Чтобы с легкостью переступить через принятые обыкновения и явиться на службу, а потом и в институт в платье мушкетера, в широкополой шляпе и при шпаге, необходимо быть сумасшедшим. Юрий Савич не был сумасшедшим, и выход из дома в мушкетерском костюме дался ему со страхом, холодным потом и напряжением всех сил. Но одного этого шага было недостаточно. Свое решение стать рыцарем закона Савич должен был принимать сызнова каждый день.
Впрочем, наблюдающему за давними событиями из новой эпохи кажется удивительным вовсе не это. Куда большего удивления заслуживает то, что в службе судебных приставов и в государственном вузе так долго соглашались мириться со шпагой, шляпой, плащом, ботфортами, кружевным воротником и длинной артистической шевелюрой. Невозможно вообразить, чтобы в наши дни такой сумасброд продержался на работе или в институте дольше одного дня. В лучшем случае потребовали бы привести себя в надлежащий вид, а скорей всего – просто выгнали бы, как случайно залетевшего через окно голубя, только безо всякой осторожности и без малейшего сочувствия.
После трех пар в преподавательской было не протолкнуться. Англичане и француженки, закончившие занятия, собирались домой, кто-то принимал допчтение, кто-то только что прибежал к четвертой паре. Иногда в гущу преподавателей врезалась лаборантка Римма и сверлила общий гомон писклявыми объявлениями – то о заседании диссертационного совета, то о новых методичках, то о найденной кожаной перчатке. Сложный запах нескольких видов духов, прокуренной ткани, мокрых шуб и взволнованных студентов, казалось, уменьшал и без того небольшую комнату.
В такие дни Тагерт старался сразу ухватить с вешалки пальто и поскорее вырваться на волю. Но сегодня не успел он сделать и десяти шагов, как был остановлен плотной пожилой дамой. Беспокойные, слегка навыкате глаза дамы зондировали пространство коридора.
– Сергей Генрихович, позвольте отнять у вас несколько минут. У меня имеется важное конфиденциальное сообщение. Уж не знаю, ко двору ли, но я человек старой закалки. – Дама хохотнула нервным баском. – Считаю своим долгом заявить, что вчера ко мне на консультацию явился студент мадам Кандыбиной. Давайте-ка отойдем к окну, чтобы не посвящать, так сказать, профанов в наши кафедральные таинства.
Даму звали Варвара Арсеньевна Кульчицкая. Каждые две-три недели она доверительно сообщала Тагерту возмутительные или подозрительные факты о других преподавателях латыни, о неосторожных высказываниях завкафедрой и иных обстоятельствах, вызывающих беспокойство. Всякий раз Тагерт пытался увильнуть от выслушивания разведданных. Страдальчески морща лоб, он заводил:
– Варвара Арсеньевна, вы совершенно не обязаны докладывать мне обо всем, что наши сотрудники делают не так.
Кульчицкая короткими пухлыми руками производила нарядный дирижерский жест, означавший «снять звук»:
– Помилуйте, Сергей Генрихович, мне известен порядок. Положено – значит положено.
Дама говорила веско и внушительно, словно излагала доказательство теоремы. Именно таким тоном она диктовала студентам правила латинской грамматики. Тем не менее Тагерт каждый раз бывал поражен, словно сквозь разверзшуюся стену ему показывали живую картину полувековой давности. Казалось, время доносов давно прошло. Никакой нужды в наушничестве – у Варвары Арсеньевны нет и не может быть никаких конфликтов с почасовичкой Кандыбиной, а заведующей кафедрой Кульчицкая наверняка ябедничала на самого Тагерта. Вероятно, она полагала, что жаловаться начальству – святая обязанность любого законопослушного подчиненного, а Тагерт не понимает этого исключительно по молодости.
Варвара Арсеньевна выглядела так, как прилично выглядеть даме лет шестидесяти пяти, доценту солидного вуза: никогда не смеющийся взгляд, широкие брови и еле заметные черные усики, внятный слой пудры на носу и на щеках, строгие платья, с ранней осени до поздней весны шали, сапоги, аккуратная, не снимаемая ни при каких условиях норковая шапка. Короткие пальцы ее были унизаны массивными серебряными перстнями. Казалось, эти перстни не украшение, а атрибут учености и власти.
