Михаил Викторович Кирин Капля земли

Капля земли

ЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗ

"Есть на горизонте шерсть! За работу", – пронеслась в голове мысль.

Запах конского пота защекотал мои ноздри, глаза сфокусировали лошадь, крылья сложились за спиной и я приземлился.

Вернее сказать припопился, прикрупился, прикрестецился. Работа у меня сложная, руководящая и творческая одновременно.

Я – смотрящий за временем. Без моего наблюдения мир рухнет.

Я на заднице сижу, день за днем назад гляжу.

Для начала надо чифирнуть, умные мысли приходят неожиданно, снизу, из желудка, из живота.

Я раздвинул руками шерсть и аккуратно разрезал маленьким обсидиановым ножичком тело. Будет немного больно, словно комарик укусил.

Мне их жалко. Всех: хороших и плохих, добрых и злых, старых и молодых. Сердце кровью обливается в буквальном смысле.

Из чистой любви ко всему живому, из сострадания и милости своей я плюю в ранку болеутоляющее.

Когда буду уверен, что ни одно животное не пострадает и совесть будет чиста, я могу попить чайку.

Я вставил помпу в надрез и полилась отвратительная черная жидкость. Сперва каплями, словно змеевик охладил испарения от кипящей браги и выдал концентрат смысла жизни.

Одна капелька, но как много в этом слове для сердца русского слилось, как много в нем отозвалось.

Я глотнул отраву из алюминиевой кружки. Какая гадость, как ее порядочные люди пьют? Горечь, горечь, горечь.

А они потом улыбаются, смеются, веселятся. Парадокс наблюдателя. Сам придумал.

В голове шевельнулась извилина, потревоженная напитком. Пора за работу. А чем там наша лошадка занимается?

Я оглянулся на низко опущенную голову кобылы. Жалко мне работяг. Гнут спину на непосильной работе, мучаются.

Вот я, например, глотнул бы чифиря, сбросил соху, лягнул мужичка и на волю. В чистое поле. Русское поле, здесь отчизна моя.

От второго глотка микро извилина в мозгах скрутилась спиралью, символизируя прогресс материализма. Я повернул голову и взглянул на пахаря.

Босиком, в простой рубахе да крестиком на шее. Убожество. Или божественно. Какая разница.

Вот я, например, глотнул бы чифиря, схватил плеть, да как стеганул. Чтобы до костей, до мяса и крови. Чтобы шкура на спине лопнула.

Чтобы заголосила старая кляча и рванула вперед по целине. Чтобы из-под копыт искры посыпались.

А позади – пахота. Весь мир насилья мы разроем.

Вот, когда хозяин будет доволен. Этот гад технику бережет. Экономит ради своей личной выгоды.

Он как-то раз трактор выпустил в поле. Я присел на бензобак, пробил ножичком дырочку. Наливаю, а там кофе.

Черный, импортный, дерьмом пахнет. Резкий запах, химический. Опасно пить, думаю, духом наполнюсь заграничным, отравлюсь.

Там за горизонтом, говорят, кормят этим кофе в зернах больших крыс.

Затем собирают помет, обжаривают, перемалывают, добавляют балласт и делают конфетку. Бизнес – есть бизнес.

Вот я, например, глотнул бы чифиря, собрал лошадиный навоз из-под ног и сотворил конфетку.

Сухой завтрак, как воздушный рис в ярком брикете. Конская сила в каждом кусочке. Аромат наших цветов луговых. Песня души.

Многолетний концентрат поисков и метаний, страданий и надежд.

Потом завалил мировой ранок нашим дерьмом. Пускай кушают и приговаривают: "Ой как скуссно, брависсимо, ой ля ля."

Хозяин как увидел дырочку в бензобаке, соляру на земле, так подумал – нечистая сила. Прячет теперь технику в ангаре и вверх смотрит, чует наблюдателя.

А мне железная лошадь не понравилась. Навоз не дает, шкура не срастается, хозяин умом тронулся.

Предчувствую. Получит он отпущение грехов, когда привезет в поле батюшку. Освятят они водой пашни родные и щедро накормят землю-матушку.

По горло, по самые уши селитрой, аммиаком и фосфором. Пропитается поле духом менделеевским и родит колоссальный урожай.

