Михаил Полугаров Инвентаризация

Глава 1. Слеза.

В Патентном Бюро Аффектов пахло тем, что Лев Матвеевич Каталогов мысленно называл «запахом законченных дел». Нафталином от картонных папок, пылью от реестров, дохлой мушкой в плафоне и сладковатым, как прокисший компот, дыханием кондиционера, который лечил воздух от самой возможности быть свежим.

Лев Матвеевич заполнял журнал учета. Ручка скрипела. Часы на стене, квадратные и белые, как табуретка, отсчитывали секунды с тихим, настойчивым щелканьем. Это был звук идеального порядка. Он ему нравился. В этом щелканье не было ни капли тоски, ни грамма нетерпения. Только чистый, обеззараженный ход времени от одного события к другому. Событиями были заявления.

Само Бюро было порождением великой государственной иронии. Лет тридцать назад оно патентовало изобретения: вечный двигатель, шапку-невидимку, состав для превращения воды в бензин. Ничего не запатентовало, конечно. А потом, когда началась Великая Нормализация и по городу пополз слух о «пропажах чувств», чиновникам срочно потребовалось куда-то пристраивать заявления граждан. Бюро перепрофилировали. Теперь здесь регистрировали утраты иного рода. Лев Матвеевич считал это глубоко символичным: страна, которая когда-то жаждала изобрести будущее, теперь аккуратно архивировала его обломки.

Перед ним лежало Заявление № 3871-А. Бланк, отпечатанный на сероватой бумаге, в клеточку. Лев Матвеевич читал вслух, привыкая к формулировкам, как к новой, неудобной одежде.

– «Заявитель: Анна Сергеевна Репина… художница-реставратор… Сообщает о безвозвратной утрате аффекта…»

Он сделал паузу, отхлебнул чаю, налитого в крышку от термоса. Жидкость была холодной и горькой, как осадок от вчерашнего дня.

– «Наименование аффекта…» – он вслушался в слова, выведенные нервным, цепляющимся за клетки почерком. – «Чувство благоговения».

Лев Матвеевич фыркнул. Благоговение. Какое-то церковное, архаичное слово. Из словарей. Он представил себе эту Репину: немолодая, в очках, с вечно поднятой бровью. Художники были худшими заявителями. Они всегда драматизировали. «Утратила чувство благоговения». Наверняка это означало, что перестала восхищаться собственными картинами или разлюбила оперу.

Он дочитал причину обращения. «Не могу более видеть красоту. Вижу только трещины, грязь, стоимость лака и время, которое не вернуть. Краски тусклы. Иконы – доски. Соборы – кучи кирпича. Это не метафора. Это диагноз. Верните, если можете.»

«Не можем», – мысленно, но без злобы ответил Лев Матвеевич. Он взял тяжелую печать «ПБА. ПРИНЯТО», прокатал ее по штемпельной подушке, смазанной черной, как старая кровь, краской, и с глухим, влажным чпоком поставил оттиск на заявлении. Процесс был завершен. Заявление отправится в архив, потом, возможно, в статистическую выборку. Анна Сергеевна Репина получит официальное письмо с рекомендацией обратиться в один из центров «психогигиены» для «адаптации к новому эмоциональному ландшафту». Дело закрыто.

– Благоговение, – скучно, просто чтобы заполнить тишину, произнес он вслух, убирая бланк в папку.

И в этот момент его ударило.

Это не было больно. Это было погружение в теплую, густую, волну. Воздух дрогнул и наполнился запахами: пыльный бархат, скипидар, старая олифа, воск и тончайшая, едкая пыль позолоты. В ушах, поверх щелканья часов, возник звук – легкий треск, словно ломается сухая корочка хлеба. И за всем этим – чувство. Оно ворвалось в него, как нахальный кот в чужую квартиру, и устроилось в груди горячим, сжимающимся комом. Это был восторг. Тихий, слепящий восторг. Детский. Перед ним, как наяву, встал образ: огромная, темная доска, а на ней – лик, проступающий сквозь время. И нежность к каждой отколовшейся чешуйке лазури, к каждой трещинке-морщинке. И мысль, ясная, как удар колокола: «Вот ОН. Настоящий. И он прекрасен, потому что стар, потому что ранен, потому что живой».