– Вы лучше меня знаете, Сергей Генрихович, – гудела Кульчицкая, – что все группы занимаются по единой программе. Программа – это закон. Следовательно, отклоняться от программы – преступление. Да-да, это методическое правонарушение. Мы все проходим четвертое склонение существительных, а студенты Кандыбиной о нем понятия не имеют. Помилуйте, как это такое?
– Варвара Арсеньевна, да ведь это может быть какой-нибудь отдельный студент-остолоп, который прогуливает занятия или спит на паре. И это никак не характеризует ни методов Лены Кандыбиной, ни состояния ее студентов.
– Моя задача – поставить в известность руководство. А руководство, то есть вы, пусть примет сказанное в соображение.
Кульчицкая не понимала или не замечала недовольства Тагерта, возможно, ожидала его благодарности. Между прочим, сам же Тагерт и пригласил ее на кафедру. Знай он, что придется иметь дело с кляузницей, нашел бы другого совместителя.
Мимо протанцевала стайка первокурсников. «Здравствуйте, Сергей Генрихович!» – слова приветствия переливались озорством. Варвара Арсеньевна сурово взглянула на студентов и неожиданно сказала:
– Сергей Генрихович, скоро Новый год и Рождество. Хочу пригласить вас на елку. Могу я попросить вас как крепкого мужчину?
Она замолчала. «О господи», – тоскливо подумал Тагерт.
– Нужно дотащить дерево с елочного базара и поднять его на седьмой этаж. Неловко вас беспокоить, однако я одинокая пожилая женщина, приходится обращаться за помощью к посторонним.
– Конечно помогу, Варвара Арсеньевна. В пятницу после консультации не поздно?
Сергей Генрихович опасался, что по его лицу Кульчицкая сразу поймет, насколько неудобно сложившееся положение. Подчиненная, которая только что доверительно ябедничала на коллегу, тотчас приглашает Тагерта в гости. Чувство дистанции издавало в его голове громкие протестующие сигналы. Наверное, такие тревожные сигналы раздаются на погранзаставе, когда границу пересекает нарушитель, и динамики вздрагивают от приказа «Застава, в ружье!».
«Крепкий мужчина». Дальше некуда! Тагерт представил, как за чашкой какао Варвара Арсеньевна в коломянковом халате весь вечер снабжает его конфиденциальной информацией о безобразиях, творящихся на кафедре. На улице в очередной раз приморозило. Грязные следы и колеи, отвердевшие на холоде, упрямо бугрились под подошвами. По дороге Тагерт вспоминал о первом знакомстве с Кульчицкой. Можно ли было уже тогда предвидеть, чем обернется это знакомство?
Год назад Сергея Генриховича отправили на стажировку в родной МГУ. В течение месяца он был обязан трижды в неделю посещать занятия на юрфаке по вечерам, перенимать полезный опыт. Про трех тамошних латинистов Тагерт мог бы сказать, мол, еще неизвестно, кто у кого должен перенимать опыт. Четвертая была Кульчицкая.
Ее семинары напоминали сцены из старинного кино, где преподаватель выглядел по-университетски – узнаваемо и классически. Варвара Арсеньевна говорила размеренно и литературно, каждая фраза звучала как давно затверженная наизусть. Голос Варвары Арсеньевны был чересчур велик для аудитории, а значительность изложения предполагала более важных слушателей. Для всякой фразы из учебника, даже абсолютно пустяковой, у Кульчицкой был заготовлен пространный, порой неожиданный комментарий. Экскурсия могла начаться даже с отдельного, совсем не главного в предложении слова. Например, от слова «мундус»[5] она делала шаг в сторону греческого «космос», давая пояснения удивительные – то ли философские, то ли поэтические:
– «Космос» – прежде всего «порядок», «убранство», «красота», «вселенная». Уважаемые ученицы, вероятно, слышали слово «косметика». Многие ошибочно полагают, что косметический уход непременно предполагает наложение грима, помады, туши и тому подобное. Но речь идет только о приведении себя в порядок, а в вашем случае это опрятность и чистота. Помните римскую поговорку: «Лучший запах тела – отсутствие запаха»? Но если «мундус» еще и «красота», давайте вспомним изречение Достоевского, дескать, красота спасет мир. Это как? «Мундус мундум сальвабит»? «Мундус» – и мир, и красота. Что же получается? Мир сам себя и спасет?
