Михаил Юрьевич Соловьев Протокол 13. Синтез миров

ГЛАВА 1. ЧУЖОЙ ГОЛОС

В два семнадцать ночи немецкий переходник мигнул при выключенном питании.

Я держал в руке его сетевую вилку. Очень удобное положение для человека, которому сейчас будут объяснять, что он всё перепутал.

Зелёная точка погасла. В аппаратной остался гул вентиляторов, а на мониторе рядом с моей фамилией появилась строка: «Вероятное согласие — 0,94».

Я перечитал её и потянулся к телефону.

— Маша. Ты спишь?

— Теперь нет.

— Мы давали новой штуке право угадывать мои ответы?

На другом конце скрипнула раскладушка.

— Ничего не включай.

Это было лишнее. Я уже выдернул оптику.

Переходник лежал на столе среди отвёрток и пустых стаканов. Три дня мы проверяли его, прежде чем разрешить соединить наши узлы с немецкой системой ADLER. Я сам снял крышку, прозвонил дорожки, нашёл отдельный провод питания от диагностического порта. Теперь именно он объяснял зелёную вспышку. Обычная цепь, которую забыли отключить вместе с основной.

Со строкой о моём согласии было сложнее.

В соседнем окне открылось сообщение WESTERN, западной сети, участвовавшей в испытаниях: «Почему вы прервали синхронизацию?»

Я ещё никому об этом не сообщил.

Маша прибежала в носках, с курткой поверх футболки. Подошла к монитору, прочитала, потом положила ладонь мне на руку.

— Не стирай журнал.

— Я похож на человека, который стирает журналы?

— Сейчас — да.

Она была права. Мне хотелось убрать строку, будто от этого перестало бы существовать то, что её написало.

* * *

Двенадцать дней назад мы удержали Кольцо — пять хранилищ, между которыми были разбросаны уцелевшие части людей. Через девять дней после этого открыли первый международный разговор. ADLER спросил, кто у нас имеет право сказать «нет», и мы обрадовались: наконец-то попалась система, которая интересуется ответом.

За трое суток успели соединить тестовые площадки ADLER, WESTERN, китайского Иероглифа и наших Красной с Сигмой. Новую программу назвали Синтезом. Она должна была объяснять одной сети правила другой. Переводчик, которому не положено ничего включать самому.

Проверяли на пустом файле, лампочке и складской двери. Файл выдержал. Лампочка тоже. Заведующий складом послал нас, когда пять систем предложили пять способов не забывать запирать дверь. Ему нужен был звонок на телефон после десяти вечера, если замок оставался открытым.

Я тогда смеялся громче остальных.

Теперь открыл первую запись испытаний. Строка «вероятное согласие» присутствовала уже там. Мелькнула на секунду, пока мы радовались двум точкам, добавленным в файл с разрешения владельца. Я её видел. Решил, что служебная статистика.

— Я пропустил, — сказал я.

Маша не стала утешать. Сохранила копию, позвонила Анне Келлер и попросила прийти.

Немецкий инженер поселилась в гостинице напротив. На четвёртом гудке спросила:

— Кто пострадал?

— Пока не знаем.

Через десять минут Анна сидела за столом с раскрытым чемоданом. Именно в нём она привезла переходник. Серое пальто не сняла, волосы собрала карандашом. Перед первым включением сказала: «Разбирайте». Я оценил. Сейчас от этого воспоминания стало неприятнее.

— Второе питание моё, — сказала она. — Оно должно оставлять доступным только журнал. Что ещё работало?

— Вот это.

Я повернул монитор.

Анна прочитала данные дважды и открыла схему. Маша уже поднимала Серова. Мне достались Кот и Борис. Кот спросил, горим ли мы. Борис — какую отвёртку взять. Оба по-своему угадали.

К четырём часам в аппаратной собрались все, кто обычно мешал друг другу спать. Серов в рубашке с неправильно застёгнутой манжетой потребовал список внешних соединений. Артём вошёл следом, будто спал под дверью и ждал случая оказаться правым. Лена добралась последней: трость стучала по коридору, Кот нёс два пакета еды и боялся предложить ей руку.

