Милена Рейнис Истинный Путь

Глава 4

Питтсбург, Пенсильвания. 22 марта 1999 года

__________________________________________________

Я крутила в руках тонкий бумажный стаканчик, который уже начал размокать под пальцами. Пить я не собиралась. Кофе был не для этого. Он являлся законной возможностью занять руки, чтобы они не начали делать то, что делали всегда, — натягивать рукава до самых ногтей, когда мир казался недостаточно уютен, чтобы в нем можно было спокойно мыслить.

Лампочка под потолком моргала — дохлая флуоресцентная полоска. Воздух был сухим и комфортным: кондиционер гудел, выдувая в комнату струю искусственного холода.

— Доктор Митчелл, — голос Билла вернул меня обратно к столу. — Давайте по порядку.

Перед ним лежала папка с идеально выровненными зелеными разделителями. Между ними отчеты, распечатки, рапорты. Стикеры, стрелочки, даты, маленькие пометки на полях. Билл не относился к делам легкомысленно: он их пережевывал. Медленно. По кусочкам. И сейчас собирался скормить это мне.

На столе лежали три файла.

Один я уже знала слишком хорошо, хотя отчаянно делала вид, что это не так: Марк. Фотографии его тела всплывали даже тогда, когда я просто закрывала глаза.

Два других новые.

Билл открыл верхнюю папку, развернул фотографию и положил ее передо мной.

— Миранда Уолтер, — произнес Райан, рассматривая свою копию. — Тридцать лет. Предполагаемая дата смерти — седьмое января этого года.

На снимке был овраг — черный, местами в снегу, с чахлыми кустами по краям. На дне женское тело, неуклюже вывернутое, как брошенный манекен. Лицо уже успели обглодать хищные животные. Отсутствовали нос, губы, вместо глаз темные провалы.

Страшная картина. Я подавила желание отвернуться.

На лбу черными чернилами, размашисто, неровно, было выведено:

25:30

— Матфей, двадцать пятая глава, тридцатый стих. «А негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов».

Где-то за окном кто-то засмеялся — резкий, живой, будничный смех. Все собравшиеся в комнате на секунду отвлеклись, настолько этот звук выбивался из атмосферы вокруг нас.

— Ее нашли через две недели после пропажи, — продолжил Билл, поморщившись. — Точная причина смерти — кровопотеря.

Он перевернул еще один снимок.

— Сердце вырезано. Тело частично обескровлено. Обугливание — уже после смерти.

Я наклонилась к фотографии. На этом фото Миранда была ближе. Грудная клетка вскрыта, ребра вывернуты наружу. Края раны неровные, но не рваные. Разрез был достаточно уверенным — так написал в отчете судмедэксперт. Кожа на груди обуглена, местами почернела, местами осталась синей. Внутри пустота. Там, где должен был быть плотный мышечный орган, — черная тень.

Это не было похоже на «искусство» некоторых садистов, любящих рисовать ножом кривые орнаменты ради оргазма своего эго. Не было выверенных линий. Тут было: надо — сделал.

Функция, а не форма.

— На шее — оранжевая лента, — добавил Райан.

Детектив сидел справа от меня, привалившись к спинке стула. Он мог показаться расслабленным, если не смотреть на мышцы на шее — они напряглись, когда он заговорил:

— В крови высокий уровень фруктозы и седативных препаратов. Группа крови — первая, положительная.

— Фруктоза, — повторила я.

Будто по команде, где-то под кожей ожила память о запахе — густом, липком, сладком до тошноты.

— Следов сексуального насилия нет, — добавил Билл, листая бумаги.

— Где ее нашли? — спросила я, отрывая взгляд от вскрытой груди.

— Овраг за шоссе, — ответил Райан. — Рядом со свалкой.

И перевернул страницу.

— До этого, — детектив нашел взглядом нужные строки, — она несколько месяцев жила на улице. Просила милостыню у метро, иногда в парке «Оушен-Крик».

— Безработная, — кивнул Билл. — С семьей не общалась. Алкоголь есть в анамнезе, но без тяжелой зависимости.

Я еще раз посмотрела на ее лоб.

25:30.

«Негодный раб. Тьма внешняя».

«Лень, — спокойно, безэмоционально произнес внутри голос Виктора. — Тот, кто не умножил дар. Кто закопал талант в землю. Кто ничего не сделал».