Студенты слушали невнимательно, на лицах не выражалось ни волнения, ни вдохновения, ни хотя бы недоумения. Но пожилая дама с низким голосом и неподвижными черными глазами производила впечатление человека, выработавшего строгие правила на все случаи жизни. Пожалуй, если бы в аудитории сидел один-единственный лоботряс, Варвара Арсеньевна вещала бы про «мундус» и красоту, которая неспособна спасти мир, тем же внушительным голосом.
Кульчицкая основательно готовилась к занятиям, была квалифицированным преподавателем и широко образованным человеком. Она умела держать аудиторию в узде и заставить студентов работать. Поэтому, когда один из совместителей переметнулся в институт Мориса Тореза, Тагерт разыскал телефон Кульчицкой и пригласил ее на кафедру.
И вот теперь, после очередной порции кляуз, он согласился по-дружески и в качестве «крепкого мужчины» пожаловать к Кульчицкой, «одинокой пожилой женщине» домой. Пятница приближалась на всех пара́х, как зимний экспресс дальнего следования.
Елочный базар, где Варвара Арсеньевна назначила встречу, располагался неподалеку от Театра кукол. У зубчатых досок изгороди ни живы ни мертвы вповалку кренились разнокалиберные ели – от долговязых трехметровых недорослей до еловых младенцев ростом с первоклассника. Утоптанный снег начинен хвоей и усеян обломками истерзанных веток, а воздух просмолен запахом свежераспиленного елового мороза. Валяющиеся ветки саднили мировым неустройством.
Тагерт не сомневался, что Варвара Арсеньевна выберет крошечное пушистое деревце, но она придирчиво осматривала всех до единого великанов. Наконец из расписной будки был призван красноносый продавец в шлеме танкиста, ватнике и грязно-белых валенках. Бечевка прижала к стволу тугие густохвойные ветки, топор отсек нижние голые сучья, и Тагерт на пару с одинокой пожилой женщиной поволокли трехметровую дылду в сторону Долгоруковской улицы.
– Прежде мне помогал Павел, племянник. Но он, видите ли, в прошлом году женился и переехал в Можайск.
Тагерт помалкивал, стараясь не сбиваться с шага.
– Павел, Павел… – задумчиво повторила Кульчицкая, которая шла сзади, ухватив ель ближе к макушке. – Все нынешние демократы сдали партбилеты. Вы обратили внимание? Все вышли из коммунистов и преобразились. И Ельцин, и Афанасьев, и Собчак.
– Ну так что же? – Тагерт старался говорить без натуги. – Иногда люди меняют взгляды, переосмысливают жизнь.
– Я это и говорю: преображение. Как Савл, превратившийся в Павла. Вы же помните, как он поступал с христианами, пока был Савлом?
– В священной истории такое бывало много раз. «Жило двенадцать разбойников, жил Кудеяр-атаман»…
– Вот именно. Осторожно, сейчас будет ступенька!
Латинисты с трудом продели спеленатую ель сквозь двери подъезда в высоком сталинском доме.
– Вот и скажите тогда, Сергей Генрихович, почему один и тот же шаг называется то преображением, то предательством? Если бы Павел опять обратился в Савла, как бы мы назвали такую метаморфозу?
– Вероятно, это зависит от того, чьи взгляды мы разделяем: христиан, на которых устраивают гонения, или их гонителей.
– Или иудеев, которых начинают притеснять христиане, после того как пришли к власти.
Разумеется, трехметровая ель не могла поместиться в лифт, поэтому коллеги поднимались по лестнице, время от времени останавливаясь, чтобы передохнуть.
– А не кажется вам, Варвара Арсеньевна, что у смены мировоззрения разная нравственная ценность в зависимости от того, присоединяется ли человек к большинству или покидает это большинство?