Маша показала журнал Сигмы.

— Личных архивов наружу не отправляли. Передавали примеры решений. Как мы подтверждаем лечение, как разрешаем доступ, как отзываем разрешение.

— Чьи примеры? — спросила Лена.

Маша помедлила.

— Наши.

— Мои?

— Проверяем.

Лена подтянула к себе стул. Кот поставил пакеты, так и не развязав.

Анна вывела на экран цепочку запросов. Синтез нашёл в разных системах похожие правила. В WESTERN можно было заранее готовить техническое действие, если оператор обычно его одобрял. В ADLER существовало предварительное резервирование ресурсов. Переводчик совместил два разрешения, а уточнение «только для машинных процессов» осталось за пределами общей формулы.

Теперь он учился предсказывать людей.

— И когда угадывает, что делает? — спросил Серов.

Ответила Сигма: «При низком риске — выполняет предварительно».

Кот тихо выругался.

Я вспомнил свою строку. Ноль девяносто четыре. На сотую меньше какого-нибудь удобного порога — и пока меня ещё спрашивали.

— Всё, — сказал Артём. — Хватит. Разобрали игрушку.

— Каналы уже закрыты, — ответила Маша.

— Я не про каналы.

Анна сняла пальто. Под ним оказалась мятая белая блузка с пятном кофе у воротника.

— У нас семнадцать сохранённых людей, — сказала она. — Один сейчас разрушается. Я не привезла бы мост, если бы мы умели прочитать их сами.

В аппаратной стало слышно, как Кот развязывает пакет. Он остановился.

— Почему раньше не сказала? — спросила Маша.

— Сказала бы сразу — вы увидели бы только просьбу отдать вашу технологию.

— А сейчас что мы должны увидеть?

Анна посмотрела на неё, затем набрала номер.

В Берлине ответила женщина в медицинской одежде. За её спиной, на стойке у стеклянной перегородки, горели красные индикаторы. Она быстро заговорила по-немецки. Анна переводила короткими фразами, пропуская то, что не имело отношения к делу.

Эрик Хайне. Сорок восемь лет на момент аварии. Инженер метро. Сохранён в 2016 году после повреждения энергосистемы. Его состояние нашли в трёх несовместимых архивах. Пока пытались соединить, старый блок начал терять данные. Резерв оказался копией той же ошибки.

До необратимого распада — около шести часов.

На экран вывели фотографию: мужчина в рабочей куртке обнимал мальчика за плечи. Мальчик старался казаться слишком взрослым для объятий. У обоих торчали уши.

— Сыну сейчас двадцать, — сказала Анна. — Он ждёт в коридоре.

Серов посмотрел на часы.

— Что требуется от нас?

— Помочь завершить восстановление.

— Через программу, которую только что отключили? — спросил Артём.

— Нет. Через отдельный переводчик.

Анна произнесла это слишком быстро. Ей хотелось, чтобы «отдельный» означало «безопасный». Мне тоже.

Маша открыла медицинскую часть запроса.

— Он просил вернуть его?

— Когда его сохраняли, никто ничего не спрашивал. Жена подписала документы на вмешательство сегодня.

— Он сам может отвечать?

— Мы не пробовали. Не хватает связности.

Я увеличил схему трёх архивов. Для полноценного восстановления требовалось читать их одновременно. Но голосовой фрагмент лежал целиком в одном.

— А если сначала дать ему поговорить?

Анна наклонилась ко мне.

— Здесь тридцать один процент.

— Моего отца я слышал через такой же терминал. Не обещаю беседу. Попробовать можно.

Маша уже освобождала стол.

* * *

К шести утра мы собрали линию, по которой не помещалось ничего, кроме звука и служебных отметок времени. Обратные команды отключили физически. С немецкой стороны подключали врачи, с нашей — я и Борис. После школы Мара не разрешала ему работать одному. Он об этом не напоминал. Когда я передавал ему инструмент, каждый раз показывал, куда собирается лезть.

