Михаил Шварц Корона и тьма. Том 1

Полная луна всегда делала это место «живее». Не так, как живут дома – с огнём и голосами. А так, как оживает кошмар: медленно, с неприятным ощущением, что кто-то уже стоит у тебя за спиной. В такие ночи тени ложились иначе. В такие ночи в замке становилось тесно даже тем, кто был здесь один.

Король Элдрик был последним, кто называл этот замок домом. Его не похоронили, не оплакали по-человечески, не проводили. Время просто прошло мимо него, а он остался – как остаётся на пальце кольцо после того, как рука стала холодной.

Он появлялся там, где было темнее. Сначала – как смазанный силуэт. Потом – яснее: высокий, в старом королевском плаще, который не шуршал, не грел, не весил ничего. Лицо у него было не ужасным, не «монструозным». Оно было измождённым. В нём угадывался человек, который слишком долго не спит и слишком долго винит себя. Скулы резкие, рот напряжённый, будто он держит слова, которые уже никому не нужны. Глаза – как угли в золе: вроде бы светятся, но тепла в них нет.

Он ходил по залам медленно, без цели, как ходят по комнате, где умер кто-то близкий и где нельзя ничего трогать, чтобы не разрушить остатки памяти. Под ногами у него не скрипели доски – и именно это пугало. Эхо всё равно отзывалось, будто сам замок хотел, чтобы звук был, чтобы мир не забывал о нём.

– Элис… – сказал Элдрик, и имя сорвалось не как зов, а как привычка, которую невозможно отучить.

Элис была его королевой. И его наказанием. Он чувствовал её так же ясно, как живой человек чувствует боль в старом шраме, когда меняется погода. В полнолуние её тень появлялась у края утёса. Всегда там же. Всегда одинаково.

Она стояла на самом обрыве, куда подступает камень, гладкий от воды и ветра. Прозрачная, как дым. Платье на ней колыхалось не от ветра – от чего-то другого, внутреннего, будто её держала не ткань, а память. Лицо было красивым и пустым – не потому что она «бездушная», а потому что призракам некуда девать выражение. Внизу ревело море. Оно не утешало и не жалело. Оно просто делало своё дело.

Элдрик подходил к окну, ладони сжимались, будто он всё ещё мог что-то удержать.

– Почему… – прошептал он. – Почему я не могу…

Ему не хватало слова. В живой жизни оно было простым: «дотронуться». В этой – оно стало невозможным.

Он помнил день, из-за которого всё сломалось. Не так, как помнят легенды, где всё красиво и ясно. Он помнил рывками: крики во дворе, мокрый камень под подошвами, запах железа и соли, горячую злость, которая глушит разум. Помнил, как спорил с советниками, как не слушал, как считал себя правым. Помнил её голос – не призрачный, настоящий, человеческий: усталый, тихий, с теми словами, которые потом невозможно забыть.

И помнил утёс. Они всегда приходили сюда в полнолуние – не потому что «романтика», а потому что здесь ветер выбивал из головы придворные речи. Здесь было проще говорить правду. В ту ночь он увидел её на краю – и решил, что она зовёт. Решил, что ещё один шаг, ещё один рывок – и он исправит то, что уже случилось.

Он бросился. Даже не прыгнул – именно бросился, как человек, который убегает от самого себя. И море приняло его без торжественности. Холод ударил, как камень. Лёгкие свело. Тьма сомкнулась.

Но смерть его не забрала. Он очнулся не на берегу и не «по ту сторону». Он очнулся здесь – в замке, среди сырости и камня. И понял, что наказание будет простым: видеть её и не иметь права быть рядом.

Каждое полнолуние цикл повторялся. Сначала – ожидание. Потом – появление. Потом – неизбежное исчезновение, как только рассвет начинает подсвечивать небо бледной полосой.

В ту ночь всё шло так же. Элис стояла у края. Элдрик дошёл до утёса, будто его тянуло магнитом. Он опустился на колени, как человек, который устал даже стоять.

– Я не могу так больше, – сказал он, и слова утонули в шуме волн. – Я не могу смотреть, как ты исчезаешь.

Элис шагнула ближе. Не касаясь земли, не оставляя следов. Она присела перед ним. Рука потянулась к его лицу – и остановилась, не дойдя до кожи.