– Вы хотите сказать, противопоставляет ли он себя подавляющей силе?
– Ну да.
– А разве Господь Бог не рассматривается как такая сила?
– Разумеется, Варвара Арсеньевна, разумеется. Но вы уверены, что Бог принимает только одну сторону?
К седьмому этажу елка казалась неподъемной, как секвойя. Перчатки сделались липкими от смолы. Наконец, подозрительно оглядевшись по сторонам, Кульчицкая достала из кармана большую связку ключей. Тагерт с елью не избежали подозрительного взгляда. Трижды на разные лады прошкворчали в скважинах ключи, и высокая, обитая черной кожей дверь отворилась.
Варвара Арсеньевна попросила подождать несколько секунд и нырнула в темноту одна. Тагерт остался стоять на лестничной площадке, упиваясь нелепостью ситуации и запахом еловой живицы. Дверь медленно распахнулась, и на пороге показалась Кульчицкая, уже в домашнем облачении: в длинной юбке, шерстяном пиджаке поверх опрятной блузы и мягких осетинских сапогах. На руки были надеты белые бумазейные перчатки.
– Проходите не разуваясь. Подошвы можно вытереть о половик.
Елку внесли по коридору в большую комнату. Только теперь Тагерт смог разглядеть, куда попал. До этой квартиры не могло достучаться нынешнее время: ни в передней, ни в комнатах не было ни одной вещи, созданной за последние двадцать лет. Дубовые плитки начищенного паркета, четырехметровые потолки, высокие, всю переднюю обступившие книжные шкафы, похожие на облаченных в мундиры профессоров, безмятежное золото на корешках словарей, медицинских справочников, энциклопедий. Ни одна книга в сонном застеколье не перекрикивала остальные, ни одна не повышала голоса. Легкомысленных изданий здесь, похоже, не держали. Почтенная мебель в комнатах также не оскорбляла глаз новизной. Тяжкие портьеры с рисунком серебряных артишоков преграждали путь городскому гулу, толстые стены не пропускали шум времени. Крупно отсчитывали секунды высокие часы, напоминающие исповедальню. Под иконой Тихвинской Божьей матери смотрела сквозь рубиновое стекло огненная точка лампады. Пастушок и пастушка мейсенского фарфора пасли круглую китайскую вазу. И во всех предметах, равно как и между ними, царил глубокий ученый покой.
В тепле ель начала оттаивать, смоляной запах брал верх над всеми прочими. Из дальних потемок тихой квартиры Варвара Арсеньевна принесла ведро не ведро, крестовину не крестовину, словом, какое-то особенное устройство для укрепления елки, чтобы можно было не просто поставить ее, но и поить водой. Тагерт подумал, что и это невиданное приспособление тоже вполне подходит для дома Кульчицкой, равно как стоявшая на конторке карельской березы дореволюционная точилка для карандашей, созданная умно и на нынешний взгляд чересчур искусно.
Оказалось, в простенки по обе стороны елки загодя вкручены тонкие винты, к которым привязана тесьма. Хозяйка сообщила, что начнет наряжать дерево завтра и вряд ли управится за день.
– Руки вы можете ополоснуть вон за той дверью. Полотенце белое, короткое. Сейчас я поставлю кипятить для вас воду.
«И это называется пригласить на елку? – подумал Тагерт. – Что же в таком случае назвать приглашением на обед? Просьбу принести мешок картошки?»
– Я накрою стол на кухне, с вашего позволения, – продиктовал низкий голос из далекого проема пышущей светом двери.
– Знаете, я пойду. Нужно составлять задания для завтрашней контрольной.
– Позвольте, Сергей Генрихович, как же я вас отпущу, даже чаю не предложив?
– Вы предложили. Спасибо, Варвара Арсеньевна, мне действительно пора.
Тащить и водружать елку входило в обязательную программу спасения одинокой пожилой женщины. Чаепитие означало доверительное общение в домашней обстановке, и Тагерт счел, что уже сделанного вполне достаточно.
– Что ж. На елку милости прошу послезавтра, – сказала Кульчицкая чопорно.