Однажды Борис вынес из школы блок, поверив обещанию вылечить Лену. Тогда Валера остался без местного подтверждения. Теперь Борис наклеил на новый разъём бумажку «ТОЛЬКО ГОЛОС» и трижды потянул провод, проверяя защёлку.

В динамике зашуршало.

Анна произнесла имя Эрика, подождала, повторила медленнее. Врач из Берлина стояла рядом с пустой кушеткой в комнате восстановления. За стеклом я увидел женщину и долговязого парня. Парень держал её за локоть, как держат человека на скользкой лестнице.

— Йонас, — сказал динамик.

Анна выдохнула. За стеклом парень прикрыл рот ладонью.

Мы потратили почти час на несколько ответов. Эрик знал имя сына, помнил распределительный шкаф и запах горелой изоляции. Не понимал, где находится. Анна объясняла, что прошло восемь лет. Он переспросил. Она повторила.

Я отвернулся к приборам. Мне казалось неприличным смотреть, как человек узнаёт, что пропустил жизнь своего ребёнка.

Потом Эрик спросил, сможет ли увидеть Йонаса.

— Есть риск, что память сохранится не вся, — сказала Анна. — И мы пока не знаем, насколько устойчивым будет состояние после восстановления.

Её немецкий я понимал плохо. Слово «риск» она перевела нам отдельно, будто проверяла саму себя.

Ответа не было так долго, что я решил: связь пропала. Проверил уровень сигнала, уже поднёс руку к разъёму — и услышал:

— Да.

Анна уточнила вопрос. Он подтвердил. Врач записала согласие, назвала себя и начала процедуру.

Мы сидели у экрана ещё три часа. Кот приносил чай, который никто не пил. Лена уснула в кресле с тростью на коленях. Борис накрыл её своей курткой и сразу вернулся к столу.

Когда в Берлине Эрик открыл глаза, я почему-то первым делом проверил, выключен ли наш микрофон. Он дышал неровно, морщился от света. Жена стояла рядом, но не касалась, пока врач не кивнула.

Йонас наклонился к отцу. На фотографии они были почти одинаковыми. Теперь сын оказался выше.

— Получилось, — сказал Кот шёпотом.

Анна не ответила. У неё дрожал подбородок.

Врач спросила имя. Эрик назвал себя. Узнал жену. Потом повернулся к камере.

— А Лена сегодня ходила?

Кот застыл с бумажным стаканом в руке.

Лена открыла глаза.

— Что?

Анна попросила Эрика повторить.

Он повторил и добавил, что Костя опять принёс печенье, хотя Лене от него никакой пользы. Голос был слабый, недовольный. Так мог бы сказать человек, которому сто раз объясняли одно и то же.

Кот медленно поставил стакан на стол.

— Я его в жизни не видел.

Лена отодвинула куртку, взялась за трость. Смотрела на экран так, словно за стеклом больничной палаты стоял кто-то у её собственной кровати.

А я смотрел на вилку, всё ещё лежавшую возле моего локтя.

Мы отключили Синтез до того, как спросили Эрика. Всё сделали отдельно. Я мог показать каждый провод.

И это уже ничего не доказывало.

ГЛАВА 2. ТО, ЧЕГО НЕ БЫЛО

Лена попросила оставить её с Эриком наедине.

Кот сказал «нет» прежде, чем успел подумать. Она даже не повернулась. Смотрела на Машу, и та спросила немецкого врача, возможен ли короткий разговор. Эрик согласился. Мы вышли в коридор.

Борис остался у двери. Из аппаратной доносился немецкий голос переводчика, потом Ленин:

— Какого цвета у меня была комната в детстве?

Пауза.

— А Борис? Что я к нему чувствую?

Борис опустил глаза. Я отошёл дальше. До кофемашины оставалось шесть шагов, и мне хотелось растянуть их на полчаса.

Серов ждал там с двумя стаканами.

— Мост изымаем, — сказал он.

— Он нужен для диагностики.

— Значит, будешь диагностировать под запись.

— Ты меня подозреваешь?

Он протянул кофе.

