Михаил Андреевич Бесчастный Парки и тропы

Школьный опыт

Я долго думал, с чего можно было бы начать этот роман, или мемуары, или не знаю что. В итоге я пришёл к тому, что это история о том, что любви не существует. Это умозаключение не есть плод подросткового нигилизма или отрицание любви как чувства. Любви не существует как доказанного факта, во всяком случае к такому выводу я пришёл пока, во всяком случае по отношению к себе, по крайней мере любви со счастливым концом. У меня нет цели принизить кого-то или выставить себя рыцарем на белом коне. Я не виню женщин, что оставили след в моей жизни, надеюсь, что они поступают так же. Все совпадения с реальностью являются случайными.

Я был обычным жителем спального района провинциального южного города. Друзей у меня не было, но не могу сказать, что я был изгоем. У меня были эпизодические товарищи: с кем-то заставляли дружить родители, чтобы я был «нормальным», с кем-то я сам по мимолётному наваждению пытался быть рядом, но глубоких отношений с этими людьми не возникало. Общение с ровесниками мне было не интересно. Я не был гением, как не был и идиотом. Учился я посредственно, стабильно получал «тройки» по русскому и «хорошо-отлично» по остальным предметам. За такие «успехи» в учёбе я стабильно был наказан родителями. Купленный на скопленные деньги телефон был большую часть времени изъят, под запретом оказывались и все остальные формы досуга. В начальной школе под изъятия подпадали даже книги, поскольку кроме телевизора и них у меня развлечений толком не было. Конечно, данные условия не могли не оказать влияния на мою личность, но спешу Вас заверить, что семья моя была благополучной, и, хоть сейчас я с некоторыми аспектами моего воспитания не согласен, но крайне признателен родителям, а ещё больше признателен Богу за то, что они у меня есть.

Общение воспринималось и воспринимается мной как обмен информацией, «отдача» и «принятие», как у радио. Взаимодействие же с ровесниками, как вызывавшими вопросы у моих родителей, так и встречавшими непонимание у меня самого, не могло служить основой для моей социализации. Посему я читал книги, которые приходилось «воровать», и статьи в Интернете, для чтения которых я украдкой использовал гаджеты, что являлось основной формой удовлетворения моей тяги к новому. Я не пил и даже не пробовал курить, не гулял, но любил читать, больше безделицу, но иногда и стоящие вещи.

Всё резко изменилось в 10-м классе. Наш класс был расформирован, потому что большая его часть ушла в училища и колледжи. У нас был один из худших классов школы, а потому такая его участь была неудивительна. После перехода в десятый класс я оказался в чужом, уже вполне сложившемся коллективе. Но мне сильно помогло то, что костяк этого класса составляли мои бывшие одноклассники из начальной школы (с которыми я с тех пор и не общался), попавшие туда после того, как классы первый раз переформировали. Как показало общение, этот класс был более высокого уровня культуры, чем мой прошлый, что не могло не сыграть своей роли в моём опыте взаимодействия с людьми.

Став новым членом сообщества, я постепенно влился в мальчишескую компанию, в которой мы вместе играли в карты на уроках русского и в целом общались в школе. Как часто бывает, возле этого «мужского клуба» вились девочки, а если быть точным, то одна, которую звали Анной. Постепенно наше общение стало более личным. Дома меня часто отправляли на почту за посылками из Китая для брата, и я стал использовать это для прикрытия практически ежедневных прогулок с Аней. Общение же вне «почты» строилось по выкраденному из плена наказания телефону. Одной из тем нашего общения был спорт: она болела за Ювентус, а я, чтобы как-то соответствовать, стал делать вид, что болею за Баварию.