– Элдрик, – произнесла она мягко. Её голос был похож на тихий шорох в пустой комнате. – Мы не живые. Мы – то, что осталось. Это место держит нас, как держит берег волну. Но берег не становится морем.

Элдрик дёрнулся, будто эти слова причиняли боль физически. Он хотел спорить, хотел разрушить, хотел кричать, но кричать было бессмысленно: голос всё равно возвращался к нему эхом, как издёвка.

– Ты мой свет, Элис, – прошептал он. – Без тебя я…

Он не договорил. Он не мог сказать «ничто», потому что «ничто» было слишком точным.

Элис отвела взгляд, и в этом жесте было больше живого, чем во всех её появляющихся чертах.

– Возможно, конец есть, – сказала она. – Но он не здесь. Не в этой ночи. И не в твоей власти.

Слова были не утешением. Скорее – приговором, произнесённым без злости.

– Я вернусь, как всегда, – продолжила она. – И ты тоже. Такова наша…

Она не закончила. Рассвет уже подползал к горизонту, и её силуэт начал тускнеть.

– Нет, – выдохнул Элдрик, резко поднявшись. Он шагнул к ней, протянул руки – и снова схватил пустоту.

Элис обернулась в последний раз. Улыбка у неё была печальной, как у человека, который всё понял слишком поздно. И растворилась в первом сером свете.

Элдрик остался на краю утёса. Море орало, ветер бил в лицо, а он стоял неподвижно, будто если замрёт, то время остановится.

– Я буду ждать, – сказал он тихо. – Я всё равно буду ждать.

Замок снова погрузился в ту тишину, от которой гудит в ушах. Элдрик вернулся внутрь. Коридоры приняли его, как принимают привычную боль: без удивления.

Иногда в замок заходили живые. Не «искателей приключений» – такие обычно долго не живут. Чаще – рыбаки, заблудившиеся в тумане, беглецы, которым негде спрятаться, или просто люди, которые услышали про стены и решили, что внутри можно переждать бурю. Они приходили с мокрыми плащами, с дрожью в руках, с этим глупым облегчением на лице: «нашли крышу». Они не знали, что крыша здесь – не спасение.

Элдрик сначала ненавидел их. Потом перестал ненавидеть. Потом начал ждать. Не потому что хотел крови – он слишком устал даже от желания. А потому что их присутствие хоть на мгновение делало его существование ощутимым. Их страх был живым. Их дыхание было настоящим. Их сердца бились. И каждый раз это напоминало ему, что у него сердца больше нет.

В ту ночь пришли трое.

Их шаги разносились по коридору глухо, громче, чем им хотелось бы. Факелы чадили: от сырости огонь не горел ровно, а плевался дымом и искрами. Они шли не строем и не осторожно – так идут те, кто устал, но всё ещё держится на упрямстве.

Первым был юноша. Высокий, худой, с мечом на поясе, который он то и дело трогал рукой, будто проверяя, на месте ли. Улыбка у него была дерзкой, но глаз выдавал напряжение: он всё время косился на темноту, словно пытался убедить себя, что это просто пустые стены.

Второй была девушка с короткими светлыми волосами. Лук у неё был уже в руках, а не за плечом. Она делала вид, что ей весело, бросала слова слишком громко – ровно так люди иногда пытаются заглушить страх.

Третий – коренастый мужчина с бородой и топором. Он не шутил. Он просто смотрел по сторонам и иногда задерживал дыхание, прислушиваясь. Такие люди чувствуют опасность раньше других.

Они вышли в главный зал. Огромный, с колоннами, часть свода обрушена, на полу – каменные обломки, ржавое железо, куски цепей. Здесь когда-то был трон. Теперь было место, где звук умирает.

– Это место… странное, – пробормотал юноша, и рука легла на рукоять меча.

– Что ты боишься? – рассмеялась девушка слишком резко. – Это всего лишь старый замок.

– Тихо, – сказал бородатый. – Здесь…

Он не успел закончить. Их факелы дрогнули. Воздух стал тяжёлым, будто в зал налили холодной воды. И по стенам прошёл шёпот – не человеческий, не разборчивый, а как будто камень сам пытался говорить.

Элдрик вышел из тени между колоннами. Не вспышкой, не эффектно – просто проявился, как проступает пятно на мокрой ткани. Плащ его был тёмным, почти сливался со стенами. В руке – меч, который не отражал свет факелов как обычное железо: он будто пил его.

Трое замерли.

