Милена де Вейн Разбитые сердца

Глава 3. Лето в профилактории

Москва в тот июль выцвела окончательно. Она напоминала старую фотографию, забытую на подоконнике: краски выгорели до болезненной лимонной бледности, зелень деревьев посерела от пыли, и даже красный кирпич потерял свою дерзость, став тусклым, как воспоминание. Город пустел, словно жизнь утекала из него по капле.

Люди исчезали целыми сословиями. Кто-то штурмовал электрички с ящиками рассады, надеясь переждать зной в тени шести соток. Кто-то в душных очередях Казанского вокзала вырывал билеты до Сочи или Крыма, лишь бы сбежать от этого густого, как патока, воздуха, который давил на грудь.

Но для Наташи, Иры и Лены время замерло. Они оказались в странном промежуточном измерении, которое называлось «студенческий профилакторий Университета Патриса Лумумбы». Это было облупившееся здание на окраине кампуса. Желтая штукатурка осыпалась от малейшего прикосновения, в широких коридорах эхо гуляло, как в пустом кинотеатре, а в воздухе вечно стоял резкий, въедливый запах хлорки — будто кто-то пытался отмыть не только полы, но и само время, застрявшее между этих стен.

В этом мире они были не студентками и не взрослыми — просто тремя девушками, для которых лето стало бесконечным. Лишь иногда, когда сквозь приоткрытое окно просачивался гудок дальнего поезда, они вспоминали: там, за забором, идет какая-то другая жизнь. Но это было не про них. Пока — не про них.

Профилакторий создали с благородной целью: подлечить студентов, оставшихся в Москве. Наташа верила в знаки, а путевку ей подсунула подруга с веским аргументом: «Там же кормят! На халяву!».

Ира, вечная оптимистка, находила плюсы даже в манной каше с комочками, если к ней давали вторую котлету. Она смеялась громче всех, спорила за двоих и всегда знала, где достать дефицитные сигареты «Космос» или ключ от черного хода для ночных прогулок.

Лена же появлялась в профилактории тихо, будто принесенная сквозняком из библиотеки. Она всегда сжимала в руках потрёпанный томик Пастернака или учебник по философии. Говорила она редко, но каждое её слово било точно, как булавка в мишень. Взгляд её выдавал знание финала, о котором она из вежливости молчала. А когда она всё же открывала рот, оставался особый привкус: то ли горечи, то ли правды, которую в двадцать лет произносить не принято.

— Знаете, девочки, — сказала как-то Лена, глядя в окно, — мне кажется, вся эта перестройка — просто ширма. Чтобы мы не заметили, как всё тихо рушится.

Ира отмахнулась, рассказывая про парня в стройотряде, а Наташа промолчала. Она думала о спрятанном под подушкой сборнике Ахматовой, который читала по ночам, подсвечивая страницы маленьким плоским фонариком, зажатым в зубах.

В профилактории было пугающе спокойно. После вечно гудящего общежития, где каждый сантиметр пространства нужно было отвоевывать, здесь хотелось просто дышать. Время здесь не бежало — его можно было черпать ложкой, рассматривать на свет, растягивать в тонкую нить.

Когда солнце опускалось за тополя, они усаживались на подоконники — ноги наружу, пятки в пустоте. Воздух становился розовым и сладким, как абрикосовый компот из столовой. А потом появлялись «они».

Ребята из соседних комнат сначала несмело маячили в дверях. Африканские студенты в невероятных рубашках с пальмами приносили с собой дух чего-то далекого и жаркого. Они белозубо улыбались и учили девчонок словам на суахили. Те смешно коверкали звуки, а в ответ получали дольки настоящего манго — из посылок от родных. Липкий сок стекал по пальцам, и казалось, что нет ничего вкуснее этой экзотики в пыльной Москве.

Вечером, когда тьма окончательно накрывала кампус, в густой траве под окнами кто-то робко трогал струны. А потом аккорд становился увереннее, и ночную тишину разрезало хриплое: «Перемен! Мы ждем перемен!».