Долгое время ежедневные прогулки проходили в неловком чувстве невысказанной обоюдной симпатии. Родители, понявшие, что «поход на почту» есть некоторый эвфемизм романтических встреч, периодически интересовались, симпатична ли мне подружка, что я и передавал Анне. Анна тоже интересовалась этим вопросом. Мой ответ тешил её, подтверждая обоюдность чувств, но не давал возможности для признания. Так продолжалось до тех пор, пока, гуляя по дворам новостроек, мы не оказались скрыты элементами детской площадки, там и произошёл наш первый поцелуй. Важное ли это событие? Безусловно.

В моменте казалось, что весь мир изменился. Некоторые говорят, что каждая попойка есть смерть и воскресение. Тот поцелуй точно был смертью меня прошлого и образованием меня нового.

С каждым днём наши отношения изменялись. Мы были очень разные: у нас не совпадали ни музыкальные вкусы, ни религиозные взгляды, но в тот момент нас это не волновало. Впоследствии, когда наша симпатия стала достоянием одноклассников, один из ближайших товарищей стал нас полностью игнорировать. На протяжении нескольких лет в школе он оказывался непринятым Аней и не смог вынести, когда выскочка из другого класса внезапно стал получать то, что, по его мнению, должно было быть его. Не было ни конфликтов, ни драк, просто то, что ещё вчера казалось дружбой, перестало существовать.

Я не имел друзей, а потому был свободен. Аня же имела двух не общающихся между собой подруг. Обе они были из неполных семей и имели общие этнические корни, но демонстрировали диаметральную противоположность.

Наша с Аней привязанность становилась всё сильнее и уже начинала переходить в нездоровое состояние, когда чуть ли не каждый день происходили припадки ревности. Истерики и упрёки стали обыденностью, они составляли ткань эмоциональных качелей, привязывающих нас.

Не имея удобной возможности уединиться, мы были вынуждены искать потаённые углы в городе, уже на тот момент имевшем все признаки перенаселения. Где-то нам самим было некомфортно, где-то бдительные старожилы южных дворов вносили свои поправки в благочестие наших отношений. В итоге личные встречи могли происходить только в отсутствие родственников либо в её, либо в моей квартире.

На Новый год я заболел конъюнктивитом. Зуд глаз, воспринятый как аллергия, перерос в боль и отёки, не позволявшие нормально видеть окружающий мир. На новогодних праздниках все родственники, кроме тяжело больной бабушки, уехали. Это дало возможность для нашей с Аней встречи, и невзирая на опасность заразиться конъюнктивитом от меня, она пришла ко мне. Закрывшись от бабушки в комнате, мы чудесно провели время, не переходя через определённые границы, хотя гормоны требовали этого.

Интерес к познанию друг друга у нас различался, причём заметно. Я хотел ограничиться достаточно аскетичными формами, из-за чего со стороны возлюбленной следовали укоры и чуть ли не угрозы. Это меня обескураживало. Из-за моих пуританских убеждений подобные устремления побуждали меня к рефлексии и самоненависти, которую я пытался скрывать. Ежедневные скандалы, обоюдная необоснованная ревность и отсутствие взаимопонимания в телесном вопросе углубляли пропасть между нами. Я опущу свои сложности во взаимодействии с её друзьями и прочие детские мелочи. Я мыслил эти отношения как те самые, первые и единственные, а потому был готов мириться со всем. Сейчас я не могу упрекнуть Аню в нелюбви или неискренности, просто мы имели совершенно разный стиль жизни и по-разному понимали наши чувства. Она ждала от меня возможности эмансипации от родителей, мне же казалось, что торопиться с этим вопросом глупо, и данная проблема сама разрешится со временем (что и произошло).

В целом проблема взаимоотношений с семьёй была одной из серьёзнейших в этих отношениях. Не имея взаимопонимания с родителями, Анна пыталась лезть в мою семью. Подростковый возраст, а также слабость, вызванная отсутствием опыта нормального взаимодействия со сверстниками с моей стороны, приводили к моим ссорам с семьёй.