Мне не нравятся эти железные кони, они пугают, но на что только не пойдешь ради куска хлеба.

За кусок хлеба не только Родину, родную мать отдадут. Высоко люди ценят хлеб.

Тут у нас такое поле. Столько матерей поместится.

От могил кормимся, от предков. На Пасху цветы-яйца. Там нас больше, чем здесь. Там – бесконечность.

Мы глаз из прошлого наружу из-под земли. Который думает, что он есть личность, индивид. Забыв откуда родом.

Как прыщ на жопе у слона.Я требую свободу.

Мне эти корни ни к чему. Они меня стесняют.

Мне эти гири на ногах. Действительно мешают.

Весь этот прошлый капитал пусть тихо спит в могиле. Начну с нуля.

Открытие – я ноль!

Большой круглый ноль, как баранка под ногой на автовокзале. Дилемма!

Или тебя раздавят башмаком перед лавочками или тебя пнут носком так, что ты весело покатишься через весь перрон.

Редко случается третий путь, когда найдется чудак, поднимет с пола и аккуратно отложит в сторону. Ноль-есть ноль.

И что ты не умножишь на ноль, все нулем останется. Зеркало получается снова. Куда ни посмотри там зеркало.

Везде отражение твоей веселой мордочки. От соцсетей до кладбища. И если нет готового корешка к приему тебя в вечность, то и в бесконечность тебе дорога закрыта.

Такие они кореша. Те, что недавно туда переехали. Держат сзади за рубаху и прижигают сигаретой ягодицы, чтобы не расслабился.

Чтобы не сомневался. Скоро сам оттуда смотреть будешь и поражаться человеческой глупости.

А если ты помнишь корни свои то услышишь зов предков своих, закатишь пир на весь мир и будешь черпать истины горстями. Там все танцуют, смеются и поют.

Играют, занимаются любовью.

Там вызывают на дуэль. И тысяча снарядов. Не убивают наповал. А делают живее. Чем больше пуль вонзится в плоть, тем ближе ты к бессмертью.

Так вот ты – глаз. А может глас?

Вас из дас? Не узнаю вас в гриме.

Спой светик, не стыдись.

Неплохо для начала.

Теперь поешь. Вон тем веслом.

Вкуснее нет борща, чем в лагерной столовой.

Ты где-то пороха нюхни, а где-то кокаина.

С красоткой ночью переспи. И пусть погладит спину.

Увидит око глубину зеркально отражая тот образ, что имеешь.

Ты видишь героя, а там усмехаются.

Ты видишь богатство, а там смеются над твоей жадностью.

Ты видишь роскошь – тебя презирают.

Ты видишь кровь – там плачут и скрипят зубами

бесконечные челюсти.

Ты видишь логопеда – там день русской речи.

Ты всегда наблюдатель и ретранслятор. Живчик.

Ты то поле, то частица, ты и призрак, ты и плоть.

И если верно оно, ну хотя бы на треть,

Остается одно только, лечь помереть.

Но никто помирать не собирается. Все самое интересное только начинается.

Часто того, чье утро начинается не с кофе, обстоятельства вырывают из постели и несут навстречу испытаниям. Ты носишься, как угорелый, сражаешься, рискуешь жизнью.

Влюбляешься. И в романтическом порыве клянешься в верности любимой, стоя на коленях.

Не можешь ты понять, не сам ты встал с дивана. Лежал бы по сей час. Ты джойстика рука в пространстве.

Его язык, глаза и уши. Ты его член. Партийный. Любимый и единственный. Недавно еще ты рисовался перед самками.

Ходил павлином, пел соловьем, менял как перчатки, кормил, поил, обувал, раздевал, лечил, калечил, купал и обмывал.

А сегодня ждойстику ты надоел и он сотворил праздник. Музыка играет, барабаны бьют. Обмывают, наряжают, осыпают цветами.

Чем не праздник? Только наоборот. Праздник слез.

Сам придумал. Понятие такое. Расширяю понятийный аппарат сидя на крестце лошади в русском поле после одной капли русской крови.

Одна капля несет в себе столько информации. Не может быть.

О чем расскажет кровь всех людей?

Я лопну как пузырь из мыла.

А если джойстик пьян, то ты идешь в разнос. Язык – твой враг. Тебе же море по колено.