Юноша вытащил меч, но движение вышло рваным, неловким. Девушка сделала шаг назад, стрелу наложила слишком быстро, пальцы дрожали. Бородатый поднял топор и чуть присел, как перед ударом, но даже он не выглядел уверенным.

– Кто вы такие, – спросил Элдрик, – чтобы заходить сюда?

Голос не был громким. Он был ровным. И от этого становился страшнее.

– Мы… – начал юноша, сглотнул. – Мы просто искали…

– Крышу, – закончил Элдрик. – Укрытие. Спасение.

Он сделал шаг, и тень от него легла на камень так, будто тьма стала плотнее.

– Здесь не спасаются.

Юноша, пытаясь удержать себя, бросился вперёд. Меч описал дугу и… прошёл сквозь Элдрика, как через дым. В этот момент юноша понял, что ударил пустоту, и это понимание было хуже любой раны.

Элдрик поднял меч без замаха – коротко, экономно, как бьёт человек, который делал это тысячу раз. Лезвие вошло юноше под рёбра. Тот хрипнул, глаза расширились, колени подогнулись. Он пытался вдохнуть – и не мог, будто воздух в зале стал чужим. Элдрик выдернул клинок так же спокойно, и юноша рухнул на камень, пальцы скребли по полу, оставляя мокрый след.

Девушка закричала. Не красиво, не «героически» – как кричат, когда тело само кричит, потому что иначе разорвёт изнутри. Она вскинула лук, выстрелила почти в упор. Стрела вошла в Элдрика и исчезла, будто её никогда не было. Это окончательно сломало её.

– Пожалуйста! – выдохнула она. – Мы не знали… Мы уйдём!

Элдрик посмотрел на неё не как на врага. Как на напоминание. И в этом взгляде не было милости.

Он двинулся быстрее. Девушка попыталась отступить, споткнулась о камень, упала на бок, пытаясь отползти. Элдрик догнал её за два шага. Меч опустился. Всё произошло быстро и грязно, без красивых линий: крик оборвался на полуслове, и в зале осталось только тяжёлое дыхание бородатого.

Третий стоял, сжимая топор так, что побелели пальцы. Он смотрел на тела товарищей, на тень короля, и понимал: силы здесь не помогут.

– Слушай… – сказал он хрипло. – Я не за золотом. Я не за славой. Мне просто…

Он осёкся, потому что слова «я не хочу умирать» здесь звучали как шутка.

Элдрик подошёл ближе. В его лице на мгновение мелькнуло что-то человеческое – не жалость, а узнавание. Он видел этот взгляд раньше. В зеркале. В воде. В ночь, когда стоял у утёса и думал, что падение станет выходом.

– Ты уже мёртв, – сказал Элдрик тихо. – Просто ещё идёшь.

Бородатый рванулся вперёд, скорее от отчаяния, чем от надежды. Топор пошёл вверх, но ударить по призраку – всё равно что ударить по туману. Элдрик шагнул в сторону и рубанул коротко. Мужчина дернулся, будто его ударили молотом, топор выпал из рук, он упал на колени, пытался зажать рану, но пальцы скользили. Через несколько секунд он завалился набок и затих.

Зал снова стал пустым. Только факелы продолжали чадить, пока не начали гаснуть один за другим. Дым стелился низко, цеплялся за колонны, за обломки.

Элдрик стоял среди мёртвых так же неподвижно, как стоял у утёса после исчезновения Элис. Внутри не было ни облегчения, ни удовлетворения. Лишь краткое, почти физическое ощущение: «я всё ещё могу». И тут же – пустота, которая это ощущение съедала.

Он опустил меч. Лезвие потемнело. На камне расползались пятна, их быстро тянуло к трещинам и стокам, где вода веками собирала грязь. Запах был резкий и тяжёлый, но Элдрик уже давно не воспринимал запахи так, как воспринимают живые.

Он прошёл мимо тел, и взгляд его не задержался. Не потому что он был «злым». Потому что он был сломанным до такой степени, что чужая смерть перестала его менять.

И всё равно, когда он остановился у высокого окна, где видно было море, в нём что-то дрогнуло. Не от убийства. От того, что за стенами снова был мир – ветер, волны, холод. Живые вещи, которые делают своё дело, не спрашивая, есть ли смысл.

Он поднял голову к луне. Свет ударил в глаза, как нож. И в этом свете ему снова показалось, что на краю утёса стоит она.