Это длилось мгновение. Меньше секунды.

Волна отхлынула. Запахи испарились. Восторг лопнул, как мыльный пузырь, оставив после себя странную, щемящую пустоту – словно у него самого что-то вынули из грудной клетки.

Лев Матвеевич замер. Рука, все еще державшая папку, слегка дрожала. Он медленно обвел взглядом кабинет: сейф, стеллажи, портрет основателя Бюро, скучающего вида мужчины. Все было на своих местах. Тишина. Только часы щелкали.

Он провел ладонью по лицу. Усталость. Работа с документами. Воздух спертый. Галлюцинация. У него, циника и педанта, случилась синестезия на почве профессионального выгорания. Вот и все. Следовало бы сходить к врачу. Или выпить.

Он потянулся к термосу, чтобы долить чаю, и вдруг увидел. На сером линолеуме стола, прямо поверх оттиска печати «ПРИНЯТО», лежала слеза. Она была не водянистой, а густой, как смола, и абсолютно прозрачной. Внутри ее, словно в миниатюрной линзе, играл и переливался отраженный свет лампы, дробясь на микроскопические радуги. Она не растекалась. Она была идеальной сферой. И она тихо звенела. Звон был тонкий, высокий, как звук от проведенного пальцем по краю хрустального бокала. Звон ушедшего восторга.

Лев Матвеевич осторожно, как бомбу, поднес к ней палец. Не прикасаясь. Сфера отозвалась чуть более высоким звуком. А в голове, еле уловимо, мелькнул обрывок: «…а синь… так и не восстановишь…»– голос, полный нежности и отчаяния.

Он отдернул руку. Сердце застучало где-то в горле. Это было не выгорание. Это было нечто. И оно лежало на его столе, посреди обычного вторника, как самый нелепый и самый страшный служебный инцидент за всю его карьеру.

Внизу, в папке, безмятежно лежало Заявление № 3871-А. Теперь он знал, что оно не просто «принято к сведению». Оно – пришло в гости.

После работы Лев Матвеевич всегда задерживался на полчаса. Это был ритуал: допить остывший чай, сложить бумаги в идеальный прямоугольник, протереть стол тряпкой, которая пахла пылью и ветхостью. Сегодня ритуал был нарушен. Конденсат лежал в кармане его пиджака, и каждый его шаг отзывался тихим, ледяным звоном у ребер. Казалось, весь кабинет навострил уши и слушает этот звук.

«Выбросить, – приказывал себе внутренний голос, разумный и трусливый. – Выйти в коридор, засунуть в урну у лифта, разжать ладонь и забыть. Как страшный сон».

Но он не смог. Не смог даже вынуть из кармана эту хрустальную слезу. Она была как живая. Как котенок, которого несешь утопить, а он тихонько мурлычет тебе в ладонь.

Лев тяжело вздохнул, натянул пиджак – звон стал чуть глуше – и вышел в коридор. Бюро было пусто. Только где-то в дальнем конце, за дверью с табличкой «Архив. Корпус Б», горел свет. И оттуда тянуло запахом – не вездесущей пыли, а старого портвейна и цинизма.

Именно туда, почти не думая, и направился Лев. Туда, где сидел Владислав Германович Шумилин, коллега, которого в Бюро терпели только потому, что он знал архив как свои пять пальцев и мог найти любое дело за три минуты, даже в состоянии, которое он сам называл «умеренной степенью просветления».

Дверь архива была приоткрыта. Лев заглянул внутрь. Шумилин, длинный и костлявый, как скелет в дешевом костюме, сидел за столом, заваленным папками. Перед ним стояла литровая стеклянная банка из-под соленых огурцов, наполненная мутноватой жидкостью цвета чая. Он что-то бормотал, водя пальцем по строчкам в деле.

– Инвентаризация подкралась незаметно, – сказал Лев, стуча костяшками пальцев по косяку.

Шумилин поднял голову. Его лицо было землистым, а глаза – невероятно живыми, острыми, как у пьяного ворона. Он не удивился.

– А, Каталогер. Чую, не с добрым визитом. Заходи, садись. Только чур, не читать мораль. Мое просветление – дело сугубо духовное и не подлежит обсуждению в рамках трудового распорядка.

