- Рейтинг Литрес:4.5
Полная версия:
Михаил Микитюк Совершение. Часть первая
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
За холмом, в нескольких сотнях метров, показалось смутно знакомое поселение. Над ним, закладывая лихие виражи и хрипло каркая, кружил чёрный ворон.
Лучезарный.
Но этот Лучезарный разительно отличался от того, что Амбулас видел прежде. Каждый дом был охвачен пламенем. Языки огня жадно лизали стены, вырывались из окон, взметались к небу, сливаясь с багровыми тучами. Фонтан разбит вдребезги — лишь груда оплавленных камней напоминала о нём. Губернаторский дом отсутствовал вовсе.
Амбулас отряхнулся и зашагал к руинам.
Всё пылало. Ни единой души — лишь смог проявлял подобие жизни, лениво перетекая под порывами горячего ветра. Пройдя чуть дальше от места, где некогда стояло главное здание, он услышал за спиной карканье и обернулся.
Посреди пылающих домов стояла неподвижная фигура. Белые волосы. Та самая девушка, в чьё сознание он проник. Амбулас медленно двинулся ей навстречу.
Обнажённое тело было покрыто ожогами и пылью. По щекам текли слёзы, оставляя светлые дорожки на грязном лице. В глазах девушки плескался беспросветный мрак.
— Возьми меня за руку, — негромко заговорил Амбулас, сокращая расстояние. — И мы покинем это место. Весь этот ужас закончится. Только дотронься до моей руки.
Он протянул ей ладонь — открытую, безоружную.
Их разделял десяток шагов, когда девушка вдруг закричала — пронзительно, нечеловечески, — и молниеносно бросилась на него. Амбулас ощутил кожей поток горячего воздуха, вскрикнул и рухнул на спину, не в силах отвести взгляд от несущейся на него фигуры.
Но девушка растворилась в воздухе. Вместо неё на горящих крышах возникли странные твари и тут же, с противным стрекотом, попрыгали на землю. Маленькие, шкодливые, лысые, с неестественно длинными руками и крупными заострёнными ушами — они походили на отощавших карликов, вымазанных в саже. В их глазах плясали всё те же багровые отсветы.
Амбулас знал: ничего хорошего от этих существ — да и вообще от всего, что населяло захваченные сознания, — ждать не приходится. И оказался прав. Едва приземлившись, твари принялись метать в него огненные шары.
Первый шар с воем рассёк воздух у самого виска. Амбулас мгновенно вскочил, ушёл перекатом в сторону, пропуская над головой второй снаряд, и укрылся за стеной ближайшего пылающего дома. Высунулся на миг — насчитал пять врагов. Существа, издавая торжествующий визг, вприпрыжку побежали к нему.
Амбулас выхватил меч. Синее сияние пробежало по клинку, выхватывая из мрака волнистую кромку лезвия. Сделав кувырок влево, он взмахнул левой рукой. Цепь ожила, устремилась вперёд, и острый крюк с влажным хрустом пронзил крайнего карлика насквозь. Амбулас рванул цепь на себя, притягивая бьющуюся в агонии тушу, и нанизал её на клинок — одно движение, и тварь обмякла.
Второй карлик с разбегу сам напоролся на удар плашмя; его отбросило в стену с тошнотворным хрустом. Оставшиеся трое, взвизгнув, метнули по шару разом. Амбулас бросился им навстречу, уходя в низкий подкат: огненные снаряды пронеслись над головой и разорвались где-то за спиной, осыпав его градом искр. В следующий миг он уже был среди них. Меч заходил веером — сталь вспарывала плоть, кровь брызнула в стороны, оседая на камнях чёрными каплями. Двое рухнули, не успев даже вскрикнуть.
Последний, обезумев, бросился наутёк, но цепь с крюком настигла его в прыжке. Рывок — и мёртвая туша шмякнулась оземь.
Амбулас оглядел поле боя, переводя дыхание. Враг повержен. Он забросил меч за спину и стёр с лица кровавые брызги.
— Кар-р! — раздалось восторженное.
Ворон, всё это время сидевший на земле за спиной человека, с интересом наблюдал за схваткой. Он щёлкнул клювом, склонил голову набок, и в его мудрых глазах отразилось что-то похожее на одобрение. Затем птица тяжело захлопала крыльями и устремилась прочь от руин.
— Ты всё не перестаёшь меня поддерживать, друг мой, — усмехнулся Амбулас и двинулся следом.
