Полная версия:
Михаил Анатольевич Селявин Покровский узел
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Он вытащил часы из кармана. Потемневший от времени металл тускло блеснул выгравированными дубовыми листьями. Страх боролся с интригой, но желание докопаться до первопричины перевесило. Матвей решился: он вернётся туда ещё один, самый последний раз. Посмотрит со стороны, как скрытый наблюдатель, без малейшего риска. Просто чтобы понять, что именно у него украли.
Он вышел из дома и скорым шагом направился к пруду. Миновав плотину, Матвей остановился на густом, заросшем кустарником пустыре — прямо там, где в прошлом веке высился добротный деревянный барский дом. Вокруг мирно пели птицы, лениво шумели камыши. Матвей глубоко вздохнул, достал прибор и решительно крутанул заводное колесико назад. Но от волнения и липкого страха пальцы дрогнули, сорвались, и он сделал один лишний, слишком сильный и резкий оборот тугого механизма.
Мир привычно схлопнулся в ослепительно белую вспышку и оглушительный вакуумный хлопок.
Когда Матвей открыл глаза, удушливый август 2026 года бесследно исчез. На дворе стояло раннее, пронзительно холодное, сырое утро. Небо набрякло тяжелыми свинцовыми тучами. Судя по густой жёлтой листве, увядшей, прибитой к земле траве, его забросило сразу в конец сентября или начало октября. Настоящая уральская осень.
Матвей инстинктивно сжался от пронизывающего ветра в своей легкой куртке и тут же юркнул за угол массивного бревенчатого сарая, стоявшего на самом краю барского двора. Изнутри постройки доносились глухие, измученные, едва человеческие стоны.
Вдруг тяжелая дверь сарая с грохотом распахнулась. На порог вышел сам барин Жадовский. Матвей едва узнал его и испуганно замер. Помещик выглядел ужасно: дорогой сюртук был расстёгнут, смят и испачкан в грязи, под глазами залегли глубокие чёрные тени, породистое лицо осунулось и пожелтело, а в трясущейся руке покачивалась початая бутылка темного вина. Барин был мертвецки пьян, зол и страшен в своем тихом, неотвратимом безумии.
На секунду Жадовский обернулся, и Матвей заглянул внутрь полумрака сарая. Сердце инженера пропустило удар, а кровь стыла в жилах: там, жестко привязанный к опорному столбу, полуголый и окровавленный, висел молодой парень-мариец. Черемис, о которых неопределенно упоминала бабушка Вера, рассказывая про тотальные барские обыски на марийской стороне Ангасяка.
К Жадовскому, семеня по грязи, поспешно подбежал купеческий приказчик Степан Егорыч. Приказчик испуганно снял картуз, зябко поёжился от сырого ветра и обречённо развёл руками:
— Ваше благородие... Молчит черемис. Не знает он ничего про добро ваше, видит Бог. И у лавок торговых всю землю на три аршина перерыли, и подполы в селе вскрыли — пусто там. Мужики бунтовать начинают, за вилы берутся, а урядник из города грозится рапорт самому губернатору подать о ваших лютостях и беззаконии. Неровен час, нагрянут... Может, будет воля ваша отпустить парня, пока не порешили? Богородицын покров на носу, грех-то какой...
Жадовский резко, словно от удара тока, остановился. Он медленно, с трудом повернул голову к приказчику, и его взгляд — блуждающий, воспаленный, налитый кровью и абсолютно безумный — заставил Матвея затаить дыхание в засаде за бревнами.
— Дурак ты, Стёпка, — тихо, с надрывным хрипом выдохнул уставший барин, делая жадный глоток прямо из горлышка бутылки. — Ничего твой куриный ум не понимает... Ежели мы эти часы до Покрова не отыщем... всё прахом пойдёт. И завод мой, и род мой, и вся жизнь моя в тартарары рухнет. Часы надо непременно отыскать до Покрова! Слышишь ты меня, олух?! Любыми средствами! Землю носом ройте, людей жгите, а хронометр господский мне верните! Без него времени у меня не осталось...
Матвей мертвой хваткой прижался спиной к сырому, пахнущему гнилью бревну сарая. В его голове словно с диким треском замкнуло разом всю электрическую цепь. Все разрозненные фрагменты мозаики, семейные байки, страх барича и непонятные свойства прибора наконец-то встали на свои единственно верные места.
У Жадовских украли не фамильное золото, не секретные документы винокурни и не драгоценную икону.
Всё это время обезумевший барин искал карманные часы. Те самые часы с дубовыми листьями, которые прямо сейчас лежали в кармане у Матвея.
Глава 8
Глава 8. Канун Покрова
Матвей стоял за сырым, сочащимся ледяной влагой бревном сарая в холодном сентябрьском утре позапрошлого века, а в его голове с оглушительным грохотом рушились последние рациональные барьеры.
