Михаил Шварц Корона и тьма. Том 1

– Но дело не только в золоте, – сказал он, глядя на Ригара. – На севере свежие фрукты и овощи – редкость. Здесь они стоят дороже, чем у Ричарда на южных рынках. Если сыграть на этом, можно перехитрить его.

Слова «перехитрить» он произнёс спокойно, будто говорил о погоде. Но для него это было почти клятвой. Он не хотел войны с югом, не хотел проливать кровь ради торговли, но он также не собирался жить на поводке у чужих портов. Северяне не любили поводки. Их собаки тянули упряжку, но сами собаки не носили ошейники ради красоты.

Он провёл рукой по западной части карты, где земли Виларта граничили с их владениями. В голове начала складываться идея – не вдохновенная, не романтичная, а холодная, как лёд на воде: сначала тонкий, потом крепкий, потом непробиваемый.

– Там, на западе, кланы сильные, – продолжил он. – У них есть корабли, но зимы там ещё хуже наших. Им нужны меха, мясо, шкуры. Если мы договоримся с ними, они могли бы возить наш товар на своих судах, а мы обойдём Ричарда и его порты.

Он не сказал «ударим», не сказал «сломаем». Он сказал «обойдём». Это было важное отличие. Торвальд был солдатом, но он учился быть стратегом: если можно победить без меча – это лучшая победа.

Ригар тихо фыркнул, укладываясь обратно на стол, и Торвальд кивнул, будто зверёк согласился. Он потянулся к книге рядом – старому фолианту о торговых путях запада. Страницы пожелтели, корешок был перетянут ремешком, как рана перевязкой. Торвальд раскрыл книгу, и запах старой бумаги и сухих трав, которыми когда-то пропитывали страницы от плесени, смешался с воском свечей.

Читая, он бормотал:

– Вот только как их убедить? Они уважают силу и надёжность, а у нас на востоке варвары не дают покоя. Надо показать, что мы можем держать слово и поставлять товар без перебоев.

Он задумался, потирая подбородок. На его лице было больше шрамов, чем улыбок, но и шрамы были не от жестокости мира – они были от работы. Он жил так, как живут северяне: не жалуясь, не оправдываясь, не обещая лишнего. Именно это он и должен был продать западным кланам: не красивую историю, а гарантию. Гарантия – это самый дорогой товар.

Мысли выстраивались в план. Если предложить кланам меха и мясо на годы вперёд, а взамен получить доступ к их портам, север сможет торговать напрямую, минуя чужие руки. Ричард потеряет свою хватку – не сразу, не громко, но неизбежно. Торвальд улыбнулся на секунду, как человек, который увидел мост там, где раньше была пропасть, но тут же нахмурился.

– Ричард, – пробормотал он, чувствуя, как боль в ноге отозвалась сильнее. – Ты думаешь, что держишь нас за горло своими судами, но я найду способ. Через холод, через снег – мы выстоим.

Он откинулся в кресле, потирая виски, погружённый в мысли о торговых путях и союзах. В голове всплывали лица: отец, Гриммард – тяжёлый, как камень, и такой же молчаливый; Катарина – прямой взгляд, в котором нет просьбы; люди в деревнях, что зимой жгут мебель, чтобы не умереть. И где-то среди этого – его собственная тень, которую он не любил видеть: тень солдата, который потерял ногу, но не потерял привычку считать себя виноватым.

Сквозь шум бури за окном он не сразу услышал стук в дверь – лёгкий, но настойчивый. Это был не стук стражи и не стук слуги, который боится опоздать. Это был стук человека, который либо не боится, либо ещё не знает, чего бояться.

– Войдите, – бросил он, не поднимая глаз от карты.

Дверь скрипнула, и в кабинет вошла Лея – молодая девушка с длинными светлыми волосами, заплетёнными в толстую косу, что свисала до пояса. Её кожа была бледной, с лёгким румянцем от кухонного жара, а глаза – карие, живые – блестели любопытством. На ней была простая туника из серой шерсти, слегка запылённая мукой, и передник, что шуршал при каждом шаге. Она работала на кухне, помогая поварам, и часто приносила еду в покои знати. В руках она держала деревянный поднос с ужином: куском жареного мяса, миской тушёных овощей и ломтём тёмного хлеба.