Следующее место превзошло все его ожидания. Долго пришлось взбираться на холм, бесконечно тянущийся вверх; ноги скользили по оплавленному камню, лёгкие жгло от раскалённого воздуха. Наконец, преодолев гребень, он замер.
Перед ним высилась огромная чёрная башня — метров семьдесят-восемьдесят, в форме узкого цилиндра, ощетинившегося каменными иглами. Концы этих игл горели алым, будто их только что вынули из горна. От башни расходились два моста-коридора, соединяя её с двумя башнями поменьше. Из самой вершины бил в небо яркий оранжевый луч — столп света, терявшийся в клубящихся тучах. Всё сооружение окружал забор, походивший на останки исполинского хребта: гигантские изогнутые рёбра торчали из земли, смыкаясь над головой.
— Кар-р, — раздалось у самых ног.
Ворон приземлился, искоса взглянул на человека, вытянул шею в сторону башни и кивнул — мол, «Тебе туда, чего уставился?»
Амбулас понял намёк. В два прыжка достиг забора, легко перемахнул через ограду — и едва его ноги коснулись земли по ту сторону, как из-под каменных плит повалил густой дым. Под раскаты грома дым рассеялся, и перед ним возникли те же твари, что и в Лучезарном. Только теперь их было втрое больше.
Десятка полтора карликов, скалясь и визжа, окружили его полукольцом. Амбулас метнул крюк в ближайшего — пронзил насквозь, — но в тот же миг в него полетели огненные шары. Он ушёл перекатом; снаряды разорвались оземь, взметнув фонтаны искр. Один шар разорвался прямо под ногой, когда он переносил вес, — взрывная волна подбросила его, перевернула в воздухе и швырнула на камни. На коленях, почти не глядя, он отполз за груду обломков, уклоняясь от нового града снарядов.
Когда обстрел на секунду стих, Амбулас вскочил и ринулся в атаку. Три туши остались за спиной после первого же рывка — меч вспорол их, почти не замедлив движения. Затем он вскинул левую руку, раскрутил цепь над головой, и острый крюк засвистел, рассекая раскалённый воздух. Пришлось присесть — рост тварей едва превышал метр. Смертоносное лезвие описало широкую дугу и с влажным чавканьем пропороло сразу шестерых. Брызги чёрной крови осели на броне.
Осталось четверо. Они попятились к воротам главной башни и снова метнули шары — но расстояние было уже слишком велико. Амбулас легко уклонился и, выждав момент, бросил крюк. Цепь, ведомая сказочной магией, проткнула первого карлика и, пройдя насквозь, зацепила стоящего за ним. Воин рванул цепь на себя: притянул тушу, снеся раненому голову одним ударом, и тут же развернулся к оставшимся.
Двое уцелевших переглянулись — и бросились в разные стороны.
«За двумя зайцами не погонишься», — мелькнуло в голове. Крюк настиг одного; второй скрылся из виду.
Амбулас толкнул ворота главной башни — не поддались. Обогнув постройку, он попытался проникнуть в соседнюю башню, но там и вовсе не оказалось входа. Тогда он отступил на несколько шагов, окинул конструкцию изучающим взглядом, и его осенило. Каменные иглы, торчавшие из стен, походили на ступени. Между ними зияли приличные пролёты — но не для того, у кого есть цепь с крюком.
Он прицелился и метнул крюк. Цепь плотно обмотала иглу; Амбуласа с силой рвануло в воздух. Удар грудью о камень вышел мощным — даже сквозь нагрудник перехватило дыхание. Он заскрипел зубами, подтянулся, балансируя на узком выступе, и метнул крюк выше. Снова рывок, снова удар. С каждым разом он всё ближе к вершине; с каждым разом боль в груди становилась острее. К концу подъёма он уже вскрикивал при столкновении с иглами, а рёбра трещали так, что, не будь на нём нагрудника, от переломов было бы не уйти.
Наконец он перевалился через край крыши и несколько минут просто лежал, хватая ртом горячий воздух. Мысленно проклинал и это больное воплощение зла, и ворона, и себя самого: «Слушать глупую птицу. Вот чудеса». Но не сомневался: он на верном пути.
Поднявшись, Амбулас подошёл к краю крыши. Мост между башнями был всего в четырёх метрах под ним. Он спрыгнул, при приземлении ушёл в кувырок, гася удар, и тут же побежал к небольшим воротам в главную башню. Толкнул — бесполезно. Окинул взглядом стены и заметил неприметную плиту, слегка утопленную в кладку. Нажал. Плита подалась, ворота с глухим скрежетом разъехались в стороны.