Его пронзила внезапная, ослепительная и пугающая своей логичностью мысль. Больной прапрадед в избе... Тот самый старик, который бредил на грани жизни и смерти, но сквозь лихорадочную полутьму чётко, осмысленно сфокусировал на Матвее взгляд. Он ведь не просто так его видел! Это он украл часы. Старик лично держал их в руках, случайно или намеренно запустил сакральный механизм, и хронометр намертво связал его угасающее сознание с зыбкой тканью времени. Прапрадед знал, какой страшной, потусторонней силой обладает эта вещь. И он пошёл на смертельный риск — выкрал часы у Жадовского, чтобы лишить этого злого, лютующего барина его мистического могущества и остановить разорение деревни. А Колька и Степан Егорыч просто до последнего покрывали умирающего старца, пряча опасный артефакт в подполе под торговыми лавками.
Пока Матвей ошеломлённо, со страхом переваривал это открытие, неумолимое время его пребывания в прошлом истекло. Секундная стрелка внутри кармана беззвучно щёлкнула, и пространство вокруг мгновенно подёрнулось зыбкой белой пеленой.
Матвей моргнул и обнаружил себя стоящим посреди зарослей крапивы и чертополоха на пустом, заброшенном берегу Ангасякского пруда в родном 2026 году.
Он тяжело, со свистом дышал, глядя на свои дрожащие ладони. Вроде бы всё. Конец. Загадка разгадана, гештальт закрыт. Часы у него, трагическая история предков понятна. Но перед глазами Матвея упрямо, точно выжженное на сетчатке клеймо, стояла картина из девятнадцатого века: полутёмный сарай, пьяный, стремительно теряющий рассудок Жадовский и совершенно невинный, замученный до полусмерти парень, привязанный к столбу.
«Я не могу его там оставить, — обжёг Матвея изнутри отчаянный, злой внутренний голос. — Барин окончательно спятит и просто убьёт его. И всех остальных в селе замучит, пока лавки караулит. Я заварил эту кашу, я и должен вытащить парня. Как вытащил Кольку».
Матвей решительно, наплевав на осторожность, выхватил часы из кармана. Пальцы от нервного содрогания едва слушались рифленого металла. Он нацелился вернуть время назад, ровно к тому же самому сентябрьскому утру, чтобы успеть перерезать веревки, и резко, с силой крутанул колесико завода.
Но внутри старинного хронометра что-то жалобно, сухо и необратимо хрустнуло.
То ли тончайший внутренний механизм окончательно износился и застарел от бесконечных прыжков через бездну веков, то ли само время воспротивилось этой дерзкой попытке переиграть уже случившиеся события. Колёсико прокрутилось с мёртвым, легким, абсолютно свободным ходом.
Вспышка света на этот раз была не спасительно-белой, а багрово-красной, тяжелой, болезненной. Матвея с дикой силой швырнуло вперёд, словно сквозь полосу взрывной волны.
Когда он открыл глаза, судорожно и больно хватая ртом воздух, то сразу понял: он промахнулся. Промахнулся сокрушительно.
Вокруг стояла глухая, непроглядная ледяная темнота. Ветер снаружи бешено, натужно выл, со свистом срывая последнюю пожухлую листву и швыряя в деревянные стены сарая крупную, колючую крупу первого предзимнего снега. Было чертовски, по-настоящему холодно. Матвей быстро переложил бесполезно затихшие, мертвые часы в карман джинсов, чтобы полностью освободить руки, и осторожно заглянул в щель между промерзшими досками.
Матвей, не раздумывая больше ни секунды, рванул на себя тяжёлую деревянную дверь сарая и ворвался внутрь, надеясь в темноте вслепую перерезать верёвки пленника и бежать. Но внутри его ждал глухой, заранее приготовленный капкан.
В темноте разом вспыхнуло пламя сразу трёх керосиновых фонарей, безжалостно ослепив Матвея резким желтым светом. В уши ударил густой, угарный запах керосина и чужого пота. В центре сарая у опорного столба висел уже другой черемис — без сознания, с безвольно опущенной головой, изрешечённый багровыми ударами плетей. А вокруг него полукругом стояли хмурые барские объездчики с дубинами, бледный Степан Егорыч и... сам Жадовский.
Барин выглядел как восставший из сырой могилы мертвец. Ввалившиеся, окруженные чернотой глаза горели безумным, лихорадочным, торжествующим блеском. Дорогой сюртук превратился в грязные, пахнущие перегаром лохмотья, а длинные пальцы судорожно, хищно скрючились, напоминая птичьи когти.
— Я же говорил! Говорил, он придёт! В канун Покрова демон явится за своим металлом! Подстерег! Поймал! — дико, страшно, со свистящим хрипом расхохотался Жадовский, глядя исступленным взором прямо на Матвея.
Матвей инстинктивно рванулся назад, к спасительному выходу, но плечистые объездчики уже с грохотом захлопнули и перекрыли тяжелую дверь сарая. Не успел парень даже вскрикнуть, как Жадовский с поразительной, неестественной для его истощённого, полубезумного тела силой бросился вперёд.
Тяжёлые, ледяные, пахнущие сивухой и сырой землей пальцы помещика намертво, до хруста костей впились в плечи Матвея. С диким, звериным рыком Жадовский толкнул его назад, с силой прижимая к бревенчатой стене сарая. Лицо безумного барина оказалось в каком-то сантиметре от лица Матвея, а холодные, расширенные зрачки Жадовского бешено отражали дрожащее пламя керосиновых ламп. Финал петли затягивался у инженера на шее.