Ты Грозный брал, Казань ты брал и Шпака ты захочешь взять. Для коллекции. Лично тебе весь этот карнавал не нужен. Но таинственная рука уже привела тебя на посадку.

И стоишь ты словно Муромец у большого камня на котором выбито гусиным пером за тысячи лет по-русски кириллицей.

Направо пойдешь – сядешь.

Налево пойдешь – сядешь.

Прямо пойдешь – сядешь.

От сумы, да от тюрьмы. Примета народная, изюминка. Чтобы не ломать голову, все давно известно.

Родился, покидал камнями в прохожих, женился, постоял перед камнем, почитал, сел в тюрьму, освободился, почитал камень, задумался, опять в тюрьму. Романтика.

А если в образе ты женском, то пьяный джойстик насладится тобой сполна. Ох, не хозяйка ты себе. Не хозяйка.

Щедрая и бескорыстная. Молодая, озорная, поворотливая.

Голос звонкий, смех заразительный, грудь – колесом, а из глаз искры летят во все стороны, словно амурские стрелы. Вызывая в сердцах самцов амурские волны.

Ух ты! Мы вышли из бухты! Из бухты-барахты.

Ты поедешь, ты помчишься на олене утром ранним и отчаянно ворвешься в свой родимый туалет.

И там приникнув к унитазу, ты отдашь с улыбкой сразу даже свой любимый смузи, оливье и винегрет.

Ты внесешь свой вклад в науку, почудишь, развеешь скуку и споешь под караоке молча русским языком.

Вот такая кровь родная синтетическая.

Я недавно потер одного русского, а там татарин.

Зыркает на меня, скалится, ножик показывает.

Затер обратно, перетер с головой стратегию и вот теперь сижу на попе ровно.

Наблюдаю за наблюдающими. Созерцаю.

Транслирую через кресты и звезды на кладбище под землю.

Будь готов! Всегда готов! Поехали!

Сомелье

Запах котлеты в школьном буфете вскружил голову и я отважился стать в очередь.

Кормушка выдачи не вмещала всех и десяток рук тянулись к продавцу через головы передних очередников.

Я купил котлету и хлеб. В животе одобрительно заурчал червячок и выплеснул в рот жевательные слюни.

Я осмотрелся. Со всех сторон на меня уставились пары голодных глаз, с завистью пожирая взглядом и котлету с хлебом, и меня самого.

Стало стыдно кушать и я пошел вон из буфета.

Когда первый кусочек нежной мякоти унес меня в наслаждение, справа пропели: "Да-а-ай укусить."

Я быстро откусил от котлеты кусок побольше, но теперь уже без хлеба. Слева запричитали: "Дай, хоть маленький кусочек."

Я попытался пойти вперед, но напоролся на протянутую ладонь. Мальчишка из младшего класса повторял плаксиво: "Дай чуть-чуть укусить."

Мысли шевелятся в голове быстрее, чем челюсти. Зубы не успевают крошить информацию на файлы, биты и пиксели. Если червячок поперхнется, огорчится или отравится, спустит он эту информацию в унитаз.

В котлете много информации о мире в котором мы живем.

Я мигом запихал котлету в рот, положил хлеб на протянутую ладонь, схватил портфель и убежал.

"Ну все. Больше в буфет не пойду, а деньги, что мама дает на обед, буду собирать на будущее."– решил я.

Мне давали на расходы пятнадцать копеек и я запланировал накопить на покупку самолета.

В магазине "Юный техник" на витрине красовалась яркая коробка. Передо мною разворачивалась драма. В воздушном бою наш истребитель атаковал два немецких мессершмитта.

Потоки огненных салютов пронзили обшивку врага. На хвосте советского самолета красовалась большая красная звезда, а на фашистских – черные свастики, словно маленькие паучки.

Мужественное лицо Покрышкина просвечивалось сквозь фонарь самолета. Оно внушало уверенность в победе, как в этом бою, так и в будущем. Немецкие асы пучили глаза сквозь круглые очки.

Приятно чувствовать сопричастность к своим, родным, героям, победителям. Я должен был стать патриотом, без вариантов, как огурец в банке с рассолом.