Критические сложности у нас возникли во время окончания школы. Скандалы всё усиливались, поступление на разные направления всё больше отдаляло. Я поступил на направление, связанное с религией, и было бы ложью сказать, что оно идеально соответствовало мне в тот период. Вдобавок, вместо поддержки я увидел и почувствовал со стороны Ани лишь презрение и отвращение ко мне, связанное с выбором специальности. Вкупе с этим продолжал проявляться её антагонизм по отношению к моей семье, который из-за меня, но при её страстной поддержке, приобрёл деструктивные формы.

Анна поступила на филологический факультет, я же на исторический, но на теологию. В то время (не знаю, как сейчас) её представления о мире были весьма спорными: она считала низостью веру в Бога, но при этом верила в магию.

Наш раскол усилился, когда я пришёл на посвящение филологического факультета. Оно проходило на острове недалеко от университета и представляло собой весьма унылое зрелище, пока к толпе знакомящихся друг с другом девушек (напоминаю, филфак) не прикочевала группа пьяных и весьма специфичных горцев.

Я пытался поддерживать с ними диалог, покуда это всё не стало чем-то запредельным. Человек восемь парней, не обременённых интеллектом, увидели человек сто молодых и симпатичных девушек. Они попытались поставить меня на прислуживание им в подборе невест, но я отказался это делать, при этом общаясь уважительно и без агрессии, из-за чего, возможно, выглядел слабым на фоне восьми озабоченных горцев. Праздник был закончен, и под конвоем оставленных без женского тепла мужланов первокурсницы с первокурсниками удалились.

Этот день стал чёрной страницей для меня. Уже позже, во время наших встреч вечером после пар, Аня высказывала неудовлетворённость моим поведением, мол я подходил к ним, когда они звали, и не послал их. И хотя я не помогал им в поиске женщин и не спровоцировал драку, я был заклеймён трусом. Впрочем, я не спорил с этой оценкой. После этого посвящения жизнь пошла по-другому, несмотря на отсутствие ярко выраженного конфликта, чувствовался кризис в отношениях.

В то время я впервые за долгие годы получил очки по тому зрению, которое имел. Это было настолько глубоким потрясением для меня, что я даже заплакал, когда, смотря на листву возле фонарей, увидел игру света на каждом листике. Насколько же много прекрасного и в то же время ужасного скрывалось от моего взора до этого.

Спустя пару недель Аня позвала меня на разговор, где сказала, что нам нужно расстаться. Данные сведения задели меня, я рыдал, поскольку мыслил эти отношения как единственные в своей жизни. Долгое время я не мог смириться с произошедшим. Я не проявлял агрессии или нездорового внимания к своим страданиям в жизни, но это событие значительно изменило её. Воспитанный с мыслью, что жена должна быть одна, развод — это крайность и неудача, я был готов терпеть многое, но меня терпеть уже не могли.

В этой части моей жизни по итогу было довольно мало хорошего. Были маленькие открытия и новый опыт, причём негативный, как водится, оказался значительно полезней. Обиды на произошедшее в итоге не осталось. Если посмотреть на наши отношения со стороны, то мы представляли тот, на мой взгляд, самый отвратительный тип пары: публичный, истеричный, но при этом пустой. Восприняв обоюдную симпатию за любовь до гроба, мы не могли, по совести, рассчитывать на успех этих отношений.

Важной частью этой истории является связь моих жизненных переживаний и литературы, так как довольно часто приходилось обнаруживать свои черты, по преимуществу негативные, в персонажах романов.

После расставания я старался активно заполнять пустоту чтением, и именно в этот период произошло знакомство с книгами «Пол и характер» и «Женщина — преступница и проститутка». Не могу знать, изменило ли это мой взгляд на жизнь и женщин, однако стало крайне занятным опытом и явно расширило мой горизонт понимания.

