дня. За измену и цареубийство.
— Туда ему и дорога. А со мной что? Вернешь в плахи или в переулок выставишь?
Эдвард поднял взор. Посмотрел на меня долгим, недетским взглядом.
— Ты свободна, Мира. Можешь брать Лию, забирать деньги из казны и валить на все четыре стороны. К морю. К южанам. Куда хочешь.
Я промолчала. Поправила пустой ремень на поясе — топор-то стражники забрали, придётся новый выковывать.
— Не хочу я к южанам, — буркнула я. — Пахнет там дрянно. И рыбы нормальной нет.
— Ты останешься? — парень даже подался вперёд.
— Останусь. Только палачом твоим я больше не буду. Хватит с меня крови по уши.
— А кем будешь?
— Тенью твоей, — я шагнула ближе к столу и упёрлась в него кулаками. — Буду сидеть в углах на твоих советах и смотреть, чтобы ты, став королём, в такого же Воронова не превратился. А если начнешь дуреть от власти — приду ночью и напомню, с чего мы с тобой начинали.
Эдвард перевёл взгляд. А потом протянул через стол свою бледную, тонкую руку:
— По рукам, Мира. Напоминай. Я разрешаю.
Я сжала его ладонь. Хватка у парня оказалась куда крепче, чем пару дней назад.
За окном окончательно стемнело. Замок затихал, готовясь к похоронам старого короля и коронации нового. Впереди было хреново туча работы — разгребать герцогские долги, вычищать крыс из совета, учить мальчишку держать удар. Но я знала точно: мой топор больше не будет служить чужой лжи.
Свою правду мы выгрызли сами.
Глава 7
Тишина в замке стояла такая, будто из него выкурили всё живое. Только внизу во дворе шебуршались слуги — таскали корзины с заскорузлым бельём, катили тележки с дровами да перешёптывались под стенами, как мыши.
Король преставился на самом рассвете. Я слышала, как за дверью его покоев выла служанка — громко, с прискоком, словно по своей собаке. Потом туда зашёл лекарь, рыкнул на неё, что умер король, а не её родной сын, и баба сразу заглохла.
Смотреть на дохлого монарха я не пошла. Навидалась уже: бледный, высохший, с тёмными, как уголь, ногтями. Обычный труп от яда — долгий, вонючий и мучительный. Жалости к нему не было ни на грош — при жизни он был дрянным человеком, злым да безучастным к своей черни. Но он был отцом Эдварда. А Эдвард ревел. Я слышала его хлюпанье сквозь дубовые двери.
Ночью, когда дворец вымер, я заглянула к нему. Парень сидел прямо на мокром полу, вцепившись пальцами в засаленный шов старого платкова огрызка. Мать его оставила, когда умирала. Рассказывал, что она этим платком ему нос вытирала, когда он мелким со двора в соплях прибегал.
— Мне надо на люди выходить, — прошипел он тогда, не поднимая головы. — Надо быть сильным...
— Не хрен изображать из себя камень, — выдохнула я, упёршись носком сапога в его колено. — Реви, пока никто не видит. Живее будешь.
Он посмотрел на меня опухшими красными глазами, ничего не ответил, но платок к роже прижал сильнее. Я ушла, оставив его наедине с его горем.
А теперь я стояла у узкого бойничного окна и ждала. Через час Совет соберётся в Большом зале — выкрикивать нового короля. Эдвард должен быть там, во главе стола. Моё же место — в подворотне или на помосте, с топором за спиной. Но за мной прислали. Секретарь — худой, с проваленной грудью, без своего герцога похожий на побитого пса — приплёлся к моей каморке и, уставившись в пол, пробормотал, что принц требует меня в зал.
— На кой я ему там? — буркнула я.
— Не велено сказывать, — промямлил тот. — Приказано передать: через час.
Советнички уже восседали за дубовым столом. Шестеро бород, плюс главный судья с красной сивушной рожей, плюс военачальник и пара графов в тяжёлых бархатных шубах. Когда я зашла, скрипнув дверьми, все эти господа уставились на меня так, будто я им на стол дохлую крысу вывалила. Взгляды — хоть масло мажь: холодные, спесивые. Я не стала напрашиваться на ласку, поплелась в самый конец стола и свалилась на крайний стул. Чтобы глаза им не мозолить.
Эдвард восседал во главе. Весь в чёрном, траурный камзол с чужого плеча слегка топорщился, волосы зачёсаны назад. За одну эту ночь он постарел лет на десять — щеки опали, под глазами залегли серые тени. На меня мазнул взглядом — сухо, без улыбочек. На Совете улыбаться не полагается.
— Мы собрались, — выговорил он. Голос ровный, глубокий, без единого петушиного выкрика. — Я принимаю корону. Отец скончался. Королём буду я.
Сказал — как гвоздь в столб вбил. Хотя я видела, как у него под сукном лопатки напряглись. Боялся, мальчишка. Но держу держит.
— Мы присягаем вам, Ваше Величество, — подал голос старый граф, весь серый от седин. — Только есть одно недоброе дело.