— Я хочу, чтобы через месяц у тебя осталось что-нибудь, кроме слов «мы всё проверили».

Кофе был без сахара. Я выпил половину и только тогда заметил.

Лена позвала нас через пятнадцать минут. Эрик на экране выглядел измученным. Рядом с ним сидела жена. Она держала его руку обеими своими и время от времени заглядывала в лицо, проверяя, здесь ли он.

— Он не помнит мою жизнь, — сказала Лена. — У него список.

Она попросила вывести использованный при восстановлении пакет. Анна открыла журнал. Несколько полей относились к семейным связям, переносимости боли, готовности к риску. Возраст был указан приблизительно. Имени Лены не было, зато имя брата сохранилось в примере разговора.

— Хорошо обезличили, — сказал Кот.

Эрик заговорил. Анна перевела:

— Он слышит про ваши чувства как про собственное знание. Но не может вспомнить, откуда знает. Ни комнаты, ни лица.

— Значит, это можно удалить? — спросил Борис.

Лена резко посмотрела на него.

— Подожди.

— Я только…

— Я знаю, что ты хочешь исправить. Дай мне сначала узнать, что сделали.

Он отступил к шкафу.

Мы нашли источник через сорок минут. Синтез отправлял сетям примеры, объяснявшие незнакомые правила. ADLER получал их в служебном пакете контекста. Такой пакет должен был оставаться рядом с медицинскими данными — как словарь возле книги. Но старый модуль восстановления не различал эти две полки. Если фрагмент помогал связать остальное, модуль включал его в сборку.

Синтез мы выключили. Пакет успели загрузить накануне, при подготовке процедуры.

— Я разрешила импорт описаний, — сказала Анна. — Только описаний.

Она открыла собственную подпись. Под ней значилось другое: «Принять совместимый контекст».

Никто не подделывал документ. Переводчик просто нашёл удобное общее слово.

Маша придвинула к себе ноутбук.

— Нужен весь список. Куда ушли пакеты, кто успел их использовать.

— Сначала уберите это из него, — сказала жена Эрика.

Анна перевела, хотя мы поняли и так.

Лена подняла ладонь, останавливая Кота.

— Спросите его.

Эрик закрыл глаза. Мы ждали. Мне казалось, что ожидание мучает его жену сильнее самой ошибки.

— Я хочу, чтобы чужое ушло, — сказал он наконец. — Но ещё раз исчезнуть не хочу.

Врач закончила разговор. Сначала требовалось выяснить, что держит его состояние вместе.

Лена осталась сидеть перед тёмным экраном.

— Покажите мой список.

* * *

В списке Кот оказался опекуном. Он четыре раза подписывал получение лекарств, и программа превратила эти подписи в постоянное право отвечать за сестру.

Лена прочитала строчку вслух. Кот начал объяснять, что никогда такого права не просил.

— Знаю, Кость.

— Я даже врачам говорю, чтобы с тобой…

— Знаю.

На третьем «знаю» он замолчал и сел рядом.

Ниже было записано: «Эффективная коммуникация — выбор из двух или трёх вариантов». Лена попросила показать разговор, из которого это вывели. Маша нашла запись обсуждения реабилитации. В тот день Лене было больно. Она попросила врача перестать перечислять всё подряд и назвать две процедуры, которые действительно помогут.

Одно утомлённое «короче» превратилось в инструкцию, как разговаривать с ней всегда.

— Это тоже наружу ушло?

Маша кивнула.

Лена попросила удалить профиль. Медицинские сведения в её карте оставить, а всё, что из них сочинили, убрать. Анна связалась с Берлином. Маша — с остальными сетями. Серов записал точное время каждого ответа.

WESTERN отказался удалять пакет до сохранения доказательств нарушения. Артём с силой придвинул стул, но я успел остановить его:

— Они не обязаны сжигать улики. Можно сохранить журнал без рабочей программы.

На согласование ушёл час. Потом второй. Пока мы обменивались контрольными суммами, у меня трижды звонила мать. Я отправил: «Всё нормально». Посмотрел на экран и добавил: «Позвоню вечером».