«На елку? Опять? Неужто потащимся на базар за второй?»
Тагерт мчался по Долгоруковской улице в сторону метро. Все электрические огни – фонари, окна, светофоры – казались частью огромной новогодней гирлянды, да и мороз игольчато пощипывал щеки на праздничный манер. Пару раз по дороге Сергей Генрихович фыркнул от досады: он-то думал, что все несуразицы, связанные с Кульчицкой, позади. «Надеюсь, за день она позабудет про новое приглашение», – подумал латинист, в глубине души твердо понимая, что такие люди, как Варвара Арсеньевна, ничего не забывают.
– Сергей Генрихович, а что будет, если контрольную написать на двойку?
– Ну, сначала легкое покалывание, потом красные пятна, потом…
– Я серьезно.
– Давайте дождемся результатов, потом все непременно расскажу.
В день контрольной оба отделения портфеля были туго забиты пачками тетрадных страниц. «Может, удастся хоть что-то проверить на консультации», – мрачно подумал Тагерт. После пары в аудитории осталось несколько студентов. Некоторые переговаривались, смеялись, кто-то выглядел озабоченно. Юные, почти детские лица первокурсников вроде бы показывали, что заботы их временны и несерьезны. Мол, какие невзгоды могут печалить человека с такими румяными щеками. Хотя Тагерт понимал и помнил, насколько острее лезвия юных переживаний, все же смотреть на этих шестнадцатилетних мальчиков и девочек было отрадой.
Консультация начиналась через два часа, ехать домой бессмысленно. Тагерт решил скоротать время в книжном на Калининском проспекте, ныне Новом Арбате. Сегодня мороз спешно отступил, снег рыхло лоснился и опадал, в воздухе носилась весенняя морось.
– Сергей Генрихович? Доброго здоровья!
От черной «Волги», припаркованной у входа в институт, отделился человек в черной же кожаной куртке, черных брюках и черных импортных туфлях. Галстук у человека, впрочем, был нежно-голубого цвета, с сапфировыми ромбиками. Мужчине было около тридцати или даже меньше, тщательно причесанные волосы выглядели влажными. Лицо мужчины, казалось, подверглось многолетним тренировкам по игре желваками и со временем сделалось маловыразительным прибавлением к играющим желвакам.
– Карпов, будем знакомы.
Человек с небрежной ловкостью выудил из кожаного мрака красную книжицу, распахнул ее на пару секунд и тут же отправил обратно за пазуху. Тагерт успел разглядеть только «Федеральная служба безопасности Российской федерации».
– Давайте мы вас подбросим, куда скажете, – предложил Карпов. – А по дороге поговорим.
– Собственно, я собирался своим ходом пройтись. А о чем вы хотели поговорить?
– Зачем же пешком? Вот транспорт, все для вас.
Тагерт тоскливо огляделся, словно где-то рядом могла притаиться подмога.
– Не совсем понимаю. Как, вы говорите, ваше имя?
– Игорь Иванович. Просто Игорь. Видите ли, у нас к вам личный разговор. Не хотелось бы на улице, – Карпов тоже озирался по сторонам.
– Здрасьте, Сергей Генрихович! – прозвенели в мягкой мороси голоса студентов, сбегающих по ступенькам институтского крыльца.
Что же делать, думал латинист. Конечно, можно развернуться и уйти, можно догнать студентов, вступить в разговор и замешаться в их компанию. Но раз у этого кагэбэшника какое-то дело, бегство не спасет Тагерта навсегда, только отложит и видоизменит несостоявшийся разговор. КГБ переименовали четыре года назад, применять старые методы сейчас не в моде – не те времена. Во всяком случае, так казалось Тагерту.
– Да вы не волнуйтесь, Сергей Генрихович, не обидим! – Карпов потеплел улыбкой; впрочем, глаза потеплели меньше желваков.
– Что значит «личное дело»? – Тагерт сел на заднее сиденье, стараясь сохранять невозмутимый вид.
Мужчина захлопнул за латинистом дверцу, а сам сел вперед. Машина тотчас тронулась. «Они видели, что со мной поздоровались три человека!» – подумал Тагерт.