Лев вошел и прикрыл дверь. Звон в кармане, казалось, затих в присутствии этого хаоса.

– Нужен совет, Влад, – выдохнул Лев, опускаясь на стул.

– Совет? – Шумилин хмыкнул, отхлебнул из банки и поморщился. – Я даю только один совет: не рождаться. Но ты, я смотрю, опоздал. В чем проблема? Начальство решило, что ты слишком эмоционально устойчив и пора тебе пройти внеплановый аудит?

Лев помолчал, выбирая слова. Сказать правду было безумием. Но Шумилин был единственным человеком в этом здании, кто смотрел на систему не с благоговением или страхом, а с глубоким, химически чистым презрением.

– Представь, – начал Лев осторожно, – что кто-то принес заявление… ну, скажем, об утрате чувства. А потом… это чувство материализовалось. В виде предмета.

Шумилин перестал жевать воздух (у него не было сигарет, он жевал воздух) и уставился на Льва. – Материализовалось. Интересно. И в какую форму отлилось? Благоговение в нимб? Ревность – в ржавый гвоздь? Ностальгия – в комок шерсти и запахом пирогов?

Льва бросило в жар. Он кивнул, не в силах выговорить слово «слеза».

– Бля, – с почти профессиональным интересом протянул Шумилин. – Так тебе и надо, архивариус. Попал. Это же конденсат. Эмоциональные отходы. Шлак души.

– Ты… знаешь? – В этом здании знают все, кто не уперся лбом в инструкцию. Только не говорят. Потому что за разговоры отправляют на принудительную психогигиену. А после неё, – он ткнул пальцем в свой висок, – тут либо вакуум, либо каша. Я выбираю своё «просветление». Оно хоть родное.

– Что с ними делают? С этими… конденсатами? – спросил Лев, и его голос прозвучал хрипло.

– Государство, – Шумилин отхлебнул из банки, – собирает. Через санитаров-«чистильщиков». Аккуратно, как пылесосом. Зачем? Две версии. Официальная: утилизируют, как биологически опасные отходы. Неофициальная… – он понизил голос, хотя вокруг никого не было, – …их скупают.

– Кто? – Ну, Каталогер, проснись! – Шумилин развел руками, чуть не смахнув папку. – Рынок! Черный, естественно. Есть спрос – будет предложение. Одни богатые старики платят бешеные деньги, чтобы вколоть себе грамм беззаботности из юности. Другие – чтобы почувствовать праведный гнев, которого им не хватает, чтобы заткнуть конкурента. Третьи коллекционируют, как марки. «А у меня есть вина 98-го года, в капле, помнишь, тогда дефолт был…» Это же роскошь, понимаешь? Последняя настоящая роскошь – чужая, нерастраченная эмоция. Всё равно что в девяностые купить «жигули» не для езды, а чтобы нюхать запах новой кожзамковой обивки. Идиотизм, но статусный.»

Лев сглотнул. Его пиджак внезапно стал тяжелым. – И… как он работает? Этот рынок?

– Как все нелегальное. Есть поставщики – те же «чистильщики», или ушлые медики из коррекционных центров, которые недозамораживают эмоцию и снимают «пенку». Есть курьеры – обычно подростки с чистой биографией, их не проверяют. Есть лаборатории, где конденсаты очищают, сортируют, разливают в ампулы. Есть дилеры. И есть аукционы. В darknet, в закрытых клубах. Слышал про салон «Старая Кожа» в банях на Пыхте? Так вот, это цветочки. Есть вещи и посерьезнее.

Лев почувствовал, как мир, который он знал, раскалывается на две части. Официальную, серую, и эту – криминальную, живую, ужасную. – А если… если не сдавать этот конденсат? Если оставить себе?

Шумилин посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом. Пьяная муть внезапно исчезла из его глаз. – Тогда ты становишься мишенью. Для государства – опасный накопитель неучтенных аффектов. Для рынка – неконтролируемый поставщик. И тебя, друг мой, отожмут. Сначала вежливо. Потом – не очень.

В тишине архива Лев услышал, как из его кармана доносится еле слышный, но отчетливый писк – будто конденсат почуял опасность.