Амбулас раздражённо фыркнул, представив, что точно такая же плита могла быть и у первых ворот, и вошёл внутрь.
Стены коридора были расписаны светящимися желтоватыми символами; их пульсация напоминала биение сердца. Пройдя дальше, он оказался перед развилкой: один путь вёл прямо, к мосту, второй уходил вправо, вглубь башни. У второй двери он снова нашёл нажимную плиту.
Двери раскрылись, и перед ним распахнулось обширное высокое помещение. Вдоль стен вилась спиралевидная лестница, уводящая к самому сердцу башни. А сердцем этим служило раскалённое ядро, похожее на пойманное солнце. Оно висело в центре, удерживаемое массивными балками, которые выходили из стен и, казалось, с трудом сдерживали его неистовую энергию. Под ядром, на тех же балках, связанная чёрной липкой субстанцией — похожей на гигантскую паутину, — висела девушка. Без сознания. Белые волосы свешивались вниз, едва не касаясь пола.
Амбулас вышел на платформу. Пленница была совсем близко — рукой подать, но дотянуться сложно. Он быстро оценил обстановку: нужно обрубить несколько креплений, сместить девушку ближе к краю, а потом одним ударом перерубить оставшиеся путы и поймать её.
Только он занёс меч, как в бок ударила магическая волна. Его отшвырнуло к стене; он едва не скатился вниз по лестнице.
Со стен, откуда-то из темноты, спрыгнул демон. Огромный паук с головой и руками бледнокожей женщины. Восемь мохнатых лап с влажным стуком приземлились на камень. Тварь медленно перебирала конечностями, раскачиваясь из стороны в сторону, подбираясь ближе. В её мёртвых глазах не было ничего, кроме голода.
Амбулас вскочил и метнул крюк. Демон с неожиданной ловкостью отпрянул в сторону; цепь просвистела мимо. В ответ чудовище нанесло ещё один энергетический удар — на этот раз прицельный, сбивший человека с ног. Он рухнул на платформу, и тварь бросилась на него.
На то, чтобы встать, ушли драгоценные доли секунды. Демон уже нависал над ним. Длинные чёрные когти рассекали воздух, целя в горло; человеческие руки и паучьи лапы били попеременно, не давая ни мгновения передышки. Амбулас уклонялся, уходил в сторону, но выхватить меч за спиной не успевал.
Тогда он метнул крюк в сторону. Крюк намертво впился в балку, и человек взвился в воздух, упорхнув от врага. Вскарабкался на балку, выхватил наконец меч и завертел головой, выискивая паука.
— Где же ты?! — выкрикнул он.
Сзади затрещало. Амбулас резко обернулся — демон уже летел на него. Столкновение сбило обоих с балки; кубарем, вцепившись друг в друга, они рухнули обратно на платформу.
Амбулас ударился спиной, но не дал себе ни секунды на боль. Схватил меч, выпавший при падении, и ринулся вперёд. Колющий удар — клинок вошёл в сочленение лап, заставив тварь взвизгнуть. Режущий — чёрная кровь хлынула на камни. Прыжок в сторону — мимо просвистели когти. Удар по лапам — две конечности отлетели в стороны, извиваясь, точно разрубленные змеи. Кувырок. И последний, завершающий выпад: клинок, описав сверкающую дугу, пронзил тело насквозь.
Демон рухнул. Из раны повалил чёрный дым; тело задёргалось в агонии и затихло.
В тот же миг башню затрясло. Сверху посыпались камни; одна из балок, не выдержав, с жутким скрежетом обрушилась вниз. По стенам побежали разломы.
Амбулас бросился к девушке. Обрубил путы — липкая субстанция поддалась не сразу, клинок вяз в ней, как в смоле, — и бережно положил голову пленницы себе на колени. Та медленно открыла глаза.
— Возьми меня за руку… — начал он.
Вторая балка рухнула, едва не задев платформу. Небо снаружи гремело, стены ходили ходуном. Ядро над головой запульсировало быстрее, раскаляясь добела. Ещё немного — и оно разорвёт башню изнутри.
— Возьми меня за руку! Ты хочешь отсюда уйти? — Амбулас склонился к самому её лицу. Девушка смотрела на него затуманенным взором; дышала тяжело, прерывисто. — Ты обязана сама дать мне руку. Ты же хочешь уйти!