Лея вошла осторожно, но не робко. Она знала, где находится, и знала, к кому пришла. В замке Снежной Лавины любой шаг мог быть услышан, любой взгляд мог быть запомнен. Но Лея научилась жить между страхом и долгом. На кухне страх пахнет горелым жиром и кипятком, а долг – тяжёлыми котлами. И она несла этот долг каждый день.

Поставив поднос на стол, она посмотрела на Торвальда, пытаясь угадать его настроение. Её взгляд задержался на карте, на книгах, на руке, что медленно сжимала перо, будто это был кинжал.

– Добрый вечер, Торвальд, – сказала она мягко, чуть улыбнувшись. – Ты сидишь тут часами, я подумала, тебе надо поесть.

Она произнесла его имя без «милорд» и без поклона. Это было рискованно. Но Торвальд не любил пустых церемоний, а Лея – не любила притворяться. Их общение было редким островом простоты в замке, где даже улыбки были частью политики.

Лея бросила взгляд на карты и книги, её коса качнулась, когда она наклонилась чуть ближе к столу. Торвальд заметил её интерес, но не подал виду, беря вилку. Он ел так же, как думал: без спешки, без удовольствия, будто еда – это ещё один пункт в списке обязанностей.

– Спасибо, Лея, – ответил он, отрезая кусок мяса. – Западные земли занимают все мои мысли. Там всё иначе, чем у нас.

Лея не уходила. Её пальцы теребили край передника – привычка, когда хочется говорить, но страшно сказать лишнее. Она спросила легко, но в голосе была настоящая живая искра:

– Это всё про торговлю, Торвальд? Я слышала… там золото везде, как камни на дороге. Что ты хочешь с ними сделать?

Торвальд взглянул на неё. Его губы дрогнули в улыбке – её попытка завязать разговор была очевидной, но ему было всё равно. После часов одиночества он был рад выговориться, даже если Лея понимала мало. В этом тоже была часть его будущей стратегии: учиться говорить так, чтобы понимали не только генералы и бароны, но и люди, которые пекут хлеб.

– Не только золото, Лея, – сказал он, указывая на карту. – Западные кланы сильные, у них есть корабли. Но зимы там суровые, им нужно мясо и меха. Я хочу договориться с ними, чтобы они возили наш товар на юг. Чтобы не зависеть от Ричарда.

Лея кивнула, её глаза забегали по карте, хотя она явно не понимала линий и названий. Она понимала другое: слово «не зависеть» звучало как надежда. На кухне зависели от поставок, от милости господина, от того, сколько зерна привезут. Слово «не зависеть» было почти сказкой.

– А что ты им дашь? – спросила она, садясь на край стула у стола. – Они ведь не станут просто так помогать?

Торвальд отложил вилку, его голос стал серьёзнее:

– Меха, шкуры, солонину. У нас этого хватает, а у них нет. Но они уважают только тех, кто может держать слово. Если я докажу, что мы надёжны, они согласятся.

Лея наклонила голову, её коса упала на плечо, и она сказала, чуть улыбнувшись:

– Ты так всё продумал, Торвальд. Я бы на твоём месте запуталась в этих бумагах. Как ты вообще справляешься?

Он усмехнулся, отпивая воды из кружки, что стояла рядом. Усмешка была короткой, почти усталой.

– Приходится, Лея. Если не думать наперёд, нас задавят. Ричард с юга держит порты, и без него мы как без рук. Но я не хочу зависеть от него вечно.

Лея посмотрела на него иначе. Не как на господина, а как на человека, который тоже умеет уставать. Она знала, что такие, как Торвальд, редко показывают слабость, потому что слабость на севере дорого стоит. Но иногда слабость проступает не словами, а тем, как он потёр виски, как задержал дыхание, как не сразу ответил.

– А Катарина? – спросила она, чуть понизив голос, словно боялась, что стены услышат. – Она ведь поехала к нему. Думаешь, она договорится?

Имя Катарины прозвучало в комнате, и воздух на секунду стал холоднее. Торвальд кивнул, но его лицо посерьёзнело, будто он вспомнил слишком многое.

– Катарина знает, что делать, – сказал он. – Она не только воин, но и переговорщик. Она умеет говорить так, что тебя слушают даже тогда, когда ты не хочешь слушать. Если Ричард даст нам проход через его порты, будет проще. Но если нет, придётся искать пути через запад.