Я отодвинула фотографию, и Билл тут же положил передо мной следующую.

— Сандра Винтур, — сказал он. — Тридцать пять лет. Дата смерти — ориентировочно двадцать пятое февраля.

На этот раз задний двор какого-то ресторанчика. В кадре кирпичная стена, металлический контейнер для мусора с приоткрытой крышкой, черные пластиковые мешки, разорванные птицами.

И внутри женское тело. Обнаженное. Живот вспорот. Рот набит маленькими кусочками яблок. На шее синяя лента.

— На лбу выцарапано «3:18-19», — напомнил Билл. — Послание к Филиппийцам.

Цифры были неровными, будто их царапали не ножом, а чем-то более тупым. Вокруг воспаление.

Я знала, как это должно было болеть.

— «Ибо многие, — зачитала я вслух, не глядя в текст, — о которых я часто говорил вам, а теперь даже со слезами говорю, поступают как враги креста Христова; их конец — погибель, их бог — чрево, и слава их — в сраме; они мыслят о земном».

Их бог — чрево.

Кончики пальцев коснулись холодного глянца, выравнивая бумажные квадраты. Угол к уголку, без зазоров и нахлестов. Страшные картинки выстраивались по кадрам того, как место преступления увидел фотограф.

Здесь он отходит, нависая над мусорным баком сверху, центрируя кадр, чтобы пустую грудину с белым оскалом ребер было видно в мельчайших деталях. Поворот камеры — правая кисть безвольно свешивается вниз с черного блестящего полиэтилена. Фиолетово-синие ногти подстрижены под «корень». Если принимать во внимание, что средняя скорость роста составляет около одной десятой миллиметра в сутки, можно предположить, что их срезали либо после смерти, либо незадолго до. Естественно, никакого эпителия или других органических частиц, которые можно было бы рассматривать как подсказку.

«Экспертиза вряд ли даст что-то существенное… Этот кто-то очень тщательно все продумывал. Откуда такой опыт?»

— ДНК-профилирование ничего не показало. Эксперты исследовали каждый миллиметр кожи. Без результатов. Нашли только остатки химического средства, название которого я хрен выговорю, которым протирали тело после. Может, Инквизитор — это химик, ученый, уборщик мест преступлений? Уже послали полицейских в магазины, где можно приобрести эту бурду, — Билл почесал затылок. Его бесило, что преступник был так аккуратен.

«Идеальное преступление. Он явно педант, возможно, ОКР или расстройство аутистического спектра?»

Кусая губу, я мысленно пыталась составить портрет убийцы.

— Чревоугодие, — тихо сказала я. — Еще один Библейский грех.

— В крови — снова фруктоза и седативные, — продолжил Райан. — Группа крови — четвертая, положительная. На шее синяя лента.

— Обугливание в обоих случаях посмертное, — уточнил Билл, постучав по отчету. — Ожоги не сопровождаются реакцией тканей.

Он перевернул лист:

— На руках и ногах следы от веревок. Мозоли, ссадины. Мелкие повреждения тазобедренных суставов и коленей… — начальник на секунду поднял взгляд. — Судмедэксперты считают, что их какое-то время держали в неестественном положении. Может быть, сидели на твердом, холодном полу. Долго.

Я чуть сильнее сжала бумажный стаканчик. Пальцы предательски дрогнули. Несколько капель кофе выплеснулись на крышку, обожгли тыльную сторону ладони. Боль была мелкой, но очень реальной. Это помогло.

— «Держали» — значит, — сказала я медленно, — у нас есть место. Или было. Логово.

Перевела взгляд с одной фотографии на другую.

— И есть время, — добавила. — Они пропадали заранее, но умирали… — я скользнула глазами по строкам отчета, — максимум за сутки до того, как их находили.

— Мы проверили, — кивнул Райан. — Между смертью Миранды и Сандры интервал около шести–восьми недель.

— И обе недавно рожали, — бросил Билл.

Фраза ударила наотмашь.

— Рожали? — спросила я. — Насколько недавно?

— В пределах нескольких недель, — Райан вернулся к сухому тону. — Ткани еще не до конца восстановились. Опущение матки, микротрещины… Судмедэксперты не сомневаются.