Следующая балка рухнула. Пол под ними задрожал. Ядро издало низкий, нарастающий гул.
— Возьми мою руку! Ну же!
Девушка со стоном, превозмогая невидимую тяжесть, подняла ладонь. Амбулас перехватил её, сжал крепко, до боли.
Балки обрушились. Вспышка — ослепительная, белая, стирающая всё.
Глава 3. Минувшие дни. Затмение
Когда Амбуласу не исполнилось ещё и трёх лет, его родители погибли. Впрочем, слово «погибли» здесь не совсем уместно — во всяком случае, вопрос стоял иначе: а погибли ли они на самом деле?
Парренс Интенегри был успешным предпринимателем и весьма уважаемым человеком. Однако богатство не ударяло ему в голову, а, напротив, вело к поступкам редкого благородства. Добродетель почиталась в семье Интенегри самой высокой ценностью: если нет добродетели, говорил Парренс, знатность не поможет. Он был кормильцем бедноты. Основывал больницы, открывал школы, навещал больных детей, давал приданое девушкам из бедных семей, помогал вдовам и усыновлял сирот. Кроме того, он материально поддерживал ночлежки и столовые, где любой обездоленный мог найти кров и горячую еду. К Парренсу шли за помощью все, кому некуда было податься, — и никто ни разу не ушёл от него с пустыми руками.
Он и сам в юные годы сполна хлебнул голода и унижений: отчим выставил его на улицу, а мать не осмелилась заступиться за собственного сына. Но смекалка и сообразительность помогли Парренсу подняться с колен. После долгих мучительных скитаний он напросился на подработку к одинокому пожилому кузнецу, и тот со снисходительной жалостью взял бедолагу в ученики. Поначалу мальчик просто подносил инструменты и заготовки, затем научился крепить и регулировать штампы, закладывать детали, очищать их от смазки. Когда знания по кузнечному ремеслу возросли, он с любопытством принялся соединять различные сплавы, добиваясь всё большей прочности и лёгкости сырья. Хорошая работа кузнеца ценилась высоко, а если в ней проглядывала индивидуальность — платили вдвое. Старик умер, но Парренс продолжил его дело, мало-помалу начиная относиться к ремеслу как к искусству.
Вскоре юноша увлёкся изготовлением уникального боевого оружия. В ту пору чёрный порох ещё не обрёл настоящей славы, и пределом его инженерной мысли стал многозарядный арбалет. Идея пришла, когда он задумался о главном неудобстве арбалетов — необходимости постоянно перезаряжать их. Сперва он замыслил поворотный лук, позже решил прикрепить к конструкции барабан, а затем оснастил всё это зонтичным механизмом. Конструкция обеспечивала быстрое натяжение тетивы и поворот барабана, снаряжённого несколькими стрелами, с чёткой установкой каждой очередной стрелы в боевую позицию. В полной экипировке арбалет весил около четырёх килограммов, и равных ему по скорострельности среди оружия подобного класса попросту не существовало.
Это был шедевр. Солдаты по достоинству оценили новинку, и уже через несколько недель имя создателя прогремело на весь город, а затем и на весь мир. На Парренса обрушились горы денег. Всего он добился сам.
Он основывал заводы, нанимал рабочих, разрабатывал новые проекты, экспортировал изделия в другие страны. Богатство росло, но Парренс никогда не забывал, что ему пришлось пережить. Он слишком хорошо знал, что такое нужда, зимняя стужа, жажда и голод, и именно поэтому неизменно протягивал руку тем, кто оказался в беде.
Мать Амбуласа, Трис Вир, преподавала в школе для девочек. В ней ценили понимание, доброту и необыкновенную бодрость духа. Судьба её ничем не отличалась от судеб многих: самая обыкновенная семья, самые простые родители, самый заурядный дом. С первого взгляда Трис казалась совершенно обычной девушкой; даже её пышные каштановые волосы с красноватым отливом не придавали ей яркой индивидуальности. Обманчиво лёгкой выглядела и её учёба в университете, и четырехлетняя обязательная работа по распределению в школе. На самом же деле она вкладывала в образование и профессиональный рост все силы и все ресурсы, какие у неё были.