Он не сказал: «я боюсь за неё». На севере так не говорят. Но в голосе был камень, который Лея услышала: если Катарина не справится, это ударит не только по торговле, но по роду. А род – это не фамилия. Это кровь, которую приходится защищать.

Лея улыбнулась, стараясь сделать разговор легче. Она была из тех, кто умеет приносить тепло не огнём, а словами, пусть даже маленькими.

– Ты всегда такой серьёзный, Торвальд, – сказала она, разглаживая передник. – Даже когда ешь, думаешь о делах. Может, хоть на вечер забудешь про карты?

Он посмотрел на неё. В его взгляде мелькнуло что-то живое, почти мальчишеское – не потому, что она была красива, а потому, что она была настоящей. В мире, где все играют роли, настоящесть – редкость.

– Может, Лея, – ответил он с лёгкой иронией. – Но если я забуду, кто тогда всё это вытянет? Ты с кухни мне поможешь?

Она засмеялась, её смех был тихим, но искренним. Он не звенел, как смех южанок, привыкших смеяться громко, чтобы их заметили. Это был смех человека, который смеётся, потому что жив.

– Я могу принести ещё хлеба, если что, – сказала она, вставая. – Но с картами ты сам разбирайся.

Торвальд кивнул, возвращаясь к еде, но её присутствие ненадолго отвлекло его от тяжёлых мыслей. Лея уже шагнула к двери, но остановилась на мгновение. Это было едва заметно, почти случайно. Она словно хотела сказать ещё что-то, но не решалась.

– Лея? – спросил Торвальд, не глядя, но услышав этот её шаг-паузу. Он привык слышать паузы – они иногда значат больше слов.

Лея повернулась. В свете свечей её лицо казалось ещё бледнее, а глаза – ещё более живыми.

– Просто… – начала она и замолчала. Потом собралась. – Просто не загоняй себя так. Ты думаешь, что должен всё держать на себе. Но даже камень трескается, если его долго давить.

Слова прозвучали смело. В другом замке за такое могли бы наказать. В этом – могли бы запомнить. Торвальд медленно поднял взгляд и впервые посмотрел на неё по-настоящему внимательно, будто увидел не кухонную девчонку, а человека, который способен сказать правду в лицо.

– Камень трескается, – повторил он тихо. – А лёд ломается ещё быстрее.

– Тогда не будь льдом, – сказала Лея так же тихо. – Будь чем-то… что держится.

Она сама испугалась своих слов и тут же сделала шаг назад, будто хотела спрятать сказанное за дверью. Но Торвальд не рассердился. Он лишь кивнул, и это кивок был благодарностью, которую он не умел выражать иначе.

– Иди, – сказал он. – Пока буря не занесла коридоры так, что ты не доберёшься до кухни.

Лея кивнула и вышла, оставив за собой запах хлеба и угля, и ещё – лёгкое, едва уловимое ощущение, будто в кабинете стало на один градус теплее. Не от огня. От присутствия.

Торвальд снова склонился над картой. Ригар приподнял голову и посмотрел на него внимательно, как будто проверяя: вернулся ли хозяин к своим холодным расчётам или всё-таки запомнил сказанное. Торвальд провёл пальцем по линии западных портов, потом по горным тропам, потом по отметкам, где обычно ставили кресты – места, где караваны пропадали.

Он думал о том, как убедить западные кланы. Он думал о том, как не дать Ричарду держать север за горло. Он думал о том, что Катарина сейчас в чужом городе, среди чужих улыбок, и что её путь может стать для них спасением или ловушкой.

И впервые за долгое время он подумал ещё об одном: что рядом с ним есть человек, который не относится к нему как к статуе. Лея сказала простую вещь – не быть льдом. И это было опасно. Потому что лёд – это защита. А если защита треснет, можно почувствовать боль.

Торвальд сжал перо и сделал короткую запись на полях карты – не красивым почерком, а жёстким, почти военным: «ЗАПАДНЫЕ КЛАНЫ—ДОГОВОР НА ГОДЫ.ЗАЛОГ—СТАБИЛЬНОСТЬ.ПОРТЫ—ДОСТУП.БЕЗ РИЧАРДА». Затем поставил точку, как ставят печать.