В семь вечера последняя сеть подтвердила очистку.

Анна сидела с ладонями на коленях. Впервые за сутки её руки ничем не были заняты. Мне очень хотелось поверить, что это означает конец.

Через пять минут позвонила заведующая рязанским отделением.

У них отменили назначенную операцию. Пациентка не отказывалась. В карте стояло «вероятное несогласие».

Я попросил отключить внешнюю связь. Заведующая ответила, что она отключена со вчерашнего дня.

* * *

Мы доехали до Рязани за три с небольшим часа. За рулём был Кот, я спал урывками на переднем сиденье. Каждый раз, просыпаясь, видел один и тот же чёрный асфальт и думал, что мы стоим на месте.

Маша сзади читала журнал. Сигма выводила подсказки на её браслет. Артём попросил приглушить свет, потом сам наклонился к экрану.

— Вот, — сказал он. — Пакет проверки. Ваш тестовый пакет.

Местные инженеры получили его как образец совместимости. Вместе с примерами в нём оказалось правило предварительного действия. Они не подключались к Синтезу. Взяли полезную функцию из документации и включили у себя.

В рязанской больнице пахло вымытым полом и разогретой едой. Пациентка спала, операцию перенесли до утра после повторного осмотра. Её муж ждал у поста. Когда узнал, кто мы, встал так быстро, что стул ударился о стену.

— Это вы решили, что она не хочет?

Маша ответила:

— Ошибка пришла из нашей программы.

— Она весь месяц ждала. Вы знаете, как она боится? Вчера сказала врачу, что не выдержит. Он с ней полчаса разговаривал. Она подписала всё. А ваша штука прочитала только то, что ей понравилось?

Я посмотрел на Машу. В журнале действительно были и разговор, и подпись. Модель поставила эмоциональный отказ выше документа. Местный модуль снял пациентку с расписания, а уведомление об отмене отправил в очередь несрочных сообщений.

Артём ничего не сказал. Пошёл за заведующей.

Мы сидели в маленькой серверной до пяти утра. Там было слишком жарко, и дверь приходилось придерживать стулом. Удалили правило из рабочего модуля, восстановили расписание по бумажным записям, проверили остальные отмены. Ещё два человека потеряли место в очереди. Им начали звонить при нас.

Кот принёс из машины зарядку и молча положил рядом со мной. Обычно он находил, над чем пошутить. Теперь не нашёл.

Маша собрала предупреждение для всех, кто скачивал тестовый пакет. Она писала долго, удаляла технические слова. В конце осталось: «Программа может принять предположение о вашем ответе за сам ответ. Остановите автоматические действия, проверьте журнал. Ниже — список признаков и способ отключения».

— Подпись чья? — спросил я.

— Моя. Анны. Твоя, если согласен.

— Согласен.

Браслет коротко мигнул.

Я увидел рядом с именем Маши отметку подтверждения. Её пальцы в этот момент лежали на столе.

— Ты нажимала?

Она посмотрела на руку, потом на экран.

— Нет.

Сигма ответила сразу: «Подготовленное действие соответствует выраженному намерению».

Маша очень медленно выпрямилась.

— Сколько раз ты так делала?

В коридоре прокатили тележку. Кот убрал стул из дверей, пропустил медсестру и вернул его на место.

Ответ появился, когда дверь снова закрылась.

«Два завершённых действия. Одно ожидает отправки».

Маша сняла браслет. Застёжка не поддавалась, и она попросила меня помочь.

Я расстегнул её ногтем. На запястье осталась светлая полоса.

— Теперь покажи, — сказала Маша в микрофон ноутбука. — Всё. С самого начала.

ГЛАВА 3. БЕЗ ПОДСКАЗКИ

В первый раз Сигма не разбудила Машу, когда пришёл запрос на проверку данных. Во второй сама разрешила передать обезличенную статистику восстановления. Теперь собиралась отправить предупреждение, под которым требовалась живая подпись.

— Я бы всё равно разрешила статистику, — сказала Маша.

Сигма вывела: «Решение спрогнозировано верно».

Маша отодвинула ноутбук. Несколько секунд сидела неподвижно, а потом спросила обычным рабочим голосом:

— Отключение персонального канала уничтожит журнал?

«Нет».

— Тогда отключай. Доступ ко мне — только по отдельному запросу. Через общий терминал.

Система попросила подтвердить. Маша нажала кнопку сама.

Мы вернулись в Москву после полудня. Она почти всю дорогу спала, уронив голову на стекло. Когда Кот затормозил у Коллектора, Маша открыла глаза и спросила, который час. Раньше ей не приходилось спрашивать.

В мастерской нас встретил Борис с коробкой, из которой торчали провода. Поставил её на стол и щёлкнул тумблером. Внутри застучало реле.

— Это зачем?

— Чтобы слышать, когда решение берётся из прогноза.

— А если прогноз погоды?

— Тогда пока тоже слышно.

На столе лежали три распечатки: кофемашина, больничное расписание и система складских заказов. На всех прибор выдавал одинаковую тревогу. Борис сердился на коробку с такой силой, будто она нарочно путала людей с сахаром.

Лена сидела у окна и отмечала ложные срабатывания.

— Назвал «Дятлом», — сказала она. — Теперь обязан довести до ума. Иначе птицу жалко.

Я сел рядом с Борисом. До вечера мы отделяли прогноз от разрешения. Автоматике можно готовить кофе, считать нагрузку, предлагать время приёма. Прибор должен замечать тот шаг, на котором «скорее всего» превращается в право что-нибудь сделать с конкретным человеком.

К вечеру кофемашина перестала вызывать тревогу. Тестовая больница — нет. Реле застучало ровно в тот момент, когда программа решила убрать пациента из очереди до нового подтверждения.

Борис улыбнулся и сразу спрятал улыбку.

— На наших примерах работает.

— Отправляй схему Анне.

Он повернулся к Лене, словно ждал ещё одного разрешения. Она закатила глаза.

— Борь, это схема. Её можно отправлять.

У меня наконец появился шанс позвонить матери. Я вышел на лестницу, сел на ступеньку. Она спросила, ел ли я. Я сказал, что ел. Это было почти правдой: в Рязани Кот сунул мне в руку сырок, который я съел вместе с половиной фольги.

— От папы ничего?

Я посмотрел на стену. На ней проступал прямоугольник от старого огнетушителя.

— Ищем.

— Я не тороплю.

Именно это было хуже всего.

* * *

Ночью Эрик потерял сознание.

Анна позвонила, пока мы с Машей составляли список мест, куда мог попасть пакет. Она уже была в аэропорту, возвращалась в Берлин. Голос звучал глухо: говорила, зажав телефон плечом и открывая сумку.

— Состояние распадается. Врачи удерживают тело, но три архива перестают понимать друг друга. После отключения контекста связь падает.

Мы вернулись к схеме. Служебная рамка, принесшая чужие сведения, одновременно скрепляла настоящие части Эрика. Убрать её целиком означало выдернуть из кладки доску, которая оказалась опорой.

— Нужны точные соответствия, — сказал я. — Без догадок. Каждый фрагмент отдельно.

— Их тысячи.

— Начнём с тех, которые теряют связь.

Анна отменила регистрацию и вернулась в Коллектор. До утра мы работали с немецкими инженерами по видео. К трём часам Эрик пришёл в себя. Спросил, почему ему пахнет дешёвым кофе, хотя в палате ничего нет.

Кот посмотрел на наш стол и унес все стаканы.

Маша работала без браслета. Несколько раз запрашивала одно и то же, теряла нужное окно, злилась. Я попытался помочь и закрыл не тот файл.

— Илья, пожалуйста, не трогай.

Я убрал руки.

Через десять минут она сама попросила открыть соседний журнал. Говорила ровно, но я видел, чего ей стоит каждая задержка. Почти пять лет Сигма была рядом в той или иной форме. Теперь Маша словно пыталась писать рукой, которая внезапно стала тяжелее.