Элис.

Её ещё не было. До полнолуния оставались часы. Или годы – для него разницы не было.

Элдрик закрыл глаза. И на мгновение – очень короткое – ему захотелось не ждать. Не ходить по коридорам. Не слышать капли. Не видеть чужих людей, которые ищут крышу и находят смерть.

Но желание прошло, как проходит всё в этом месте. Осталась только привычка.

Он развернулся и пошёл обратно в глубь замка. Шагов не было слышно. Только море внизу продолжало биться о камень, и ветер выл в щелях, словно замок всё ещё пытался дышать за того, кто уже не живёт.

Глава 6. Путь наместника

Отряд выходил за высокие стены Харистейла на рассвете, когда город ещё не успел окончательно проснуться, а сырость ночи держалась в камне и в железе. Ворота отворили без приветственных слов – только скрип цепей, тяжёлый лязг запора и короткий окрик караульного. Под копытами коней и под подошвами сапог хрустела каменная крошка, и каждый шаг рыцарей отдавался гулким звоном: латные пластины цепляли друг друга, ремни поскрипывали, кольца кольчуг тихо шуршали, будто отряд сам шептал о себе, не желая будить город.

Над ними развевались два знамени – старые, выцветшие, побитые дождями и ветром, но всё ещё узнаваемые: вздыбленный лев, знак короля Годрика. Полотнища были тяжёлыми, намокшими от тумана, и потому двигались лениво, не красиво, а как мокрая кожа. Их несли двое знаменосцев – худые юноши лет восемнадцати, лица у обоих уже не мальчишеские: щёки впалые, губы тонкие, взгляд прямой и пустоватый, взгляд службы. Древки они держали так, будто на них держится всё остальное: честь, порядок, жизнь.

Во главе шёл Эндориан. Даже среди закованных в сталь людей он выделялся, и дело было не в росте. Его шлем закрывал лицо полностью, оставляя узкую щель, из которой смотрели глаза – тёмные, внимательные, без лишнего движения. Длинный чёрный плащ, тяжёлый, сшитый как будто из ночи и грязи, стелился за спиной и шуршал по камню. Он не оглядывался. Он вёл.

Отряд был небольшим, но внушительным: десять рыцарей в полном доспехе; при них оруженосцы с сумками, запасными ремнями, маслом для шарниров, связками колышков и грубыми бинтами; десять лучников с колчанами за спиной и длинными луками, обмотанными тканью от сырости; двое знаменосцев. С ними шла и повозка – пустая, под будущую дань, под провиант, под всё то, что король любит получать обратно в замок.

Их вели на запад по приказу Годрика – туда, где власть ещё «не закрепилась» и где любая улыбка местного – это либо редкость, либо ловушка. С каждым днём разговоров становилось меньше. На ночёвках рыцари больше точили железо и молча глядели в огонь, чем шутили. Лучники держались кучнее, привычно выбирая места ближе к краю лагеря, чтобы видеть темноту. Оруженосцы спали плохо и вставали первыми, потому что так безопаснее: пока другие ещё не пришли в себя, они уже держат руки на рукоятях.

На пятый день пути они вышли к поселению, спрятанному за густыми лесами и невысокими холмами. На карте оно было обозначено простой меткой, но вживую выглядело так, будто его вырезали из другой страны и поставили сюда по ошибке. Рунхольд.

Дома здесь строили из светлого камня и крепкого дерева, без перекосов и залатанных дыр. Крыши держались на резных балках, и резьба была не показной, а аккуратной, уверенной: листья, цветы, простые узоры, сделанные руками, которые не дрожат от голода. Улицы были чистыми, вымощенными мелким гравием; он хрустел под подошвами ровно, сухо, без грязной жижи. В воздухе пахло хлебом – настоящим, тёплым, свежим, – и мясом, которое жарили на вертеле у дворов. Этот запах резал память: в землях Годрика мясо чаще пахло дымом, кровью и отчаянием.

Люди попадались на глаза не испуганные и не забитые. Мужчины – в шерстяных туниках, с широкими поясами, без лохмотьев; женщины – в платьях с вышивкой, без грязных пятен на подолах; дети – в чистых рубахах, шумные, живые, гонялись друг за другом между дворами. И главное – никто не бросался к отряду с протянутой рукой. Никто не просил. Никто не умолял.