— Детей не нашли, — Билл говорил спокойно, не давая бурлившим эмоциям прорваться. — Ни живых, ни мертвых. Ни рядом, ни в домах. Соседи видели их беременными. С младенцами — никто.

Повисла давящая тишина. Каждый в комнате особенно болезненно ощутил тяжесть произнесенного. Здоровый разум отказывался понять саму концепцию лишения жизни безгрешного существа. В этом и крылась разгадка, почему многие расследования «зависали». Никто не хотел ПОНИМАТЬ, почему преступник на это пошел. Ведь понимание граничило с принятием. А это ставило тебя на одну ступеньку с монстром, совершившим подобное.

Никто не хотел быть чудовищем.

Поэтому пригласили меня.

«Воплощение греха — это не мать. Это ребенок. Своими руками избавившись от греха, мы сможем очиститься».

Фразы из прошлого всплывали сами, без моего участия.

Я положила фотографии рядом: Миранда, Сандра, Марк. Три лица. Три тела. Три разных истории, объединенные чужой рукой.

Глубокий вдох.

— Трое убитых за три месяца, — начала я, как будто составляла профиль для учебника. — Две женщины, недавно ставшие матерями, одна бывшая бездомная. Обе с признаками недавних родов. Обе с вырезанным сердцем. Обе частично обескровлены.

Я постучала пальцем по строке в отчете.

— Уровень фруктозы аномально высокий только у двоих. У женщин плюс седативные. У Марка нет.

— У него в крови только алкоголь, — вставил Райан. — Видимо, пил, перед тем как…

Он замолчал.

— Символика, — продолжила я. — Цифры на лбах. Библейские ссылки. Гнев Ирода. Негодный раб. Бог — чрево.

Перевела взгляд на ленты.

— Цветные ленты на шеях у женщин. Оранжевая. Синяя.

«Слишком много совпадений».

Кусок моей памяти вновь ожил: «у Жадности — желтые ленты; у Похоти — синие; у Лени — серые; у Зависти — зеленые…»

Выдох. Вряд ли им понравится то, что я скажу дальше:

— Делая поспешный вывод, я бы предположила, что кто-то строит свою маленькую систему очищения. Наказание грешников по выбранным стихам. Очень избирательное прочтение Библии.

Кивок в сторону снимка Марка.

— Тогда вопрос: зачем мужчина? С сердцем на месте, но с отрезанными ладонями. С гневом на лбу, но без всего остального.

— Может, он исключение, — предположил Билл. — Семейный мотив, ревность…

— Ритуальные системы не любят исключения, — возразила я. — И не терпят импровизации.

Я ткнула ногтем в оранжевую ленту.

— Это не случайность. И синяя тоже.

Ленты казались настолько инородными на этих черно-красных фотографиях, что от них было почти физически мерзко.

Как детские банты на горле мертвеца.

— Что они означают? — спросил Райан.

Голос у него был по-прежнему спокойный, но я знала: если он задает вопросы — значит, пазл у него в голове уже начал складываться, и теперь детектив ищет недостающие части. Я посмотрела на него.

— Цвет в религиозных структурах почти всегда что-то значит. Тоталитарные секты, особенно с религиозным уклоном зачастую требуют от своих последователей одеваться в неяркую, скромную одежду. Иногда у них даже есть своя униформа. Поэтому яркие цвета всегда имеют свой смысл. В любом культе, не только в том, где выросла я.

Единственное яркое на снимках — это кровь и ленты. Все вокруг серое, мертвое, как тела, что были центром кадра. В этом даже была своя эстетика.

— Иногда оранжевый… — я задумалась. — Цвет чревоугодия. Синий — похоть. Тут тоже смотря в каких источниках смотреть.

Подсказки? Намеки на следующую жертву? Голова начала болеть от слишком аккуратных параллелей.

«Все равно слишком мало деталей».

Требовать больше было страшно. Еще детали — еще жертвы. Я подняла взгляд на Райана.

— То, что скажу дальше, не стоит включать в протокол, пока мы не найдем хоть какие-то подтверждения.

Я повернулась к Биллу.

— Хорошо?

Он фыркнул.

— Митчелл, если бы я записывал в протокол каждую твою «инсайдерскую догадку», у нас бы адвокаты жили прямо в коридоре. Говори.