В такие минуты профилакторий становился центром вселенной. Местом, где Африка встречалась с Россией, где ночь пахла тополями и свободой. Они сидели на подоконниках и не хотели расходиться, потому что знали: такое бывает лишь однажды. Тем самым летом, когда тебе двадцать, а мир лежит у твоих ног — горячий, тревожный и сладкий, как долька чужого манго.

Наташа прижалась лбом к прохладному стеклу. Она чувствовала: что-то меняется. Не в стране — до программы «Время» и очередей за маслом ей не было дела. Что-то менялось в ней самой, здесь, в этом выжженном солнцем августе.

Наташа вдыхала тяжелый воздух профилактория — коктейль из йода, приторной гречневой каши и горьковатой валерьянки от соседки по комнате — и не узнавала себя. Этот коктейль, который должен был душить, давить на виски, почему-то дарил ей странную, почти пугающую свободу. Она расправляла плечи, ловила на себе встречные взгляды и не отводила глаз. Где-то внизу живота зарождалось тепло, которое она боялась назвать по имени. Оно просыпалось в сумерках, когда солнце красило тополя в охрану, и затихало к полуночи, оставляя в теле сладкую ломоту.

Наташа знала. Чувствовала кончиками пальцев через ледяную гладь оконного стекла: скоро он придет. Она не знала его имени, не знала, будет ли он из «тех», ярких, с певучим суахили на губах, или из «своих», с гитарой наперевес. Но сердце уже частило, предвкушая.

Университет имени Патриса Лумумбы.

Она произносила это название сотни раз, но лишь недавно осознала, какая тень за ним стоит. История пришла к ней не с кафедры, а из прокуренной кухни общежития.

— Африка, ребята, это вам не Союз, — цедил какой-то третьекурсник под аккомпанемент свистящего чайника. — Там за свободу платят по-взрослому.

И посыпалось: Конго, шестьдесят первый, предательство. Расстрелян. Расчленен. Растворен в бочке с кислотой.

Наташа тогда едва не подавилась чаем. Ей стало физически душно. Она представила живого, горячего человека — такого же, как те парни, что угощали их манго, — от которого не осталось ничего. Совсем ничего. Только золотой зуб, который какой-то палач оставил себе как трофей. Гнусный сувенир.

А огромная страна взяла и назвала университет его именем. Словно бетон и гранит могли стать искуплением за чужую вину. Словно здесь, в Москве, решили разделить эту боль. Но кто сказал, что это зря? Может быть, Патрис, глядя на них из своего страшного небытия, улыбнулся бы. Настоящая жизнь ведь не только в трагедиях. Она в первой любви, в нелепых шпаргалках и в том, как девчонка с косичками становится частью истории, которая пишется не в учебниках, а в сердцах.

Профилакторий стоял чуть в стороне, будто извиняясь за свое существование перед соседями — угрюмыми девятиэтажками, которые студенты зло окрестили «студебекерами». В этих серых коробках в каждом подъезде пахло сыростью так густо, что привыкнуть к этому запаху удавалось лишь к четвертому курсу. «Студебекеры» стояли глухой стеной, а профилакторий жался к тополям, стесняясь своей старомодной желтизны.

В середине лета Москва окончательно затихла. Основные массы «рассосались». Кто — домой, в душную электричку с чемоданом грязного белья и обязательной трехлитровой банкой смородинового варенья от мамы (которую в сентябре придется тащить обратно). Кто — в стройотряд, за Урал, где звезды падают в палатки, а романтика к августу сменяется мозолями и диким желанием спать.

Остались только «летние люди».

Те, кому ехать было некуда или не на что. Они выползали во дворы к вечеру. В их глазах не было отпускного блеска — лишь спокойная, почти философская пустота. Девчонка с третьего этажа, у которой мать пила, и возвращаться в Рязань было страшнее, чем голодать в Москве. Парень с физфака, устроившийся сторожем в детский сад, чтобы накопить на зимнюю куртку. Худой аспирант, два месяца мучающий одну и ту же запятую в статье по научному коммунизму.