Совершенно по-иному отразился на мне роман де Мюссе «Исповедь сына века». Купленный практически случайно в ближайшем к университету сетевом книжном, он был в кратчайшие сроки прочитан. Октав, являющийся как отражением личных переживаний автора, так и собирательным образом того поколения, находил во мне отклик не своими взглядами и даже не историей несчастливой любви. Поведение Октава с Бригиттой, наполненный скандалами и ревностью быт очень точно отражали те негативные черты моих с Аней отношений, что не проходили, а наоборот всё более усиливались. Хотя у нас не было никакого «третьего», истерическое и, на мой сугубо личный взгляд, неадекватное поведение Октава хорошо могло бы продемонстрировать и наше отношение друг к другу. Альфред де Мюссе сделал исповедь всего поколения через историю одного конкретного героя, я же не берусь экстраполировать собственную юношескую глупость на всё поколение, поскольку для этого не вижу взаимосвязи своего опыта с опытом других. Гормоны и глупость присущи всем поколениям, а порой и почти всем возрастам.

Холодный ветер с Волги

На протяжении почти года я был один, не предпринимая попыток изменить свой социальный статус, вполне довольствовался общением, связанным с учёбой. Университет даёт качественно иной уровень окружения, чем его может предложить школа. Люди организуются больше по интересам, вас объединяет не пешая доступность учебного заведения, а то направление, которое в силу тех или иных обстоятельств было вами избрано.

Маленькая группа и маргинальная специальность создаёт определённую отрешённость от общего «движа», который присущ молодёжи. Став студентом, я начал по максимуму использовать возможности, открывающиеся передо мной.

Всю жизнь до того момента я проводил только в границах двух сраставшихся воедино регионов, остальной мир, несмотря на мою любознательность, был за рамками моих представлений. Первым определяющим разрыв этого кокона событием стола конференция в маленьком городе Задонске Липецкой области. Липецкая область поразила меня как своими видами, так и самим фактом существования иной жизни. Мы жили в монастыре, подчинялись его правилам, но были свободны в перемещениях по городку. Эта поездка расширила мои горизонты, я понял, что не хочу замыкаться в пределах своей малой Родины.

За этой поездкой последовала другая. Я записался на смену Волонтёров Наследия в городке Печоры Псковской области. Никто из товарищей не стал составлять мне компанию, поэтому я поехал с незнакомыми мне двумя бабушками и парнишей-ровесником. Пережив пытку храпом, мы добрались до Пскова, где нас подобрали организаторы смены. Ещё перед поездкой я почему-то был уверен, что на смене получу новый романтический опыт, с чего я это взял, мне было непонятно.

Проживали мы на территории паломнического центра, устроенного на месте бывшей военной части. Наш отряд состоял из представителей Волгоградской и Тамбовской областей и нашего региона. Большая часть участников смены были молодыми девушками-студентками. Программа предполагала как культурную часть, связанную с обучением азам реставрации, так и практическую работу в городе. Волгоградские парни вместо работы начали просто пить, что в целом устраивало всех, так как работники из них были ужасные, а мы с женским составом пытались находить общий язык.

Из всех барышень мне понравилась одна, невысокого роста, маленькая, выглядящая младше своих лет: Даша. Сложно сказать почему, но общаться с ней было проще, чем с остальными. Довольно быстро в коллективе начали шептаться по поводу наших с Дашей взаимных симпатий.

Поворотным же моментом в наших отношениях оказалось то, что однажды, подходя к паломническому центру, Даша не обнаружила телефон, и я предложил ей пойти обратно в город, чтобы его поискать. Так как у паломнического центра был комендантский час, необходимо было предупредить охрану о нашем более позднем возвращении, что мы и осуществили. Даша переживала, и я, насколько мог, старался её успокоить. Я, как и её подруга, регулярно прозванивал её номер. В один момент на звонок ответили и сказали, что телефон можно забрать в гостинице. Там нас действительно ждала семейная пара, вернувшая Даше её собственность. На радостях от произошедшего мы с ней обнялись. Потом другие девочки, конечно, стали подшучивать, говоря, что я сделал это специально, чтобы остаться с Дашей вдвоём. Несмотря на то, что мой сумрачный гений не был причастен к этой ситуации, она действительно нас сблизила.