— Эти убийства… — Внутри боролись сомнение и честность. Я закусила губу, испытывая легкое чувство неловкости. — Слишком хорошо ложатся на старую, очень извращенную религиозную систему, с которой я знакома.

Фраза «жила в ней» показалась мне излишне интимной.

— Семь жен. Семь грехов. Семь цветов. Семь недель. Девочки, рожденные от этих женщин, — сосуды грехов. Их убивали, кровь шла на причастие. После этого Греховница могла «вознестись» — сжечь себя, чтобы уйти очищенной.

— «Истинный Путь», — сказал Райан. Это не было вопросом.

Но я кивнула.

Молчание стало тяжелым, как мокрое одеяло. Я чувствовала, как Билл переваривает услышанное.

— Ты думаешь, — наконец произнес он, — кто-то из оставшихся в живых решил… устроить продолжение банкета?

Я поморщилась, но решила уточнить:

— Я думаю, что это кто-то, кто отлично знает систему, использует похожие символы. Возможно, просто как удобный каркас для собственного безумия.

Провела рукой по фотографиям.

— Беременные женщины. Пропавшие дети. Вырезанные сердца.

Слова сами собой сложились в фразу, которую я слышала десятки раз:

— «Отдайте свою тьму Греховнице, выпейте кровь чада ее, очистите душу свою. И вознесется она, отдав людям самое дорогое, аки ангел пылающий к небесам».

Я произнесла это ровно, без интонации. Но внутри эти слова звенели тем самым ржавым колоколом, с которого начинался каждый мой день на ранчо в «Истинном Пути».

В кабинете стало совсем тихо. Даже кондиционер, казалось, на миг будто притих.

— Это… дословная цитата? — спросил Райан.

— Почти, — ответила я. — Виктор любил украшать себя метафорами.

— Это его слова? Где ты их слышала? — уточнил Билл. Голос его стал особенно сухим.

— На проповедях. И… на Вознесениях.

Слово само по себе уже было приглашением в прошлое.

__________________________________________________

Ранчо «Истинного пути». Пенсильвания. Весна.1978 год

Сладость висит в воздухе, как туман. Тягучая, липкая взвесь слишком густая для утра. Запах яблок, сваренных до состояния густого варенья, смешивается с дымом ночного костра, мокрой землей и еще чем-то — металлическим, тонким, как привкус крови на языке, когда прикусываешь щеку.

— Муза родила, — шепчут женщины у умывальника, опуская красные от холода руки в ледяную воду.

Вода в жестяных тазах дрожит — то ли от ветра, то ли от их движений. Руки в трещинах, с ободранными костяшками. Они трут ладони так, будто пытаются стереть с них кожу до кости.

— Девочку, — добавляет другая, и в ее голосе одновременно благоговение и голод.

«Сосуд», — шепот ползет дальше по двору, между домиками, над мокрым бельем на веревках, над корытом с помоями.

«Сосуд греха».

Они переглядываются, у кого-то дрожат губы от восторга.

Воздух холодный, обволакивающий. Вдыхать его легко, но с каждым вдохом сладость становится гуще. Она забивается в нос, оседает на языке, будто я уже пью этот сок, хотя котла даже не вижу.

— Сегодня Вознесение, — говорит одна из «Белых», проходя мимо. В мою сторону она не смотрит. — Готовьтесь.

«Готовьтесь» значит: очистить площадь, натаскать дров, натереть котел до блеска. «Готовьтесь» значит: еще один праздник, еще один урок о том, что плоть — грязь, но из этой грязи можно вытянуть свет, если достаточно сильно ее обжечь.

Я таскаю дрова. Они холодные, сырые. Кора рвется под пальцами, под ногтями остается черно-зеленая труха. Ладони уже не болят. Боль давно стала фоном, базовой настройкой, как постоянный гул в голове.

Во дворе перед церковью поставили котел.

Огромный, чугунный, с бурым налетом по краю, который не берет ни песок, ни нож. Под ним пока пусто. Четыре железные ножки уходят в землю, как корни, и кажется, что это не котел встает на землю, а земля цепляется за него снизу, чтобы он не смог уползти.

— Поспевайте, гниды, — рычит один из «Белых». Высокий, жилистый, с тонкими губами и глазами-стекляшками. — Сегодня Господь смотрит особенно придирчиво.