– Дело вот какое. Мой братишка учится в вашей группе. Хороший парень, может, малость несобранный.
«Карпов, Карпов… Если этот человек приехал из-за брата, значит, не все у брата благополучно…»
– Вы уверены, что он в моей группе?
– Артем Гусельников. Мать у нас общая, отцы разные. Бывает такое, не удивляйтесь.
Машина свернула на Красную Пресню. «Не на Лубянку, уже хорошо», – бодрился Сергей Генрихович. Фамилию Гусельников он произносил на перекличке в седьмой группе еженедельно, занося в журнал перекошенную букву «Н». Вроде бы этого студента он так ни разу и не видел. «Куда мы все-таки едем?» Вслух преподаватель произнес:
– Не имел удовольствия видеть вашего родственника на семинарах.
– Дак в том и загвоздка. В сентябре он в больнице лежал с гайморитом, потом в Карловы Вары его мать отправила, в себя прийти. Потом еще что-то, сами понимаете. Теперь вот сессия на носу, мать беспокоится, конечно. А вы бы не беспокоились? Ну вот я и решил поговорить. Вы человек отзывчивый, так я слышал.
– А куда мы едем?
«Волга» нырнула на улицу 1905 года, через пару кварталов свернула налево, так что справа зачастили кирпичные столбы, выкрашенные желтой краской. Тагерт не сразу сообразил, что это за место.
– Да все равно, куда скажете, Сергей Генрихович. Вас в институте не обижают? А то вы скажите, поможем в любой момент.
Почему он говорит «мы»? Наверное, хочет казаться не одним человеком в черной куртке и на черной «Волге», а всей своей организацией, прибавить к своему видимому лицу тысячи невидимых. Вместе с этими мыслями мелькнул за оградой купол колокольни, кресты, палитра венка с траурными лентами наперехлест. Ваганьковское кладбище! Это намек?
– Я бы предпочел вернуться к институту. Где меня, кстати, никто не обижает. Если ваш брат лежал в больнице, ему должны продлить сессию.
– Вы представляете, сколько у человека долгов? Можно ведь пойти навстречу.
– А если Артему трудно дается латынь, пусть приходит на консультации, помогу разобраться. Как и любому другому, – прибавил Тагерт, стараясь говорить доброжелательно и без дрожи в голосе.
– Хорошо, что вы такой принципиальный. Трудно сейчас живется честным людям, – задумчиво сказал Карпов, взглянув на водителя.
– Ничего, вы же в обиду нас не дадите.
– А вот грубить не нужно, Сергей Генрихович, не стоит. Вы ж преподаватель все-таки, интеллигент. – Тут Карпов впервые обратился к водителю, ни разу не взглянувшему на Тагерта: – Давай, Витя, на Зоологическую.
Водитель, не издав ни звука, кивнул. Он тоже был в черной кожанке. Мимо пронеслась еще одна черная «Волга». Боковые стекла захлестнуло мокрой шалью грязных брызг. «Им просто нужно меня запугать, – Тагерта передернуло. – Иначе они бы действовали через начальство… Надо в “Огонек” написать. Все, что у них есть, – это корочки и репутация КГБ. Что они могут? Латинистов мимо кладбищ катать на казенной машине?» Впрочем, было совсем не смешно.
– Надеемся на ваше понимание, – Карпов протянул руку для рукопожатия; рука оказалась неожиданно теплой.
– Пусть на консультации ходит, – промямлил латинист.
– Если что, будем рады новой встрече. Найти вас, как видите, нетрудно.
Последние слова Тагерт услышал, погрузив ботинок по самый борт в рыжую льдистую кашу. Дверца захлопнулась, но «Волга» осталась стоять у обочины. Темная изморось бросилась Сергею Генриховичу в горящее лицо.
Умывшись в мужской комнате, он взглянул в зеркало. Посеревшие щеки в каплях воды. Тагерт ощущал себя вовремя упавшим с электрического стула. До консультации он закроется в преподавательской. Хватит на сегодня событий! Смотреть на бегущие по небу волчьи стаи сейчас было утешительно.
В дверь осторожно постучали. «Открыто», – произнося это, Тагерт изумился, насколько слабо и болезненно звучит его голос. Вошла Римма, лаборантка.
– Сергей Генрихович! Хорошо, что вас застала. Вам Кульчицкая утром передала записку.
Тагерт затравленно посмотрел на лаборантку. Та протянула конверт с его именем, начертанным размашистым почерком. На почтовой марке нарисована одинокая пловчиха, ныряющая в бирюзовый бассейн. Подпись гласила: «Синхронное плавание. Почта СССР. 3 коп.». Конверт не запечатан. Римма внимательно смотрела на Тагерта.
– Спасибо, Римма. Ответа не будет.
«Интересно, заглядывала ли она внутрь? Наверняка заглядывала – конверт ведь не запечатан». Только когда за лаборанткой закрылась дверь, он извлек из конверта записку:
«Уважаемый Сергей Генрихович! Приходите на елку в субботу к 18.00.
В. А. Кульчицкая»
И адрес. «Черт бы побрал тебя и твою елку! – в сердцах подумал латинист. – Никуда не пойду. Нигде нет покоя человеку».
Впрочем, услышав на консультации знакомые латинские фразы, Тагерт понемногу пришел в себя. Хорошо, когда предмет, который ты преподаешь, пережил тысячелетия вместе с войнами, революциями, эпидемиями, пожарами и наводнениями. Раз ты причастен к таким живучим вещам, какая-то часть их живучести перепадает и на твою долю.
По дороге домой он легкомысленно подумал, что странный эпизод с кагэбэшником обойдется без продолжения. В конце концов, нельзя же навредить всем, кто преподавал в седьмой группе. Еще бы как-нибудь улизнуть от Кульчицкой. Ничего, завтра он придумает какую-нибудь необидную причину для отказа. Повеселев, Сергей Генрихович принялся насвистывать «Лэт ит сноу». Воздух на улице был такой теплый и туманный, что дыхание не обрастало паром. А может быть, сам этот туман и был чьим-то дыханием.
За ночь декабрьская весна испарилась, кровли ощетинились ледяными иглами и кто-то вылощил дороги ветошью до стекольного блеска. Никакого способа отвертеться от елового визита Тагерт так и не придумал. Разумеется, Кульчицкая, человек изощренного недоверчивого ума, тотчас поняла бы, что любое объяснение Тагерта всего лишь предлог. Обидится, уйдет со следующего семестра к медикам. Хотя, может, и пускай себе уходит? По крайней мере, Сергей Генрихович избавится от противного наушничества. Только вот поди найди за месяц пристойную замену. Ни за что не найдешь, разве что какое чудо приключится.
В субботу Тагерт подходил к высокому кирпичному дому на Долгоруковской в самом мрачном расположении духа. Утром по субботам пара у вечерников («Утро вечерников – не правда ли, довольно забавно?»), так что выходной оставался всего один. Поэтому особенно жалко еще раз выходить из дому и тратить драгоценный вечер на визит вежливости. Примерив учтивую улыбку и сверкнув очками, Тагерт отвернулся от зеркала в лифте. На стекле зеркала красовалось пухлое сердечко, нарисованное помадой.
Звонок из глубины квартиры напоминал колокол из дальней деревни. Высокая дверь, словно предназначенная для великанов, отворилась, и Тагерт шагнул внутрь. Хозяйка была в длинном платье синего панбархата, в театральных туфельках, волосы ее придерживал серебряный обруч-венец.
– Проходите, Сергей Генрихович. Нет-нет, разуваться гостям я запрещаю. Позвольте ваше пальто.
Свет в прихожей Кульчицкая не зажгла, подогретый книжным золотом мрак уходил в таинственную глубину дома и там, в дальней дали, горела маленькая лампа в плафоне цвета зимней хурмы, точно и впрямь кто-то затеплил огонь в сердцевине плода. Пахло воском, горячими бисквитами, немного духами, а в общем – ухоженным уютным домом. Нацепив пальто на деревянный рог еле видимой вешалки, Тагерт двинулся в глубину полумрака. Ячеисто мигнуло стекло двери, глянул с фотографии суровый старик с профессорской бородкой клином, чуть сильнее запахло воском. Впереди у входа в столовую темнела фигура хозяйки – едва блестели серебряный обруч и уголок глаза.