Один из рыцарей, молодой, с короткой бородой и упрямым лицом, задержался взглядом на лавке у пекарни, где выставили ещё тёплые буханки. Он пробормотал, почти не веря своим словам:

– Как такое возможно? Здесь всё живое, а у нас – только кости и грязь.

Эндориан не ответил. Он шёл впереди, но видел всё. В его мире чужое благополучие всегда имело цену. Иногда эту цену платят кровью. Иногда – молчанием. Иногда – тем, что за стенами происходят вещи, которые никто не выносит на улицу.

Рунхольдом правил лорд Гильдред. Его знали как человека, который не любит чужих и не позволяет никому «влезать» в дела города. На службу он брал только местных – тех, чьи семьи жили здесь поколениями, чьи роды связаны узами работы и долга. Верен короне? Да. Но верен так, как верен камень стене: стоит там, где стоит, и не пускает внутрь лишнее.

Отряд прошёл к центру – туда, где поднималась арка из серого камня, высокая, грубо сложенная, будто её возводили быстро, но на совесть. За аркой открывался амфитеатр. Не замковый, не королевский – городской. Деревянные скамьи шли рядами вверх по склону холма. Пахло смолой, пылью, потом, свежей стружкой. Народ уже собирался: мужчины с кружками эля, женщины с детьми на коленях, старики, которые сидели ближе к проходам, чтобы не пришлось долго карабкаться.

На арене стояли рыцари в доспехах, блестящих на солнце. Копья – деревянные, тупые. Здесь не убивали. Здесь ценили своих, потому что каждый работник, каждый воин, каждый сильный мужчина – это ресурс, а не расходный мусор. Убить на турнире значило опозорить себя и семью, и Рунхольд такого не прощал. Но «не насмерть» не значит «не больно»: падения ломали рёбра, отбивали плечи, выбивали зубы, а под песком местами проступали жёсткие камни.

Толпа взревела, когда два рыцаря выехали в центр. Один – высокий, в доспехах с красным плащом – крикнул:

– Вперёд!

Лошади рванули. Копыта застучали по песку, подняли пыль. Копья встретились с треском – сухим, громким. Дерево лопнуло. Рыцарь в зелёном плаще вылетел из седла и тяжело рухнул, прокатился по песку. Он не лежал – он встал, поднял руку, показывая, что жив. Толпа ответила одобрительным гулом. Победитель поднял обломок копья, будто трофей.

Эндориан смотрел на это без улыбки. Его мир не признавал таких игр. У него конь не тормозил перед чужим копьём, а клинок не искал «безопасного» места. Там, где он вырос как воин, ценили не ловкость, а выживание. И выживание всегда пахнет кровью.

От арены отряд двинулся к дому лорда Гильдреда на склоне холма. Здание было большим: камень, тёмное дерево, высокая крыша с черепицей. Перед домом росли кусты с красными ягодами; вдоль дорожки стояли лавки, где работники чистили овощи и резали мясо на куски – спокойно, без суеты, но быстро. Ворота – крепкие, на железных скобах – открылись, пропуская людей короля. Во дворе те, кто носил воду и возился с телегами, замерли и посмотрели на рыцарей. На лицах не было паники. Но в глазах – расчёт.

Гильдред ждал у крыльца. Доспехи с гербом Годрика на груди – вздыбленный лев. Волосы седые, коротко стриженные, торчали из-под шлема. Он был невысок, но крепок, с руками, которые держали меч не ради красоты.

Эндориан подошёл, снял шлем, удерживая его в левой руке, и посмотрел лорду в глаза. Голос у него был ровный, холодный, но с нужной долей уважения:

– Лорд Гильдред, король Годрик шлёт вам свои пожелания и ждёт, что вы, его верный соратник, выполните все обязательства.

Гильдред кивнул и улыбнулся. Улыбка вышла сдержанной, усталой – так улыбаются люди, которые давно научились делать лицо «правильным».

– Королю не стоит беспокоиться. Моя верность ему крепка, как эти стены. Зайди в дом. С дороги ты устал, верно?

Эндориан жестом оставил людей во дворе. Рыцари и лучники расселись у телег, оруженосцы занялись ремнями и водой. Знаменосцы опустили полотнища и выпрямили спины, будто им стало легче дышать.