Шумилин услышал тоже. Его брови поползли вверх. – Оно… живое? – Оно звенит, – выдавил Лев. – Бля, – снова сказал Шумилин, но уже с оттенком уважения. – Да ты не на конденсат наткнулся. Ты на ядро напал. Чистый, незамутненный аффект. Такое бывает, когда утрата… тотальная. Когда человек не просто разучился чувствовать, а выплюнул это чувство с корнем. Покажи.

Лев, дрожащей рукой, достал из кармана платок, в который был завернут конденсат. Развернул. Слеза лежала на ладони, переливаясь в свете лампы дневного света. Её тихий звон заполнил комнату.

Шумилин присвистнул, не сводя с нее глаз. – Красиво. И чертовски опасно. Это не просто вещь, Каталогер. Это – дверь. В чужую душу. И, судя по всему, ты уже приоткрыл ее.

– И что мне делать? – спросил Лев, и в его голосе была настоящая, детская беспомощность.

Шумилин откинулся на спинку стула, задумался. – Варианта три. Первый – отнести в ИПК, сказать «нашел на полу», и надеяться, что они просто похвалят за бдительность. Но с таким ядром… они тебя в ту же секунду возьмут на карандаш как сенситива. Второй – найти дилера и продать. Получишь кучу денег, но потом к тебе будут приходить снова и снова. Третий… Он замолчал. – Третий? – Третий – отнести ей. Той, от кого это отвалилось. Иногда… иногда это помогает. Не вернуть, нет. Но… замкнуть круг. Конденсат может рассосаться. А человек… ну, станет чуть менее пустым. Теоретически.

– Ты веришь в эту теорию? – Я верю только в то, что вижу в этой банке, – мрачно сказал Шумилин. – Но я знаю, что есть те, кто верит. И они ходят по краю. Как канатоходцы.

Лев снова завернул слезу в платок. Звон стих, превратился в едва ощутимую вибрацию. – Где найти дилера? – спросил он, уже почти зная ответ.

– Через меня, – Шумилин усмехнулся. – У меня есть… контакты. Но я тебе не советую. Ты не из этого теста, Каталогер. Ты – архивариус. Твоя стихия – пыль и порядок. Там, на рынке, царит первобытный хаос. Тебя сожрут. По-моему, тебе надо к ней. К художнице. Сделать по-человечески. Как в старые, дурацкие времена.

Он прав. Лев это чувствовал костями. И этот выбор – между безопасной сделкой с системой, прибыльной сделкой с преступностью и бессмысленным, рискованным человеческим поступком – был его первым настоящим экзаменом.

– Дай адрес Репиной, – тихо сказал Лев.

Шумилин, не глядя, нацарапал что-то на клочке бумаги от старого дела. – Держи. И, Лев… – Что? – Будь осторожен. Если почуешь, что за тобой следят… выбрасывай эту штуку в первую же канаву. Душу свою продать всегда успеешь. А вот выковырять её из чужих рук – уже нет.

Лев взял бумажку, кивнул и вышел из архива. В кармане снова зазвенело. Теперь это звучало не как угроза, а как компас. Указывающий на чужую боль, в которую ему предстояло войти.

Машина Льва Матвеевича была такой же невзрачной, как он сам: серая, немолодая, пахшая бензином и старой резиной. Он вырулил из подземного паркинга Бюро в вечерний поток. Город раскрылся перед ним не как живой организм, а как сложная инженерная система, давно отлаженная для тихого угасания.

«Куда это всё катится?» – мысль пришла сама собой, под аккомпанемент тихого звона в кармане. Он смотрел на рекламные щиты. Один, огромный, светился успокаивающей лавандовой полоской и слоганом: «Ваше спокойствие – наш приоритет. Доверьтесь „Куполу“». Идеальный кадр для отчета о благополучии. Городская среда демонстрирует нулевую динамику. Нулевая динамика. Не жизнь, а идеально выполненный график угасания.

«Оно не катится, – думал Лев, лавируя между одинаковыми седанами. – Оно никуда не катится. Оно стоит. Монументально и прочно. Как бетонная плита, которую медленно, сантиметр за сантиметром, опускают сверху на муравейник.

Цель – не раздавить. Цель – прижать. Чтобы каждый муравей знал свою ячейку, свой маршрут от дома до работы и обратно, и чтобы у него не возникало дурацких мыслей полетать или построить башню выше разрешенной. А чтобы мысли не возникали, проще всего вынуть из головы мотор, который гонит их вверх – любопытство, восторг, злость, тоску. Оставить только удовлетворение от хорошо выполненной работы по переносу соломинки из точки А в точку Б.

Идеальный работник. Идеальный гражданин. Идеальный, прости господи, потребитель. Он не бунтует. Он покупает успокоительное и смотрит сериалы про то, как другие, неправильные люди, еще чувствуют. Это и есть прогресс. От человеческой кухни с ее дымом, чадом, скандалами и объятиями – к стерильной, тихой, вечной микроволновке, которая разогревает готовые, безопасные, безвкусные порции «опыта». Государство-микроволновка. Поставил – пикнуло – съел. Не обожжешься. Не отравишься. Не насытишься».

Он вспомнил Шумилина с его банкой. «Вот и ответ. Кто не влезает в микроволновку – тот варится в собственном соку. В банке. Сам. Пока не выкипит».

На светофоре рядом остановился автомобиль «скорой психокоррекции» – белый фургон с мягкими, обтекаемыми формами, похожий на гигантскую таблетку. За тонированными стеклами ничего не было видно. Льву стало не по себе. «Мобильная „стиральная машина“ для душ, – подумал он. – Приехали, загрузили, отстирали от чувств, отжали, выдали обратно – чистенького, свежего, стерильного».

Конденсат в кармане вдруг отозвался не звоном, а теплой, пульсирующей волной. Лев вздрогнул. Это было не извне. Это было изнутри. Как будто слеза, прижатая к телу, просочилась сквозь ткань и запустила в его кровь каплю чужого, но теперь уже общего чувства. Не восторга. Чего-то другого.

Он рискнул, остановившись в безлюдном переулке. Вынул платок. Слеза лежала на ладони, чуть помутневшая. Он осторожно коснулся её подушечкой пальца.

И его накрыло. Не яркой вспышкой, а наползающей тенью.

Звук: не звон, а глухой стук – тук-тук-тук – будто костяшками пальцев по мольберту в такт собственному сердцебиению. Запах: не краски, а опять пыли. Пыли, въевшейся в деревянный пол, в старые книги, в собственные волосы. Ощущение: тяжесть в кистях. Тупая, ноющая боль в спине от долгого сидения. И чувство… чувство пустоты, которая больше, чем просто отсутствие. Это была активная, выедающая пустота. Как черная дыра, засасывающая в себя все лучи света и не отдающая ничего. Пустота на месте смысла.

Это была тоска Анны Репиной. Не по прошлому, а по будущему, которое не наступит. По картине, которая не получится. По красоте, которую видишь, но не чувствуешь. По собственным рукам, которые стали просто инструментами.

Лев дернул руку, разорвав контакт. Он сидел, тяжело дыша, глядя на трясущиеся пальцы. Это было не воспоминание. Это была инъекция. Ему ввели чужую тоску прямо в кровь, и его собственная, давно похороненная, отозвалась ей, как гнилой зуб на холодное.

Паника накатила холодной волной. Что это? Заражение? Он подхватил её чувство, как вирус? Он теперь – что, ходячий эмоциональный шприц?

Мысли метались, цепляясь за профессиональные термины, пытаясь упаковать ужас в знакомые формулировки. Не эмпатия. Контактная передача. Не со-чувствие. Заимствование аффекта. Одалживание.

Слово «одалживание» повисло в сознании, холодное и точное.

Да. Он взял её тоску напрокат. На несколько секунд. А что, если… Мысль, как нож, блеснула на грани паники: а что, если можно не только брать? Что, если можно… передать обратно? Не конденсат, а живой импульс? Утешение? Ярость? Любой вирус, который в тебе есть?

Это открытие было не прозрением, а падением в люк. Барьер, стена, бронестекло между ним и другими – рухнуло. Он стал живым проводом. И теперь главный вопрос был не «как это работает», а «как это выключить» и «кого я заражу завтра».

Адрес, нацарапанный Шумилиным, вел в старый район, к бывшему фабричному корпусу, перестроенному под мастерские. «Лофт», – с иронией подумал Лев. Когда-то здесь кипела жизнь, грохотали станки, люди что-то производили. Теперь здесь в тишине «производили искусство». Или пытались.