За окном выла буря. Внутри замка было тепло, но это тепло было обманчивым: оно держалось на дровах и привычке. Будущее севера зависело от решений, которые делались ночью, при свечах, на бумаге. И Торвальд знал: огненные стратегии – не про огонь. Они про то, чтобы разжечь нужное в нужных людях и не сгореть самому.

Ригар снова свернулся на столе, но его глаза ещё долго оставались открытыми, следя за рукой Торвальда, за его дыханием, за тем, как он смотрит на карту так, будто смотрит на поле боя. Потому что для Торвальда это и было полем боя. Только кровь здесь проливалась иначе – медленно, через голод, через долги, через зависимость. И он собирался победить.

Глава 11. Следы и дорога

Генерал Артас стоял перед троном короля Годрика, и даже пламя высоких свечей, дрожавшее в канделябрах, казалось, не смело колыхнуться слишком дерзко рядом с этой властью. Свет ложился на мраморные стены длинными, холодными полосами, скользил по резьбе колонн, по витражам, где густые краски превращали редкий дневной отблеск в размытые пятна, похожие на кровь, размазанную по камню. Воздух тронного зала был тяжёлым – не от дыма и не от людей, а от присутствия короля, от того напряжения, которое живёт в стенах Харистейла, как живёт в клинке память о первой крови.

Артас был в доспехах, вычищенных до благородного блеска, но без излишнего щегольства: металл сиял ровно настолько, насколько должен сиять металл на человеке чести. Ни одной лишней нашивки, ни одной пустой драгоценности – только знаки службы, следы дороги на сапогах и шлем в руках, стиснутый пальцами так, будто он удерживал не железо, а собственные мысли. Он не позволял себе суетных жестов. Его спина была прямой, подбородок – ровно на той высоте, что выражает уважение, но не унижение. Он не был тем, кто льстит, и не был тем, кто спорит ради гордости. Он был тем, кто исполняет приказ, и тем, кто не бросает слов на ветер.

Годрик сидел на троне так, словно трон был создан по его мерке: высокий, непоколебимый, и в этом спокойствии было больше угрозы, чем в любом крике. Лицо его, изборождённое резкими складками, казалось высеченным из того же камня, что и стены зала. Глаза – тусклые, но острые – не смотрели, а взвешивали. И всё же король не спешил. Он любил, когда тишина растягивается и становится верёвкой на шее собеседника.

– Докладывай, – произнёс Годрик, и привычное «ты» в его устах прозвучало не фамильярностью, а правом. – Без песен и без сказок.

Артас склонился. Низко – как положено. Спокойно – как умеет только тот, кто не боится. Он поднял голову, и голос его прозвучал ровно, как стук молота по наковальне: без дрожи, без лишних украшений.

– Мы прибыли к месту, что вы указали, ваше величество. К той крепости у побережья, где пропал отряд сборщиков и стражи, что шёл с ними. Ваша казна получила своё: тёмный рыцарь, Эндориан, вернулся раненым и доставил всё, что было собрано. Но исчезновение целого отряда – удар по имени короны. Люди шепчутся: раз можно вырезать королевских сборщиков и уйти без кары – значит, власть можно проверять на прочность. И чем дольше это остаётся без ответа, тем громче шёпот.

Годрик едва заметно сощурился, и Артас понял: король слышит не только слова – король слышит последствия.

– Я не спрашивал тебя, что говорят люди, – отрезал Годрик. – Я спрашиваю, что ты видел. Кто посмел?

– Я видел след, ваше величество, – спокойно ответил Артас. – Но не увидел руки, что его оставила.

Он сделал короткую паузу – не для театра, а чтобы не сказать лишнего. В его манере было то, что люди называют честью: говорить так, чтобы истина не утонула в страхе, и в то же время не превращать доклад в оправдание.

– Ворота были пусты. Стены – тронуты временем, но не разрушены так, как будто их брали штурмом. Мы ожидали засады: беглых солдат, разбойников, чужаков. Мы ожидали хотя бы зверья, что приходит к мёртвым местам. Но вокруг стояла тишина, и она была… ненормальная. Не тишина леса, не тишина после боя. Скорее – тишина, в которой будто кто-то держит дыхание.

Годрик подался вперёд на едва уловимое мгновение.

– И?