С будущим мужем Трис познакомилась на премьере в театре. Ей пришлось идти одной, и оттого спектакль, хоть и довольно интересный, не доставлял особой радости. Парренс тоже пришёл один, но, увидев прекрасную незнакомку, которая к тому же выглядела такой одинокой, решительно сел рядом и, представившись, завязал непринуждённую беседу. Представление тут же отошло на задний план. Они влюбились друг в друга с первого взгляда. Увлекательный разговор затянулся, и после спектакля они всю ночь бродили по истоптанным тропинкам в парке. Парренс держал барышню за руку и всё время смотрел на неё, а она от смущения то бледнела, то краснела. Они обожали друг друга и поженились почти сразу после знакомства.
Когда родился малыш, Трис немедленно оставила работу и полностью посвятила себя воспитанию ребёнка. Совсем юный Амбулас был настоящим счастьем в их доме. Родители щедро одаривали его любовью и вниманием. Отец, возвращаясь с работы, первым делом шёл в комнату к сыну, брал его на руки, слегка подкидывал вверх — отчего у матери всякий раз замирало сердце, — и целовал в лоб. Амбуласу это жутко нравилось: он заливался смехом и когда взлетал в воздух, и когда отцовская щетина слегка царапала ему нос. Мать тоже невероятно сильно любила своё чадо: она практически не отходила от него ни на шаг, всюду брала с собой, но при этом никогда не ограничивала его свободу. Родители опекали сына так крепко, как только могут опекать единственного ребёнка, и в то же время никогда не навязывали ему своего мнения.
После той судьбоносной ночи, когда Парренсу и Трис по непонятным обстоятельствам пришлось покинуть дом, оставив Амбуласа на попечение трёх нянь, вся жизнь ребёнка окрасилась в серые тона. Карету, в которой супруги отправились в путь, нашли уже следующим утром — пустую и распряжённую на опушке ближайшего леса. Двоих человек объявили в розыск. Спустя три недели непрекращающихся поисков родителей Амбуласа признали погибшими. Город покрылся трауром.
Полиция так и не смогла ни раскрыть, ни даже толком возбудить дело — ни об исчезновении, ни об убийстве. Следов похищения не обнаружилось, мёртвых тел ни в лесу, ни в округе не нашли. Улики отсутствовали. Сыщики пребывали в недоумении: были люди — и нет людей.
По завещанию Парренса Интенегри, найденному в его рабочем столе, всё состояние семьи отходило сыну. Самого же Амбуласа передавали на воспитание ближайшему родственнику, каковым признали двоюродного брата Парренса.
Леон Интенегри оказался личностью суровой. В одном его взгляде можно было разглядеть вечную мерзлоту. Этот человек был отталкивающе холоден и формален в любых человеческих отношениях. Он не умел ни плакать, ни смеяться, оставался по-настоящему чёрствым и непреклонным даже с самыми близкими. Его можно было назвать жестоким — но нет. Суровость решительно отличается от жестокости одним: она не ищет и не получает удовольствия от причинения боли другому. Жестокость не имеет никакого представления о доброте и сочувствии; в суровости эти качества умеренно выражены, хотя проявиться могут лишь в особых, почти пограничных ситуациях.
Леон был заядлым охотником, но зря животных не убивал. В юности это пристрастие едва не погубило его. Тогда он с компанией отправился охотиться на льва. Всё было по закону, с лицензией. Группа взяла след и после долгого преследования наконец выследила зверя. Но король-лев устоял даже под несколькими выстрелами из луков и сам напал на охотников. Больше всех пострадал Леон. По счастливой случайности кто-то сумел попасть льву прямо в глаз, что сразило зверя и спасло человеку жизнь. Однако лицо Леона было изувечено до неузнаваемости: часть правой щеки разодрана так глубоко, что обнажилось потемневшее основание зубов, косые растрескавшиеся алые линии пересекали пустую глазницу вместо правого глаза. Тело покрывали раны и кровоподтёки, пальцы ног были словно выкручены, вывернуты, переломаны. Всё это оставило уродливые шрамы на всю жизнь и наградило хромой походкой.
Леон Интенегри жил в поместье, выстроенном в готическом стиле. Прежде оно принадлежало старинному княжескому роду. Двухэтажный каменный дом, окружённый садом, серый остроконечный купол, зелёные деревянные колонны — каждая деталь говорила о характере владельца. Уже то, что дом стоял на открытой, продуваемой ветрами местности вдалеке от города, указывало на человека непрактичного и бесхозяйственного: хороший хозяин ни за что не поставил бы жильё в таком месте. Жиденькие деревья и позеленевший пруд красноречиво свидетельствовали, что за ними никто не ухаживает, деревья растут сами по себе, пруд не чищен. Но Леону поместье казалось идеальным, и он приобрёл его за скромную цену, благо всему зданию всё равно требовался капитальный ремонт.