«Летние люди» не жаловались. Они жили медленно, тягуче, как казенный кисель.

— Мы здесь временные, — говорили их взгляды.

Все ждали сентября, когда город снова взорвется шумом, и можно будет снова затеряться в толпе. А пока — только тополя и солнце, падающее за «студебекеры», окрашивая бетон в нежный, почти живой розовый цвет.

В основном это были иностранцы: Гана, Нигерия, Эфиопия, Куба, Никарагуа. В выцветшем пейзаже их яркие рубашки и африканские принты казались единственными живыми пятнами. Как будто кто-то плеснул краской на старую черно-белую пленку.

Наташа, Ира и Лена пересекались с ними везде: в столовой, у процедурного кабинета, в курилке за зданием. Обходились кивками и улыбками — мешали акценты и застенчивость советских девчонок, воспитанных на радио «Маяк» и страхе перед пустыми полками магазинов.

Но однажды этот мир пригласил их внутрь.

Кенийский студент Джозеф, улыбаясь во все тридцать два зуба, позвал их «на чай». Его комната была крохотной цитаделью, заваленной книгами и тканями цвета крови и обожженной земли. На стенах — фото родных саванн, на полках — банки с пряностями, названия которых звучали как заклинания. Здесь пахло не просто чаем. Здесь пахло другим миром.

А потом они ощутили Запах.

Это был не просто аромат еды — это была мощная, удушающая воля, захватившая пространство. На общей кухне, окутанный сизым дымом, Джозеф жарил на раскаленном масле обычную соленую селедку. Запах, способный свалить с ног неподготовленного человека, пропитывал стены, одежду и само сознание.

— Традиция, — просто пояснил Джозеф, орудуя вилкой над шипящей сковородой. — Сила моря. Хотите?

Наташа, вежливо улыбаясь и стараясь дышать через раз, покачала головой. Она чувствовала себя космонавтом, впервые ступившим на чужую, шумную и пугающе пахучую планету. Здесь всё было «иначе», и это инакомыслие начиналось с шипящей на огне рыбы.

Ядро компании в профилактории обычно составляли «свои»: русские, украинцы и казахи с юрфака. Юридический в те годы был настоящим инкубатором новой породы людей. Третьекурсники уже прекрасно понимали, как устроена власть, как дышит закон и, главное — как его аккуратно обходить. Они разбирались в контрактах, таможенных кодах и «откатах» еще до того, как эти слова вошли в словари. Парни из Казахстана добавляли в этот коктейль восточный прагматизм и железные связи по линии Алма-Ата — Стамбул — Дели.

Вокруг них вращалась пестрая интернациональная орбита. Угандийцы, кубинцы, индийцы с медфака — всё это смешивалось в удивительный, почти карнавальный хаос. Здесь информация текла рекой, валюту меняли прямо в комнатах под чай с кардамоном, а схемы поставок обсуждались жарче, чем предстоящие зачеты.

Челночный бизнес в девяностые был не просто торговлей. Это была школа выживания, превратившая миллионы людей в кочевников новой эры.

Парни таскали те самые легендарные «челночные» баулы в синюю клетку — бастионы из полиэтилена, набитые турецкими свитерами и индийским трикотажем. Они учились давать взятки на таможне, договариваться с рэкетирами на рынках и спать вполглаза на узлах с товаром. Один удачный рейс приносил больше, чем годовая стипендия и все родительские дотации вместе взятые.

Но главное — это меняло нутро.

Те, кто возвращался из «рейса», были уже другими. У них менялся голос — он становился жестче, взгляд — прицельнее. Они больше не пасовали перед милицейским патрулем или случайным наездом в подворотне. От них исходил особый аромат — едва уловимый коктейль из запаха больших денег и дешевого дорожного пота.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.