После этого я понял, что влюблён, в поездке на Талабские острова я всё время думал о ней. На органном концерте в кирхе я также был весь погружен в свои печальные мысли. Я думал о том, что смена кончится, мы разъедемся, и в целом наше знакомство и общение лишено смысла. Пару раз мы ещё прогуливались вдвоём по городу, о чем-то спокойно болтая.

Памятен момент, когда мы всей толпой отправились смотреть на «набережную». В результате, когда мы вышли за пределы исторического центра города, оказалось, что набережная в Печорах — это ул. Набережная, улочка, ведущая к земской больнице и не имеющая ничего общего с прогулочными набережными, представляющимися в воображении обывателя при встрече этого слова. Мы шли по дороге, ведущей от центра к окраине города. Набережная была ей перпендикулярна. Пройдя её, мы решили проследовать дальше и дошли до леса. На самой окраине страны с нами поравнялась тонированная в круг «семёрка», медленно объехав нас, будто бы размышляя, что с нами делать, она уехала. Уже давно стемнело, и мы начали обсуждать, каким образом нам следует возвратиться в центр, поскольку приближалось время закрытия всех ворот. Гулявшие разделились на два лагеря, мы, как сторонники безопасного знакомого маршрута, двинулись обратно по дороге и пришли даже раньше, чем желавшие свернуть в лес и пройти путь напрямки.

Последний день смены выпадал на День города. Из-за расположения Печор на границе с Эстонией часть мероприятий проводилась военными. Затем, ближе к вечеру, должна была быть дискотека. В то время я не пил совсем, и алкоголь вызывал у меня неприязнь, но остальные её не разделяли, поэтому закупались оптово в местном магазине. Пока я стоял у входа и ждал их, ко мне подошёл очень пьяный гражданин, который начал рассказывать о своих родственных связях с митрополитом. Удивившись этой встрече, мы разошлись отдохнуть. Уже вечером все собрались на сломанной детской площадке у леса и начали напиваться до кондиции.

На площадке в городском парке началась дискотека, состоявшая в пьяных подрыгиваниях под затёртые песни отечественной и зарубежной эстрады. Сообщество молодёжи было разбавлено пьяным местным населением, по преимуществу рабочим. Два сомнительной внешности молодых мужчины подливали девушкам из отряда водку. Меня же в свою очередь «грузило» чувство грядущего расставания, и потому я пару раз уходил прогуляться по улочкам этого уютного русско-эстонского городка. Красивая, но притом аскетичная кирха, широкие улицы между одноэтажными домами, с каждой стороны которых росли высокие деревья, превращавшие невзрачную улочку крошечного городка в полноценный бульвар. Никогда я не обладал тягой к танцам, стеснительность же напрочь убивала возможность такого досуга, но, учитывая степень опьянения окружения, а также скорую разлуку со всеми навсегда, я решил, что мои взмахи руками и ногами не смогут воспрепятствовать всеобщему веселью.

При виде того, как проходят последние часы перед разлукой с Дашей, во мне закипала злость. Поддавшись порыву, я прильнул к её губам, находясь на всеобщем обозрении. Она ответила на поцелуй, и мы стояли посреди треугольной площадки, под ногами перекатывались пустые бутылки из-под водки, а вокруг нас, как в американских фильмах, гудела и свистела толпа.

Помогая добраться домой пьяной девушке, не способной пройти и пяти метров без падений, я думал о двух вещах сразу: с одной стороны, о том, что романтику я себе представлял совершенно по-другому, а с другой, о том, что цель или мечта, стоявшая передо мной до приезда, оказалась достигнуа. Протащив пьяную подругу мимо охраны на КПП, я провёл с ней пару часов в обнимку на женском этаже в коридоре. На следующий день мы с земляками уезжали раньше, чем Даша. Нас провожали девушки из отряда, подарившие в дорогу монастырского кваса и притащившие заспанную подружку.

По дороге обратно мы переписывались, и, как я понимаю уже сейчас, ей скорее хотелось бы, чтобы эта история осталась эпизодом летних приключений без дальнейшего развития, тем более что, по её меркам, скорее всего ничего существенного не произошло. Однако мы продолжили общение. Путь назад, как и путь туда, лежал через Петербург. В условиях разлуки он казался ещё более грязным и шумным, а мысли крутились вокруг идеи новой встречи.

По приезде в свои регионы мы не бросили общаться, более того, она приглашала меня в гости, пока не было дома её соседки, однако меня такие гостины смущали.

Встреча казалась необходимой, и я купил билеты на ноябрь. Незадолго до того времени она должна была побывать проездом в моём городе. Остановка поезда в пять минут казалась мне достаточной причиной для того, чтобы встретиться. Поезд прибывал около полуночи, и ради интереса я отправился пешком на вокзал через полгорода. Восемь километров в ту сторону я преодолел без проблем. Загодя прибыв на вокзал, я отправился в детскую комнату, чтобы подождать поезд и подзарядить телефон. Пока я сидел там, мной заинтересовалась охранница, и большую часть времени ожидания я провёл в беседе о станичном музыканте, деятельность которого требовала освещения в прессе. Сейчас я уже и близко не помню подробностей его личности, да и стоит признать, что к СМИ я никакого отношения не имел, но этот разговор, казалось мне, мог немного оживить жизнь ночной охранницы вокзала.

Грохот товарных вагонов, прибытие скоростного поезда. Поцелуй. Объятья. Что ещё можно вспомнить из тех пяти минут, что великодушно выделила нам проводница. Эта встреча сделала меня счастливым, и, шагая домой по пустынным и тёмным дорогам, я улыбался.

Недалеко от вокзала, метрах в пятистах, ко мне сзади подбежали два гостя с юга, живо принявшихся интересоваться моим материальным положением. У меня не было с собой денег, как не было и карты, однако это не удовлетворило горячую кровь полуросликов, и главным интересом их ночи стал мой телефон. В пылу схватки телефон деформировался до сходства с главным символом ислама и по причине своей неисправности был мне возвращён. Эта ситуация научила меня сразу нескольким вещам: безопасных мест не бывает; в экстренной ситуации тебе никто не поможет; не всегда можно мирно урегулировать конфликт; не нужно ходить ночью по городу. Особенно мне понравилась дорога домой, когда, встретившись на перекрёстке с каким-то мужчиной, внимательно пытавшемся меня рассмотреть, я улыбнулся ему, обнажив залитые кровью зубы. Видимо, вид окровавленного парня его не очень вдохновил, и он устремился прочь, невзирая на запрещающий сигнал светофора.

Я признался в своём поражении родителям. И тем фактом, что я мог пропеть государственный гимн, отец пытался доказать, что я выдумываю проблему, в то время как кусок моей челюсти уже не крепился костью к остальной её части, и я мог свободно его перемещать, насколько это позволяла эластичность кожи.

В больнице скорой помощи, сидя в травмпункте с другими бедолагами, я мог лицезреть, как доблестный сотрудник полиции уверял пьяного бомжа, что машины, сбившей его, не существовало. Врач в свою очередь делился личным опытом драк в горских аулах, в то время как я думал о том, как целоваться с запечатанной челюстью.

Для родителей мой ночной подход стал предательством, более того, и по сей день они не знают всех обстоятельств получения мною увечий, впрочем, зачем им знать? Моя личная глупость недостойна того, чтобы тенью ложиться на оценку других людей.