В доме вечно чего-нибудь да недоставало. Одна комната была обставлена старой мебелью, обтянутой потёртой кожей, дубовыми столами и книжными шкафами. В другой - не было и вовсе никакой мебели. Спальня хозяина, напротив, располагала всеми удобствами. В её оформлении преобладал успокаивающий зелёный цвет, интерьер подкупал простотой и чистотой линий. Мебель красного дерева с бронзовой отделкой, тяжёлые сине-зелёные шторы. В спальнях же прислуги, по усмотрению Леона, вполне хватало кровати, тумбы и комода, а стены могли оставаться обшарпанными.
Кабинет — место, где человек предаётся интеллектуальной деятельности, — имеет особое значение для натур самодостаточных. Кабинет Леона Интенегри представлял собой небольшую комнату. Центральное место занимал старинный письменный стол. На нём всегда лежали сборник собственных сочинений хозяина, фарфоровая чернильница в виде льва, печатка-ножичек и табачница — Леон изрядно любил покурить. Над столом висели картины с пейзажами. Два позолоченных канделябра, два высоких стула и большое кресло с резными подлокотниками вносили в эту комнату подобие уюта.
Леон Интенегри был человеком одиноким. Он никого не любил, и его никто не любил. Но несчастным он себя не считал. Он всегда стремился к одиночеству, искал уединения и к зрелым годам добился почти полного отчуждения от мира.
Когда маленького Амбуласа привезли в поместье, это не вызвало у Леона ровным счётом никаких эмоций. Он не был огорчён гибелью брата, не был возмущён появлением в доме ребёнка. Он отнёсся к этому, как к должному. К тому же некоторая сумма от состояния Парренса перешла и ему самому — «на содержание племянника и личные нужды». Только одно слово сорвалось тогда с его уст:
— Волчонок.
Леон нанял няню и гувернантку, выделил ребёнку отдельную комнату, обставил её, не обделял игрушками. Единственным условием содержания малыша было не посягать на одиночество хозяина и его личное пространство. Именно поэтому Амбулас в младенчестве видел дядю крайне редко, но эта мрачная, загадочная фигура вызывала у него острейший, почти неподдельный интерес.
Няня то и дело теряла непоседу из виду, стоило лишь на миг отвернуться. Амбуласа словно непостижимая сила тянула к дверям дядиного кабинета. Дотянуться до ручки не позволял рост, да и сил отворить тяжёлую створку пока не хватало, однако мальчик часами мог сидеть на полу напротив, терпеливо дожидаясь чуда.
Леон почти всё время проводил в кабинете. Выходил оттуда очень поздно, возвращался очень рано, и порой казалось, что он там и ночует. Завтракал, обедал и ужинал он только у себя, и по какой-то причине никому не позволял входить внутрь. Обитатели поместья не имели ни малейшего понятия, чем хозяин занимается там днями напролёт, и это было главной загадкой дома.
Гувернантка часто принималась рассказывать Леону об успехах Амбуласа, когда относила ему еду. Хозяина это, разумеется, не интересовало, и он всякий раз обрывал её одной и той же фразой:
— Спасибо за обед.
А рассказать ей было о чём. Ребёнок оказался развит не по годам. Особый интерес он проявлял к чтению и музыке. Гувернантка уже и не помнила, в какой раз сообщала в закрытую дверь, что мальчик начал читать по слогам, что прикладывал ухо к пианино, когда няня играла, что заставил повариху раскидать яблоки по всему столу, выбрав из них какую-то одному ему ведомую композицию, и потом долго и сосредоточенно что-то чиркал на листе. Иными словами, росла творческая личность. Амбулас оставался спокойным и тихим, но ко многому проявлял любопытство. К шести годам уже читал книжки, к семи — пытался сочинять собственную музыку.
Он любил играть в прятки с няней в саду, любил уходить на прогулки подальше от поместья. Каждое утро начинал с зарядки, подтягивался, хватаясь за дверные косяки, носился по всему дому, воображая себя великим путешественником. На ночь заставлял гувернантку — непременно её, а не няню — читать ему сказки и всякий раз говорил, какой у неё красивый голос. А с поварихой делился секретами.