Тихо шевельнулась за спиной Тагерта мгла, кто-то вздохнул, и тяжестью меди шар капнул в звонкий колодец – донг! донг! – и опять вздох-звон, вздох-звон. Ровно шесть раз прозвонили часы. «Тик-так, тик-так. О, дайте, дайте мне пустырник, не то мой глаз устроит нервный тик», – подумал Тагерт, произвел еще несколько шагов, приближаясь к Кульчицкой. Он увидел, что блики на серебряном обруче текуче подрагивают, обернулся направо и увидел ель.
Волшебная гора, неведомый собор, вавилонский театр, многоярусная сокровищница, детская галактика – что же это было? Ветви и игрушки озарял неровный свет десятков церковных свечей на подсвечниках-прищепках, а на макушке сияла вифлеемская звезда – прямо над образком с Рождеством. Но главное убранство ели – нет, здесь не обойтись словом «игрушки», «украшения», даже «убранство». В сумрачных иглах цвело, искрилось, жило нездешнее царство крошечных вещей и существ:
королевский экипаж с четой стеклянных монархов,
войско изумрудных солдат с блестящими саблями и пуговицами,
полупрозрачные пастушки́ с воздушными пасту́шками, а на соседних ветках —
похожие на малые облака овцы,
чуть ниже – стрекозы с кружевными крыльями и алмазными глазами,
волк с посохом, стоящий на задних лапах,
монахи,
балерина,
серебряные пушки,
коралловые снегири,
опаловые гроздья винограда,
кованые ларцы,
голландский мальчик на коньках-проволочках,
кондитер в обнимку с тортом,
домики, птицы, планеты, цветы, кольца, ожерелья, модники в котелках и кокетки в шляпках, невесомые велосипеды и хрустальные кубки, меховые лемуры и лаковый рояль размером со школьный ластик. С яруса на ярус, с ветви на ветвь дробно сбегали дуги золотых бус, и в каждой бусине, в каждом стеклянном глазу, на каждой крошечной сабле дрожали блики подрагивающих огней. А кое-где сквозь дворцовое великолепие елового вавилона проглядывали настоящие мандарины, орехи в золотых епанчах, марципаны и шоколадные конфеты в рубиновой фольге.
За окном, дымя пургой, несся нищий тысяча девятьсот девяносто пятый год, а в доме преподавателя латыни, одинокой женщины пенсионного возраста хранился праздник столетней давности, словно не было ни войн, ни эпидемий, ни пожаров, ни наводнений с революциями – ничего, что способно повергнуть в прах и тлен армии, города, страны, не то что обряженную в хрупкие стеклышки рождественскую елку.
Выйдя на улицу, Тагерт сделал большой глоток проснеженного воздуха. Город стал другим, да и время тоже. Тот самый девяносто пятый год, которому оставалось жить полторы недели, стоял теперь на других временах, как на миллионоярусном пьедестале, и готов был принять вместе с падающими снежинками новый груз девяносто шестого, потом девяносто седьмого и так дальше. А может, не принять на плечи, а выпустить зелеными побегами, как сложная еловая верхушка. Там, в зимней глубине, виднелся старинный профессорский дом, озаренный свечами, с нянькой у печи, дамами за столом у самовара, мужчинами с веерами карт в библиотеке, и две девочки в детской, наряжающие деревянную лошадь в шелковый халатик. А выше – университетский кабинет, где десяток людей в разном темпе поднимают правую руку и смотрят на мужчину с перекошенным от страха лицом, смотрят – как зеваки на угодившего под трамвай. Тысячи образов мерцали в распахивающейся глубине, но ярче всего – стеклянная карета с королевской четой и фарфоровый волк с пастушеским посохом.
Промелькнули праздники, покатилась зимняя сессия. Ни Карпов, ни его брат Гусельников так и не объявились. То ли «Волга» сломалась, то ли слишком много преподавателей отнеслись к красным корочкам без должного трепета, то ли Гусельников решил сменить профессию юриста на искусство гомеопата.