Я увлекался авиамоделированием. Покупал модели самолетов и планеров. Разбирал чертежи, выпиливал нервюры, обклеивал бумагой. Мои модели обходились не дороже рубля. Коробка с истребителем стоила три рубля с мелочью.

В новогодний, 1972 года, вечер, когда нормальные люди готовились к празднику, мы с другом Сашкой катались на коньках с горки и нам шестиклассникам было безразлично. Однако, мы постоянно наблюдали за старшими братьями, чтобы нас не обманули.

Мой старший брат Сергей и Сашкин Брат Вовик, как-то подозрительно быстро исчезли, а Сашка прошептал: "Я слышал. Они пошли вино покупать."

Во мне проснулся сомелье.

Слова этого я, конечно, не знал, но вина захотел смертельно.

"А давай купим вина и встретим Новый год, как положено"– сказал я. Денег у Сашки не было и мы пошли ко мне домой. В копилке к тому времени собралось немного мелочи и я высыпал все припасы в карман.

Дорога в магазин, как песня сладкая любви, под горку вниз, с улыбкой на лице.

Мы катились на коньках по заснеженной мостовой за новыми ощущениями. За свежей информацией, закодированной в бесчисленном количестве атомов спирта. Мы полагали, что настоящее веселье, по-взрослому, только так и начинается.

Как же мы были правы!

Искры разлетались из-под ног, когда конек прорезал наст и чиркал кремень. Часто подобный фейерверк оканчивался падением и тогда соседские девчонки хохотали, а нам, мальчишкам, было очень стыдно. Но не в этот раз.

Мы вошли в пустой магазин. На витринах бросилась в глаза огромная вареная колбаса, большие круглые головки сыра и черные прямоугольники плиточного чая.

На белых лотках возвышались горы творога, свиного жира, но даже массивные куски сливочного масла нас не заинтересовали. Мы искали алкоголь.

Для конспирации задержались возле прилавка с чаем со слонами, чаем номер 36, чаем номер 72, грузинским, краснодарским, индийским, цейлонским…

А с потолка свисали огромные связки копченых свиных ребер.

Набравшись смелости, мы подошли к винному отделу. Я, как опытный сомелье, внимательно читал название вин. "Вот Яблочное – это слишком просто. Сливовое, Плодовоягодное, Портвейн, Агдам, Солнцедар. Это не для меня.

И тут – бинго. Вермут! Словно бархатное облако укрыло от ненастья. Вера, Надежда и Любовь – концентрат счастья, радости и веселья в одном флаконе.

Я выгреб мелочь из кармана и вывалил перед продавцом. Не хватало семь копеек.

"Не судьба"– подумал я.

Но нет. Если судьба порешила, то непременно подсобит. В эту секунду вошел мужичек, купил вино, уронил сдачу и попросил помочь собрать.

Медяки и серебро со звонким переливом раскатились по коричневому кафелю прокладывая фантастически легкий способ напиться сегодня вина.

Мы помогли дядьке с деньгами. Потом я снова вывалил на прилавок свою мелочь. Теперь хватило на бутылку Вермута.

Я любил свою гору. Наш дом снизу – последний. За то сверху – первый. А выше – лес. Легкие города Грозного. Я, словно хозяин, каждое утро рассматривал нефтехимические заводы слева и высотные дома, кинотеатры, аэропорты справа.

Идти в гору тяжело. На коньках попробуй-ка. А с бутылкой Вермута за пазухой дорога вверх не такая уж и крутая, будь ты на коньках или на лыжах.

Мы вошли в мой дом. В прихожей я срезал крышку и налил полную кружку вина. Яркий, терпкий запах шибанул по мозгам. Густая кровавая жидкость. "Надо закусить!" – осенило меня.

В углу прихожей стояла пузатая бочка, cтянутая железными обручами. Летом мы с братом носили воду в бидончиках c нижних дворов, чтобы наполнить ее водой и бочка не рассохлась. Отец нагрузил работой, ссылаясь на то, что мы заквасим в ней огурцы на зиму.

И вот свершилось! Я торжественно сдвинул крышку и вытащил огромный огурец. Я полагал, будет очень круто закусить именно соленым огурцом, как в мифах и легендах нашего народа.

"Саша, пей! "сказал я. "А давай ты первый пей, а я потом допью"– ответил настоящий друг.

Я тут же решительно влил в себя большую кружку Вермута, закусил огурцом и передал кружку, как эстафету на марафоне.

На дне плескались остатки счастья, оставляя бордовые ободки на белой эмали, словно таинственное послевкусие, призывающее не прощаться надолго, а обязательно встретиться снова.

Саша допил вино в три глотка и мы вышли на улицу кататься на коньках.

Кое-как мы докатились до Сашиного дома, где ему захотелось спать и он исчез.

Я снова поплелся вверх. Мне было весело и приятно. Я падал на снег, вставал и снова падал. "Совсем не больно", думала моя пьяная голова.

"Сугробы такие мягкие, а снежинки такие теплые. Как приятно чувствовать снежинки, тающие на лице и стекающие знакомыми струйками по щекам. Нет, это не слезы. Я же не плачу.

Что я вообще здесь делаю? Как же там у Некрасова. Мы же проходили. Ах, да! Мороз! Красный нос! Пора вставать. Подъем" – говорю себе сам.

Дома работал телевизор. Я мечтал посмотреть новогодний Огонек. Это самое популярное телешоу Советского Союза. Вылощенный, глянцевый, отредактированный, отретушированный, обрезанный, проверенный, родной Огонек.

Меня не заинтересовал телевизор.

В голове возникла спасительная мысль: "Делай то, что делал отец, когда приходил с работы выпивши."

Я позвал маму и попросил налить тарелку борща. Я поковырял ложкой густой красный борщ, положил ее на стол и сказал. "А теперь я хочу спать."

Мама еще ничего не заметила. Она принесла тазик, налила теплую воду и ответила. "А теперь ты будешь мыть ноги."

Я аккуратно присел на край тазика. Тут же откинулся на спину. Крещение мое произошло неожиданно и, когда мама успокоилась от смеха, я признался.

Я не боялся наказания за вино. Часто дед Михитар предлагал домашнее. Сам он делал вино, сам и пил. Дожил до девяносто шести и отдал богу сердце, как у юноши. Уверяли врачи.

Мама заботливо уложила меня в кровать и намеревалась закрыть двери.

Благородный напиток французских корней, возмутился соседством с отечественным огурцом. Там, внутри, будучи разложенной на клетки и атомы, кванты и биты, информация огорчила моего червячка.

Мощным потоком, заливая подушку, простыню и одеяло, огорчение покинуло меня через нос и горло.

Теперь огорчилась мама. Она полностью сменила белье, пока я наслаждался полетом в истребителе, лежа на спине.

А когда повернулся на бок, то не справился с гироскопом и еще одна порция огорчения восстановила картинку на белье.

Мама ужасно огорчилась. "Вот и спи теперь так"– огласила приговор и плотно захлопнула дверь.

На утро вся семья смеялась надо мной. Все друзья смеялись надо мной. Я и сам смеялся над собой. До сих пор смеюсь над собой.

Говорят, что в Новогоднюю ночь сбываются все мечты.

А мне не фартануло. В эту ночь во мне умер великий сомелье.

Камень

«Пушкин любил кидаться камнями. Как увидит камни, так и начнет ими кидаться. Иногда так разойдется, что стоит весь красный, руками машет, камнями кидается, просто ужас!»

Даниил Хармс.

А еще говорят, что Пушкин свои произведения из чернильницы вынимал.

Избранные собутыльники даже слышали сами: говорил и улыбался, то ли пьяный, то ли бешеный не разобрать. Ну кто поверит всерьез. Врал, конечно!

Он такой малый. Палец в рот не клади – откусит.

Гений нашей литературы.

Вот теперь и рассуди. С одной стороны. Есть чернильница. С другой стороны нет чернильницы.

"Надо жить дружно"– твердим мы и выходим в мир с булыжником за пазухой или пистолетом в кармане.

Саша верил в свое бессмертие. Мирился, промахивался, нарочно стрелял вверх. Он романтизировал дуэль, осознанно играл со смертью. Игрок, готовый умереть, но не за деньги, а за честь.

Пушкин бросал камни.

Каждым словом, каждой мыслью, каждым произведением он проявлял себя, как источник информации.

И эта информация преподносилась миру в виде произведения.

В юности слова и мысли внутри курчавой головы заискрились, эфиопская кровь вскипела и язык запел по-новому.

Столь красиво, что опередил время, оторвался от прошлого и сотворил облик современного русскоговорящего человека.

Пушкин сам – камень! Он основа языка!

,

Мы ищем истину, видим истину, получаем истину, а чувствуем ее как удары камнем по сердцу.

Я верю Пушкину!

Ну где же ты, моя чернильница!

Добрались до тебя. Или все-таки не добрались?

Чем же он там, наш Пушкин писал?

Гусиным пером, говорят.

Да ладно!

Где он столько перьев набрал. А на рукописях разбросаны камни, пятнами выступают наброски женщин, подсвечники, зачеркнутый текст.

Остро заточенное перо с мизерной каплей целительной или ядовитой сажей на конце прикасается к белому листу, словно игла с каплей крови пронзает со скрежетом тело.

Где рождается слово?

Как, живущая в чернильнице сказка перетекает в нейроны Пушкина?

Он все пишет и пишет по ночам гусиным пером, а утром выходит и давай закидывать прохожих камнями.

Вечером на балах по-французски говорит. Все слова – бриллианты. Как швырнет россыпью в зал. Завидовали, наверно, жутко. До одури, до чертиков, до белого колена.

Слыл кумиром местных дам из-за острых эпиграмм!

Пушкин знал ответ на главный вопрос для писателя: Как наше слово отзовется?

Почему ты говоришь одно, а люди слышат совершенно другое. Ты ему – стрижено. Он тебе – брито!

Милые люди с острыми шпагами вместо языков, просыпаются по утрам, пьют свой кофе, читают газеты. И клюют друг друга с утра до вечера. Гавкают, блеют, рычат.

Глаза в глаза смотрят и не понимают. Видят, слышат, читают – не понимают.

Просто русских слов не понимают.

До убийства дойти? С оружием ходить, если горец, например как Пушкин?

Этот смуглый пацан, то ли негр, то ли инопланетянин ворвался в систему смыслов языка и соорудил кривое зеркало.

Говорят, что слово изреченное есть – ложь. Нам не дано понять, как наше слово отзовется.

По морде мы будем получать часто, больно, поучительно.

За слова надо отвечать. Лучше сдержаться, перевести на шутку, извиниться сразу, улыбнуться, забыть и спать спокойно.

Чем зацепиться крючочком за слово на экране и поймать Эмоцию. Гадкую, едкую, маленькую, прилипчивую Эмоцию.

В моменте ты бросаешь вызов на дуэль.

Всего лишь из-за слова на экране. Нет в нем никаких особенных значений, вторичных смыслов для других людей.

В тебя ж они стреляют пулями с экрана убойной силой русского цинизма.

Рано или поздно все всех убьют.

Словами. Насмерть.

Из самых благородных намерений.

Я зуб даю! Великий и могучий потенциал в том языке, что способен целовать, кусать и убивать словами. Одним движением руки отправят сообщенье, пошлют гулять, лечиться или сгнить.

Саша Пушкин, друг мой, научи общаться так, чтобы не убили.

Не рычали, не гавкали, не скулили и, главное, не обижались. Экран усиливает смысл, а прочитанная с экрана информация уже переведена в биты и пиксели.

Кто еще не стоял целью! Мишенью для плевка. Кого не обессиливал даже один вонючий комментарий? Магическая сила текста.

За то уж похвалят, так похвалят. Силушка богатырская, от Ильи Муромца спрессованная в языке наполнит духом.

Источник эмоций – экран монитора. День за днем маленькие тараканчики бегут по экрану ровными, идеальными строками, превращаясь в пульки квантовой величины.

Они всегда будут ранить творческого человека. Они проникают через глаза в голову и там откладывают яйца. Сами растут и яйца то же растут.

А потом вылупится там в голове мутант и выскочит у кого нибудь на экране посреди ночи. Сблеванный с русского языка такой себе кибербулыжничек.

Прилетит в голову и убьет. Или не убьет, а соблазнит, например.

Проверено на девушках. Сколько их обманутых с экрана на деньги, на здоровье, на любовь. Нельзя доверять эмоциям от экрана. Глаза видят слова, мозг понимает смысл, а душа драматизирует: то смотрит ( лезет ) через ( в за ) лупу.