– Во дворе – тела. И внутри – тела. Не просто убитые. Изломанные. Растерзанные. Но самое странное, ваше величество… – Артас не опустил глаза, хотя чувствовал, как советники за спиной замирают. – Самое странное в том, что это нельзя объяснить одной причиной. Не одним врагом. Не одним оружием.

Король молчал. Он любил, когда человек сам выкладывает на стол всё, что может быть против него.

– На некоторых телах были следы, похожие на когти и зубы, – продолжил Артас. – Рваные, глубокие, будто кто-то рвал плоть не из нужды, а из ярости. Но рядом… на других – порезы чистые, ровные, как будто их нанёс мастер клинка. И эти порезы не походили на беспорядочную драку. Они ложились туда, где человек обычно защищён: под ребро, в сгиб, в горло. Так режет тот, кто знает броню, знает тело и не сомневается. А между этим – удары, будто нанесённые чем-то тяжёлым: тупые вмятины, ломанные кости, как после булавы или камня.

Он говорил, и в каждом слове было видно: он пытается сложить из разрозненных кусков одну картину. Он привык искать логику, как солдат ищет дорогу в пурге – по следу, по ветру, по слабому намёку.

– Мы искали признаки нападения людей, – сказал Артас. – Следы лагеря, костры, конские отпечатки, кровь, уводящую к лесу. Мы искали стрелы, обломки древков, метки от арбалетов. Мы искали хотя бы порядок в смерти. Но порядок не складывался.

– Значит, твои люди плохо искали, – сухо бросил Годрик.

Артас принял удар так, как принимают удар в лицо на плацу: без обиды и без оправданий. Он лишь чуть выпрямился, и голос его стал ещё собраннее.

– Мы искали тщательно, ваше величество. Я отправлял людей кругами, разделял, сводил снова, проверял следы дважды. Мы нашли отпечатки, но они обрывались так, словно тот, кто оставлял их, растворялся в камне. Мы нашли кровь, но она местами была… – он осторожно подбирал слово, – будто высохла не так, как должна. Как если бы сам воздух в тех коридорах вытягивал из неё жизнь. Мы нашли оружие сборщиков – многие мечи были сломаны, но не от парирования. Лезвия словно перекрутили, как мягкое железо в кузне, когда его берут клещами и ломают намеренно.

В тронном зале стало ещё тише. Даже факелы казались далёкими.

– Ты хочешь сказать, что это не люди, – произнёс Годрик, и в его голосе звякнул металл. – Не разбойники. Не мятежники. Тогда кто?

Артас не поспешил. Честь – это не только храбрость. Честь – это умение сказать правду так, чтобы она не стала удобной ложью.

– Я говорю о том, чего мы не понимаем, ваше величество. Я говорю о силе, что действовала так, как не действует обычный враг. Она не брала добычу. Не грабила. Не уводила пленников. Она… уничтожала. И делала это так, будто хотела оставить знак.

– Знак? – Годрик усмехнулся, и это было хуже гнева. – Дерзость. Кто-то решил показать мне язык.

– Возможно, – ровно ответил Артас. – Но это дерзость странная. Потому что она не приносит выгоды. Она приносит страх.

Король свёл брови, и по залу прошёл едва слышный шорох – кто-то из советников переступил с ноги на ногу, тут же застыл, словно понял, что даже шорох здесь может стать преступлением.

– Эндориан, – сказал Годрик, и имя это прозвучало, как клинок из ножен. – Он привёз золото и оправдывается туманом. Ты говоришь так же. Где он?

– Он не был с нами в той крепости, ваше величество, – ответил Артас сразу, чтобы отсечь неверное. – Я не видел его там. Я выполнял ваш приказ: выяснить, что стало причиной гибели отряда. Эндориан был в Харистейле, лечил раны и готовил доклад для вас. И всё же… – Артас на миг замолчал, словно решая, стоит ли говорить. – И всё же я просил его рассказать мне всё, что он помнит. Не ради суеверий. Ради того, чтобы сложить логику.

Годрик медленно опёрся на подлокотник.

– Ты разговаривал с ним без моего дозволения?

– Я разговаривал с ним как с человеком, который выжил там, где остальные умерли, – спокойно ответил Артас. – И как с воином, который не склонен к пустым сказкам.

Король хотел было перебить, но Артас продолжил – и в этом не было дерзости. В этом была прямота служивого человека: если молчать – будет хуже.

– Мы пытались найти объяснение. Я говорил ему: «Это мог быть мятеж. Засада. Отряд слишком растянулся. Сборщиков заманили внутрь и перебили по одному». Он отвечал: «Я думал так же». Я говорил: «Это могли быть звери, вышедшие из леса на запах крови». Он отвечал: «Я думал так же». Я говорил: «Это могли быть чужаки из-за моря, те, кто знает наши пути и наши слабости». Он отвечал: «Я думал так же». Мы повторяли одно и то же, и всякий раз упирались в то, что не сходится.

Артас поднял взгляд на короля. В его глазах не было паники, но было то тяжёлое напряжение, которое появляется у человека, когда он стоит перед стеной, не видя двери.

– Там есть следы ярости, ваше величество, – сказал он. – Но ярость не режет ровно. Там есть следы мастерства, но мастерство не рвёт когтями. Там есть следы силы, но сила не оставляет после себя тишину, в которой даже собственные шаги звучат чужими.

Годрик смотрел на него долго, как смотрят на клинок: проверяют, не треснет ли.

– Ты начал говорить о тьме, генерал, – медленно произнёс король. – Скажи мне прямо: ты веришь в сверхъестественное?

Артас не дрогнул. Он знал, что король ненавидит слабость, а суеверие для Годрика – разновидность слабости.

– Я верю в порядок мира, ваше величество, – ответил он. – Я верю в причины. В кровь, железо, холод и голод. Я верю в человеческую жадность и человеческий страх. И потому я говорю: там, в той крепости, мы увидели то, что не укладывается в привычный порядок. Не называю это духами. Не называю это проклятием. Называю это неизвестным.

– Удобное слово, – бросил Годрик. – Неизвестное. Им можно прикрыть всё: трусость, ошибки, недосмотр.

Артас склонился ещё раз – чуть, но достаточно, чтобы показать: он слышит. И одновременно достаточно, чтобы не согнуться.

– Если бы это было прикрытие, ваше величество, я бы принёс вам имя и голову первого попавшегося. Я бы сказал: «Разбойники». И вы бы отправили карателей, и дело было бы закрыто. Но тогда через время исчезнет ещё один отряд. И ещё один. И тогда люди уже не будут шептаться. Они будут смеяться.

В тронном зале повисла такая тишина, что слышно стало потрескивание свечного жира.

Годрик медленно поднялся. Пурпурный плащ с меховой оторочкой тяжело скользнул по ступеням трона. Король прошёлся вдоль возвышения, и его шаги звучали глухо, как удары по крышке гроба.

– Ты дерзок, генерал, – произнёс он.

– Я верен, ваше величество, – ответил Артас. – И потому говорю так, как считаю нужным для силы короны.

Годрик остановился, обернулся, и взгляд его стал тоньше, опаснее.

– Хорошо, – сказал он после долгого молчания. – Позвать Эндориана.

Страж у двери не побежал – не осмелился бы. Он лишь быстро склонил голову и исчез за створками.

Пока их ожидание тянулось, Артас стоял неподвижно. Он чувствовал на себе взгляды советников, как чувствуют холодную иглу под кожей. Но он не подал вида. Честь – это когда ты держишь лицо, даже если внутри всё скребётся.

Наконец тяжёлые двери распахнулись, и в зал вошёл Эндориан. Чёрные доспехи на нём сидели так, словно тень сама стала железом. Он двигался не быстро – раны ещё не отпускали – но в каждом шаге была та уверенность, что не нуждается в скорости. Его взгляд был прямым и сдержанным. Он склонился перед королём, как положено, и всё же не опустил себя в прах. Он был рыцарем, которого ломали болью, но не ломали волей.

– Ваше величество, – произнёс Эндориан глухо.

Годрик не ответил приветствием. Он не любил лишних слов.

– Ты был там, – сказал король, снова своим «ты», как клеймом на коже. – Ты вернулся с золотом и с ранами. Генерал говорит, что отряд был вырезан так, как не вырезают люди. Ты тоже говорил мне о странном. Сейчас вы оба здесь. Я хочу услышать не сказки – объяснение. Логику. Почему мои сборщики превратились в мясо?

Эндориан не сразу заговорил. Он взглянул на Артаса – не как на врага и не как на товарища по пиршеству, а как на человека войны. И в этом взгляде было признание: Артас ищет истину, а не удобство.