Внутри дом был тёплым. Пахло деревом и воском. Полы укрывали ковры с простым узором, стены – гобелены с охотой и битвами, грубо, но честно вышитые. Мебель была резной, дубовой, тяжёлой, без позолоты и театра. Слуги поставили на стол кувшины с вином, хлеб и сыр на деревянных досках.

Гильдред сел за длинный стол, указал Эндориану напротив и сказал спокойно:

– Ты, наверное, слышал о наших турнирах. Это единственное, что я позволяю людям для отдыха. Они работают тяжело. После войн людям нужно помнить, что они ещё живые.

Эндориан налил вина в глиняную кружку, отпил без удовольствия и ответил ровно:

– Я удивлён, что ваши земли так процветают, лорд Гильдред. Везде разруха, голод, пустые поля. А здесь – хлеб на столах и смех детей.

Гильдред ухмыльнулся, сжал кружку пальцами так, что костяшки побелели:

– Было время, когда и здесь всё рушилось. Я навёл порядок. Люди знают своё место и делают своё дело. Чужаков не пускаю. Беру только местных. Так мы держимся.

Эндориан кивнул, взгляд сузился:

– Похоже на слова короля. Он всегда говорил, что вы – его опора. Без вас многие победы не случились бы.

Гильдред выпрямился, голос стал серьёзнее:

– Мы с Годриком прошли через многое. Помнишь равнины Светлоземья? Пустые земли, дикие, полные бандитов. Там были хорошие пастбища, и Годрик хотел их забрать. Мы шли, выгоняли местных, жгли их дома, забирали всё, что могли унести. Жёстко. Но так мы расширили королевство.

Эндориан посмотрел на него и спросил прямо, без лишней обёртки:

– Вы гордитесь этим, лорд Гильдред?

Гильдред бросил быстрый взгляд, нахмурился и ответил твёрдо:

– Тут не в гордости дело, рыцарь. Это было нужно. Годрик знает, что для порядка приходится ломать кости. Те земли теперь кормят людей. Там новые деревни. Без нас этого бы не было.

Эндориан промолчал. Он знал цену «порядка» и то, как легко словами закрывают крики. Он отогнал мысль и достал свиток с печатью короля. Протянул:

– Вот послание от короля Годрика, лорд Гильдред.

Гильдред взял пергамент, сломал печать ногтем, развернул. Глаза пробежали по строкам. Лицо потемнело, будто на него легла тень.

– Он хочет больше налогов.

Эндориан кивнул, голос стал ледянее:

– Да. Король ждёт полной верности и выполнения приказа.

Гильдред вскочил так резко, что кружка ударилась о стол, и вино плеснулось на дерево. Он не играл – он действительно сорвался:

– Мои люди и так работают до упора! Я не могу взять больше – они отдадут последнее, и мы потеряем всё, что здесь построили!

Эндориан поднялся медленно. Доспехи звякнули. Он не повышал голос:

– Короля не интересуют ваши трудности, лорд Гильдред. Ему нужен результат. Вы служите ему или идёте против. Выбирайте.

Гильдред стоял, тяжело дыша. В этом дыхании было много: гордость, страх, злость, понимание. Он посмотрел на стены своего дома, будто видел их иначе, и наконец опустил голову:

– Хорошо. Я сделаю, что он хочет.

Эндориан сел обратно. Он не улыбнулся. Он просто отметил, что ещё один человек согнулся.

Снаружи до вечера гремел турнир. Толпа кричала, ломались копья, падали люди, потом поднимались, показывали, что живы. Рунхольд пил, смеялся, радовался так, будто завтра не существует.

Ночь после турнира была шумной. На площади жгли костры, дым поднимался к небу. Пахло жиром и специями, горячим хлебом и дешёвым вином. Били барабаны, звенели флейты, рожок тянул низкую ноту, от которой вибрировали внутренности. Девушки танцевали, мужчины пытались повторять шаги и падали, смеясь.

Эндориан стоял в стороне. Он смотрел на свой отряд у огня и видел, как люди оживают от простого: тепло, еда, музыка. И это раздражало его своей нормальностью. В мире, где правит Годрик, нормальность – редкая роскошь, почти дерзость.

Утро пришло тихо. Рунхольд просыпался медленно, как человек после тяжёлого питья. Гильдред выставил сундук с данью – тяжёлый дубовый, на железных скобах. Внутри звякали монеты, лежали ткани, возможно, меха. Его погрузили на телегу, запрягли двух лошадей. Прощание было коротким: