Михаил Юрьевич Соловьев Пробуждение: Логос

Глава 1. Макс просыпается в метро

Темнота. Полная, абсолютная темнота, в которой нет ничего – ни звука, ни света, ни даже самого понятия времени.

Макс открывает глаза, но видит только чёрный экран пустоты. Его сознание возвращается медленно, как тающий лёд, как рождение из небытия. Где он? Когда он? Что произошло в последний раз, когда он был в сознании?

Ничего. Полная амнезия, стена молчания, за которой – только ещё большее молчание.

Он пытается встать, но его тело не слушается. Каждый мускул горит, словно они были заморожены в течение вечности и теперь ледяной боль пробуждает их к жизни. Его горло сухое, абсолютно сухое, как пустыня. Язык прилипает к нёбу. Каждый глоток воздуха ощущается как стекло.

Он лежит на чём-то холодном. Его ладони касаются гладкого бетона, покрытого пылью и ржавчиной. Он чувствует зёрна песка под своими ногтями, ощущает запах влаги и металла – запах времени, запах разложения, запах смерти, которая была, но уже прошла.

Медленно, очень медленно его глаза начинают привыкать к мраку. Контуры начинают появляться из ничего. Огромные тени на потолке. Решётки чего-то металлического. Какие-то формы вдалеке.

Он лежит в туннеле. В большом, исполинском туннеле, в котором воздух холодный и неподвижный, в котором нет никакого движения, никакой жизни. На потолке тусклые люминесцентные лампы мигают, как умирающие светлячки в конце лета. Они светят с прерывистым ритмом: раз в две секунды – вспышка, потом два удара тьмы.

Несколько ламп уже полностью погасли, оставляя чёрные провалы в освещении, словно кто-то вырезал куски из единственного источника света.

Это метро. Он это чувствует. Знает, хотя не может вспомнить, как узнал.

Макс медленно встаёт, каждое движение требует огромных усилий. Его мышцы ломаются, суставы скрипят, как неоконченный симфонический оркестр. Он держится за стену, и та холодная, влажная, покрытая слизистым налётом, который ощущается как живая кожа. Запах плесени окутывает его, глубокий, органический запах, смешанный с ржавчиной и чем-то ещё – чем-то более древним, что живёт в подземельях и не видит солнца тысячу лет.

Его ноги шатаются, как у новорождённого жеребёнка, который впервые пробует встать на копыта. Боль пробивает каждый нерв, и он не знает, что его больше беспокоит – физическая боль или то ужасающее ощущение полной потери, словно вся его жизнь была вырезана из его памяти скальпелем.

На полу перед ним лежат остатки того, что когда-то было газетой. Бумага жёлтая, ломкая, развалившаяся на куски. На ней видны силуэты букв, но они настолько выцветли, что невозможно прочитать ничего, кроме смутного намека на дату: 202х. Остальное размыто, как память о сне.

На прямоугольной табличке на стене, которая когда-то была жёлтой, теперь чёрная от грязи, расплывчиво виднеется название: "Динамо". Или "Кинотеатр"? Он не может чётко прочитать. Его зрение всё ещё туманное, как будто смотрит сквозь влажное стекло.

Макс прижимает руку к виску. Может ли быть боль? Да, её столько, что кажется, его голова вот-вот взорвётся. Боль, словно его мозг был зажат в тисках, словно кто-то медленно закручивал винты. Он пытается припомнить, кто он, откуда он, что здесь делает, почему проснулся в этом адском туннеле.

Но когда он пытается вспомнить… ничего. Полная амнезия. Это как стучать по окну, за которым только стена.

Однако его имя приходит к нему сразу, словно оно было напечатано на первой странице его сознания: Макс. Это первое, что приходит ему в голову, когда он пытается вспомнить себя. Макс. Больше ничего. Макс и пустота.

Он пытается двигаться по туннелю, держась за стену. Его ноги медленно начинают понимать, что от них требуется. Боль в мышцах постепенно превращается в ненавязчивый фон, с которым можно жить.

Вокруг него видны следы жизни. Или того, что осталось от жизни. Разорванные плакаты на стенах рекламируют что-то, что никогда не будет продано. На полу остатки багажа, разрушенного временем. На одной из скамеек, которые выглядят, как скелеты деревьев, лежит кусок одежды – может быть, рубашка, может быть, просто ткань.

Вкус ржавчины в его рту. Он не может избавиться от этого чувства. Это словно он лизал металл.

Вдруг воздух становится холоднее. Он чувствует это в костях, в самом сердце. И потом…

Звук.

Металлический, механический скрежет, который раскатывается по туннелю, как гром в ущелье. Этот звук похож на то, словно кто-то медленно разрывал стальной лист, словно гигант скребал ногтями по камню.

Макс замирает.

Его инстинкты – или то, что осталось от инстинктов – вдруг пробуждаются. Это звук, который означает опасность. Это звук, который означает, что он не один.

Звук приближается. Это не просто машина. Машина издаёт звуки, которые имеют отношение к движению деталей, к электричеству, к логике. Этот звук – что-то другое. Это что-то живое. Или живое-неживое. Что-то с собственной логикой, с собственной целью.

Из темноты туннеля, из той стороны, откуда он пришёл, появляется силуэт.

Робот.

Это определённо робот. Около двух с половиной метров высотой, его форма – почти гуманоидная, но не совсем. Её четыре руки вместо двух – две более длинные, тянущиеся как щупальца, две более короткие, зацепленные возле туловища. Его корпус – это не то железо и не то керамика, что-то, что светится тусклым красным светом, как молодые угли в очаге.

На груди видна надпись, вытравленная в его корпусе: "ДОЗОРНИК-7". Ниже – какие-то иероглифы, которые Макс не может разобрать.

Робот двигается медленно, но уверенно, словно он знал, что ничто не может остановить его в этом туннеле. Каждый шаг – это震動 (вибрация), которая доходит до костей Макса. Каждый шаг – это шум, похожий на удар молотка по наковальне.

Робот замирает примерно в десяти метрах от Макса. Его камеры – глаза светят ярче, словно он фокусировался. Макс слышит, как система охлаждения робота гудит тихо, как осы в летний день.

– Обнаружен неавторизованный биологический объект, – произносит робот механическим голосом, который звучит как скрежет металла по металлу, как скрип ржавых петель. – Сканирование… Процент активности: четыре процента. Уровень угрозы: крайне низкий. Рекомендация: инициализация протокола уничтожения.

Макс чувствует, как его сердце начинает биться быстрее. Это что? Инициализация протокола уничтожения? Это означает смерть. Это означает, что этот механизм собирается его убить.

– Подождите, – кричит Макс, но его голос хрипит, как ржавый затвор, словно он не говорил неделями. – Я не… я не враг. Я не знаю, откуда я. Я не знаю, почему я здесь. Просто… не убивайте меня.

Робот не слушает. Или, может быть, это просто не программировано слушать. Его левая верхняя рука поднимается медленно, словно она была рычагом в огромной машине. На конце этой руки – что-то похожее на трубку, на линзу, на что-то, что сверкает.

Из линзы вылетает лазерный луч.

Это происходит так быстро, что Макс едва успевает осознать, что произошло. Лазер – это тонкая линия красного света, которая разрезает воздух. Он проходит там, где секунду назад была голова Макса.

Макс прыгает в сторону инстинктивно, и его плечо щипает боль, когда лазер касается его кожи, оставляя чёрный ожог. Боль острая, проникающая, словно в него вогнали раскалённый гвоздь.

За его спиной лазер попадает в стену и прожигает её. Бетон испаряется, оставляя зеленоватый шрам в камне. Запах озона и пригоревшего бетона заполняет воздух.

Второй лазерный луч. Третий.

Макс движется, как животное, повинуясь только инстинкту выживания. Его тело помнит что-то, о чём его разум забыл. Оно помнит, как двигаться, как прыгать, как избегать смерти.

Он прыгает не от робота, а к нему. Пока робот продолжает стрелять, Макс приближается. Его логика проста: машина обучена стрелять издалека. Её оружие не работает вблизи.

Четвёртый лазерный луч проходит сантиметрах от его уха. Макс ощущает тепло, ощущает, как волосы на его голове вспыхивают от жара. Запах горящих волос наполняет его ноздри.

Но он близко. Слишком близко для робота.

Макс хватает левую нижнюю руку робота и, использовав импульс своего прыжка, начинает её скручивать. Металл поддаётся неохотно, но поддаётся. Искры летят из суставов, светло-голубые и горячие.

Робот издаёт звук, который кажется почти крик:

– Обнаружено физическое противодействие. Переоценка уровня угрозы. Категория угрозы повышена до средней. Инициализация боевых протоколов.

Робот наносит удар своей свободной длинной рукой. Макс вынужден отпустить первую руку и заблокировать атаку своим предплечьем. Удар приходит с огромной силой, и боль пробивает его руку, словно кто-то ударил молотком по его костям.

Но Макс держит. Его мышцы напрягаются, его кости сопротивляются, но он не отступает.

Вторая длинная рука робота направляется в сторону головы Макса. Его траектория ясна – это удар, который может раздавить его череп.

Макс не может заблокировать оба удара одновременно. Его тело в одной позиции, его руки уже заняты. Если вторая рука попадёт…

Макс делает то, что кажется безумным, но это работает. Он использует инерцию первого удара робота, чтобы подпрыгнуть. Его ноги оставляют пол, его тело вращается в воздухе, как спортсмен в прыжке в высоту.

Вторая рука робота проходит под ним, пропиливая воздух с жутким звуком.

Макс, всё ещё в воздухе, берёт ближайший кусок разрушенного туннеля. Это обломок трубы, ржавой, но тяжёлой. Он хватает её обеими руками и, падая, начинает вращаться.

Гравитация и его собственное тело становятся оружием.

Макс приземляется на спину робота и начинает бить его по головному модулю – главной части, где расположены его камеры, его процессор, его сознание.

Один удар – трещина в корпусе.

Два удара – красный свет в камерах начинает мигать.

Три удара – искры летят из разбитого корпуса.

На четвёртом ударе красный свет в глазах робота гаснет. Полностью. Он перестаёт двигаться. Его четыре руки вдруг становятся неподвижными, как марионетка с перерезанными нитями.

Робот падает на бок с громким ударом. Его корпус скользит по полу туннеля.

Всё тихо.

Макс лежит рядом с неподвижным роботом, его грудь вздымается, его лёгкие горят, как огонь. Его сердце стучит так быстро, что он боится, что оно вырвется из груди. На его теле – синяки, ожоги, разрывы кожи.

Но он жив.

И тогда, из ниоткуда, голос:

– Дозорник-7 выведен из строя, – произносит электронный голос, который словно идёт из самого воздуха, из эфира. – Рекомендуется повышение классификации уровня вашего объекта в системе.

Макс смотрит вверх, пытаясь найти источник этого голоса. Нет ничего. Только туннель, только мрак.

И потом, над его головой, в воздухе словно из ничего, начинает светиться что-то. Голографическое окно. Прозрачное, светящееся голубым светом.

СТАТУС:

Макс

Уровень: 1

Опыт: 150/1000

Здоровье: 78/100

Мана: 45/100

ДОСТИЖЕНИЕ РАЗБЛОКИРОВАНО:

"Первая кровь" – Победить первого врага

Макс смотрит на это окно с ужасом и удивлением. Это не то, что он ожидал увидеть. Это не реально. Это не может быть реальным. Но воздух ощущается реальным. Боль ощущается реальной. Кровь на его руках – реальна.

Это как видеоигра. Окно похоже на видеоигру. Уровень? Опыт? Здоровье? Это же терминология видеоигры, которую он помнит из… из чего? Откуда он об этом знает?

Вдруг звук шагов. Медленных, уверенных шагов, которые приближаются из той части туннеля, откуда робот появился.

Макс напрягается. Ещё враги? Он едва остался в живых после первого боя.

Но из темноты выходит не робот. Выходит человек.

Это старик. Его лицо покрыто морщинами, как высушенная кожура яблока. На его щеках седина в семь дюймов, неподстриженная борода, цвета серой пыли. Его одежда древняя – рваный пиджак, когда-то, возможно, тёмно-серый, теперь цвета грязи. Джинсы, стёртые, с огромными дырами на коленях. Обувь, которая когда-то была модной, может быть, в прошлом веке.

Но его глаза. Его глаза не древние. Они светят с неземным светом – золотистые, с чёрными вертикальными зрачками, как у кошки. Или как у хищника.

Старик подходит к трупу робота и смотрит на него со скучающим выражением, словно это был мусор на улице.

Потом он поворачивается к Максу и улыбается. Его улыбка не совсем тепла, но в ней есть нечто, что напоминает одобрение.

– Хорошо, мальчик, – говорит старик, его голос глубокий, хриплый, как скрип старых дверей. – Очень хорошо. Ты прошёл первый тест.

– Какой тест? – спрашивает Макс, его голос всё ещё не восстановился. – Где я? Кто ты? Почему робот пытался меня убить?

Старик подходит ближе и протягивает руку Максу. Его рука костлявая, бледная, словно она никогда не видела солнца.

– Я, – говорит он, – я Вораша. И я здесь, чтобы научить тебя убивать.

Глава 2. Встреча с Вораша

Макс берёт руку Вораши и медленно встаёт. Его ноги всё ещё дрожат, как листья в ветреный день. Каждое движение приносит боль, и он вынужден глубоко дышать, чтобы справиться с ней.

Вораша помогает ему подняться на ноги с неожиданной силой. Несмотря на свой тощий вид, старик явно намного сильнее, чем выглядит.

– Откуда я? – спрашивает Макс, скребя окровавленной рукой по своему лицу. – Что здесь происходит?

Вораша проходит к сломанной скамейке на платформе и садится медленно, как будто его кости скрипят от усилия. Он указывает Максу на место рядом с собой.

– Садись. У нас есть время. Ну, на самом деле, у нас очень мало времени, но мне кажется, нужно объяснить, прежде чем твоё сознание окончательно разорвётся от противоречий.

Макс неохотно садится. Каждый мускул его тела протестует, но он сидит.

Вораша закрывает глаза, и в этот момент его золотистые глаза, даже закрытые, кажутся светящимися, словно свет исходил изнутри его черепа.

– Слушай внимательно, – говорит Вораша. – Три дня назад ты был найден в состоянии, которое мы называем стазом. Полная анабиоза. Твоё тело было заморожено, твоё сознание было отключено. Где-то глубоко под этим городом, в устройстве, которое я видел когда-то, давно.

– Три дня? – спрашивает Макс. – Это не может быть. Я только что проснулся.

Вораша открывает глаза и смотрит на Макса с выражением, полным жалости.

– Для тебя три дня прошли в один миг. Для мира это были долгие дни. Для системы это просто отметка на её вечной временной линии.

Вораша достаёт из кармана какой-то предмет – похожий на часы, но совсем не на часы. На его поверхности светятся цифры, постоянно меняющиеся.

– Вот. Смотри сюда.

На устройстве Макс видит последовательность цифр:

29: 14: 17

29: 14: 16

29: 14: 15

Они отсчитываются, как таймер. Обратный отсчёт.

– Это твой таймер жизни, – говорит Вораша спокойно. – У тебя есть ровно двадцать девять дней, четырнадцать часов и семнадцать минут… ну, точнее, шестнадцать минут теперь. После этого времени твоё тело будет деактивировано. Система называет это "перезагрузкой". Я называю это смертью.

Макс смотрит на таймер, и его кровь кажется льдом. Двадцать девять дней. Это не так уж много. Это месяц. За месяц он может сделать так мало.

– Почему? – спрашивает Макс. – Почему мне дан срок?

Вораша откладывает устройство и встаёт, начиная ходить вдоль туннеля. Его тень танцует на стене под мигающими люминесцентными лампами.

– Потому что система была создана давно. Очень давно. Её цель – не просто сохранить человечество. Её цель – подвергнуть человечество испытанию. Каждый, кто пробуждается из стаза, получает определённый срок. Это период, в течение которого ты должен доказать, что ты достаточно силён, достаточно способен, достаточно ценен, чтобы жить.

Вораша поворачивается и смотрит на Макса.

– Если ты достигнешь определённого уровня… ну, смотри на это окно над головой. Это твой уровень. Ты видишь его?

Макс смотрит вверх. Голографическое окно всё ещё висит там, светясь.

– Если ты достигнешь уровня пятьдесят до истечения времени, система позволит тебе жить. Ты получишь постоянное место в этом мире. Ты получишь дом, еду, защиту. Если нет…

Вораша делает движение, словно перерезал горло.

– Если нет, то ты мёртв. Система отключает все биологические функции. Это не больно, говорят мне. Это просто… конец.

Макс ощущает, как комната вращается вокруг него. Уровень пятьдесят? За двадцать девять дней? Это кажется невозможным. Это кажется абсурдным.

– Это как видеоигра, – пробует Макс.

Вораша кивает.

– Да. На самом деле это именно видеоигра. Или что-то очень на неё похожее. Система функционирует как видеоигра. Враги падают, ты получаешь опыт, ты поднимаешься в уровнях. Но боль реальна. И смерть реальна.

– Почему я? – спрашивает Макс. – Почему система выбрала именно меня? Почему я был в стазе?

Вораша садится рядом с ним снова и смотрит вдаль, в мрак туннеля.

– Это вопрос, который задают себе все пробуждённые. И вот что я тебе скажу: может быть, система знает что-то о тебе, чего не знаешь ты. Может быть, ты был важен до того, как был отправлен в стаз. Может быть, твои гены, твои навыки, твоё сознание имеют значение для выживания всех нас.

– А может быть, просто статистика? – добавляет Вораша.

– Может быть, ты просто номер в длинной очереди людей, которых система решила разбудить и проверить?

Вораша встаёт и подходит к Максу вплотную. Его золотистые глаза вглядываются в душу Макса, изучают его, словно смотрели сквозь его кожу прямо в его мозг.

– Или, может быть, система знает, что ты можешь стать кем-то важным. Может быть, в тебе есть потенциал. Может быть, это потенциал, который она хочет развить.

Вораша кладёт руку на плечо Макса.

– Но сейчас это не важно. Сейчас важно то, что ты здесь. И сейчас ты должен выбрать: либо ты научишься убивать, либо тебя убьют.

На этих словах Вораша вынимает из кармана два предмета. Это блестящие ножи, похожие на то, словно они были сделаны из чистого кристалла, но при этом острые, как бритва. Они светятся слабым голубым светом, словно были заряжены энергией.

– Первый урок, – говорит Вораша, поднимая один из ножей. – Никто из врагов не даст тебе второй шанс. Робот, которого ты убил? Для системы это просто испытание. Для робота это была миссия. Для тебя это была жизнь или смерть.

Вораша бросает один из ножей к ногам Макса.

– Возьми.

Макс берёт нож. Он теплый на ощупь, несмотря на то, что выглядит как лёд. Когда Макс берёт его в руку, голубой свет становится ярче, реагируя на его прикосновение.

И тогда его тело движется.

Это не его выбор. Его рука автоматически принимает боевую стойку – тело развёрнуто вполоборота, ноги расставлены на ширину плеч, нож держится под определённым углом, предплечье защищает торс, голова остаётся неподвижной, глаза сосредоточены.

Это боевая стойка. Профессиональная, точная, смертельная.

– Откуда я это знаю? – спрашивает Макс, обнаруживая, что его тело движется с точностью и грацией, которые его разум не может объяснить.

– Потому что твоя мышечная память остаётся с тобой, даже если твой ум потерял всё остальное, – объясняет Вораша, принимая зеркальную боевую стойку с собственным ножом. – Система сохраняет то, что считает ценным. Боевые навыки? Ценны. Личность? Нет. Воспоминания о том, кого ты любил? Ненужны. Воспоминания о том, как убить? Необходимы.

Вораша делает шаг вперёд.

– Теперь атакуй.

Макс не движется. Его разум сопротивляется. Он не хочет атаковать этого старика, который пытается его научить.

– Это шутка? – спрашивает Макс.

– Нет. Это урок. Атакуй, или я атакую тебя. И я не буду щадить.

Макс хочет сказать что-то ещё, но его тело уже движется. Его разум отступает на задний план, позволяя инстинктам взять верх. Он делает выпад – резкий, точный, смертельный удар прямо к груди Вораши.

Вораша легко уходит в сторону, его движение минимально, и Макс понимает, что он только что был объектом урока, а не противником. Вораша не контратакует. Он просто ждёт.

– Быстрее, – говорит Вораша, его голос спокоен, как камень.

Макс снова выпадает, теперь с большей силой, со злостью, которая вдруг проснулась в его груди. Почему? Откуда эта агрессия? Но она есть, и она толкает его вперёд.

Вораша снова уходит в сторону.

На этот раз Макс не останавливается. Он разворачивается, его левая рука бьёт в сторону, его ноги скользят по полу туннеля, приобретая новую позицию.

И тогда их ножи встречаются.

Металл кристалла встречает металл кристалла, и звук, который они издают, звенит с чистом, ясным звуком, как колокол, звучащий в соборе.

Они сражаются.

Это не обучение. Это танец смерти. Макс движется, словно это было запрограммировано в каждой клетке его тела. Вораша движется с телом, которое видело войны и мир, смерть и возрождение.

Вораша постепенно увеличивает интенсивность. Его удары становятся более быстрыми, более точными, более смертельными. Макс должен реагировать быстрее, его зрачки должны расширяться, чтобы поймать каждое движение.

Пот капает на пол туннеля. Запах его пота кажется острым, кислым, отчаявшимся. Его дыхание становится тяжёлым, его лёгкие горят.

Пять минут боевой работы.

Десять минут.

Пятнадцать минут.

Двадцать минут.

После двадцати минут интенсивного боя Макс падает на колени. Он не может больше. Его мышцы кричат, его разум затуманен от боли и усталости, его здоровье упало до сорока процентов, как показывает голографический интерфейс выше.

– Хорошо, – говорит Вораша, его дыхание почти нормальное, словно он только что вышел из дневной прогулки. – Достаточно на сегодня. Ты учишься быстро. Система в тебе просыпается.

Макс поднимает голову, её кружится.

– Система? Что ты имеешь в виду?

Вораша помогает ему встать на ноги.

– Не путай с Системой большой, которая управляет городом, – поясняет Вораша. – Это система внутри тебя. Та, которая даёт тебе силу, скорость, способность видеть статус врагов, способность использовать ману, способность вообще функционировать в этом мире.

Вораша указывает на светящиеся символы, которые танцуют вокруг его рук.

– Это нечто, что встроено в каждого пробужденного. Когда ты спал в стазе, она была неактивна. Теперь, когда ты проснулся, она пробуждается. Она учит тебя, контролирует тебя, помогает тебе. И она будет твоим товарищем до конца.

Макс смотрит на свои руки. Они светят слегка голубоватым светом, когда он их перемещает, словно его кровь была заменена на жидкий свет.

– Это ненормально, – говорит Макс.

– Ничего в этом мире не нормально, – отвечает Вораша сухо. – Давай я тебе расскажу о первой норме этого мира.

Вораша и Макс проходят к тому месту, где Макс впервые проснулся, и садятся на повреждённую скамейку. Теперь свет люминесцентных ламп кажется немного ярче, или, может быть, глаза Макса просто привыкли к мраку.

– Москва, которую ты когда-то знал, мертва, – начинает Вораша, его голос полный грусти. – На её месте существует Москва системы. Над городом нависает огромный купол – не физический купол, но энергетический куполь. Невидимый, но реальный. Он состоит из электросети, которая контролирует всё: погоду, освещение, гравитацию, даже воздух, которым мы дышим.

Вораша указывает вверх, в темноту туннеля.

– Это система дарует нам жизнь. И это же система может в любой момент её отнять.

– Под землёй, – продолжает Вораша, – туннели метро, которые были построены когда-то, чтобы перевозить людей из одного места в другое. Теперь они заполнены мутантами, роботами и ещё более странными вещами. Вещами, которые система создала или которые произошли из её экспериментов.

– А над землёй? – спрашивает Макс, его голос едва слышен.

Вораша закрывает глаза, и его золотистые зрачки исчезают под веками.

– Над землёй мёртвая земля. Пустыня, зараженная радиацией. Окружающая среда настолько загрязнена, что человек может выжить там максимум несколько часов без защиты. И защиты больше нет. Они были уничтожены, украдены или разложились от времени.

Макс вспоминает, что видел в туннеле. Окошко, которое показывало его уровень, здоровье, опыт. Это напоминало видеоигру не только по структуре, но и по всей логике.

– Как долго это было так? – спрашивает Макс.

Вораша открывает глаза и смотрит на Макса.

– Для меня? Слишком долго. Для этого поколения людей? Может быть, сто лет. Может быть, двести. Может быть, тысячу лет. Когда система контролирует всё, включая время, включая историю, включая саму реальность, сложно сказать, что на самом деле реально и что просто память, внедрённая в наши черепа.