Он заглушил двигатель и долго сидел, глядя на освещенное окно на третьем этаже. За ним маячила чья-то тень. Там была женщина, которая разучилась видеть красоту. А у него в кармане лежала красота, которую она из себя выплюнула. Что он скажет? «Здравствуйте, вы потеряли, я нашел?»

Конденсат снова зазвенел. Тонко, жалостливо. Будто звал домой.

Лев глубоко вздохнул, спрятал его обратно в карман и вышел из машины. Он шел навстречу чужой пустоте, неся в руках (точнее, в кармане) неуместный, опасный и, возможно, единственно настоящий подарок – осколок её собственной, утраченной души.

Его шаги эхом отдавались в пустом дворе. Он чувствовал, как с каждым шагом нарастает не только страх, но и что-то другое. Неизбежность. Любопытство. И странная, почти профессиональная ответственность архивариуса, нашедшего потерянную ценность и обязанного вернуть её владельцу. Даже если владелец не знает, что она у него пропала.

Он вошел в подъезд. Нажал кнопку лифта. Лифт, с скрипом и лязгом, пополз вверх, увозя его навстречу поворотному моменту его жизни.

Дверь открылась не сразу. Лев слышал за ней мерные, неторопливые шаги. Когда она отворилась, перед ним стояла женщина, полностью соответствовавшая его вчерашнему представлению и одновременно его опровергавшая. Анна Сергеевна Репина. Немолодая, в строгих очках, седая прядь, ушедшая за ухо. Но в ее глазах не было ни тени драматизма или растерянности. Была спокойная, выверенная до градуса холодность. Она смотрела на него, как инженер на некорректно работающий прибор.

– Да? – голос был ровным, без интонации. Инструмент для извлечения звука.

– Анна Сергеевна? Я из Патентного Бюро Аффектов. По вашему заявлению, – Лев почувствовал, как его собственный голос звучит фальшиво, как будто он за что-то извиняется.

– Заявление принято. Дело закрыто. Выполнены все формальности, – она произнесла это как аксиому. И сделала движение, чтобы закрыть дверь.

– Я… нашел кое-что. Возможно, ваше.

Её рука замерла на ручке. Глаза, серые и острые, как скальпели, впились в него. – Я ничего не теряла. Материального. – Это… не совсем материальное.

Лев, чувствуя себя идиотом, сунул руку в карман и вынул платок. Развернул его прямо на ладони, поднося к свету из прихожей.

Конденсат вспыхнул.

Это не был взрыв. Это был тихий, сдержанный фейерверк. Изнутри слезы вырвался сноп холодного, сине-золотого света, который заиграл на стенах узорами, похожими на трещинки старого лака и позолоты. Воздух наполнился тем самым комплексом запахов: пыль, воск, олифа. И зазвенело. Не тонко, а мощно, как удар по хрустальному колоколу.

Анна Сергеевна отшатнулась. Не от страха. От физиологического шока. Её ледяное спокойствие дало первую трещину – дрогнуло веко.

– Что это? – спросила она, но уже не ровным голосом сотрудника, а сдавленным шепотом человека, которому показали его собственное, забытое прошлое. – Кажется, это ваше благоговение, – огорошил себя сам Лев, произнеся эту абсурдную фразу вслух.

И тут его дар сработал по-новому.

Он не просто почувствовал что-то. Он увидел. Вокруг фигуры Анны Сергеевны, в воздухе, проступили странные тени. Не аура, а скорее… силуэт из пепла. Контур её тела был ярок и плотен. Но в районе груди зияла черная, неровная дыра, от которой расходились темные, паутинистые трещины – по рукам, к глазам, к горлу. Это было место, откуда вырвали чувство. Эмоциональная рана, ставшая видимой. И эти трещины пульсировали скрытым, ярко-алым гневом, который не мог вырваться наружу, запертый ледяным панцирем её нового «спокойствия».

– Вы видите? – хрипло спросил он, сам не понимая, о чем.

– Вижу мерцание. Слышу шум в ушах, – её голос снова стал ровным, но теперь это была ровность натянутой струны. – Отнесите это в вашу лабораторию. Это брак производства. Аномалия.

– Это не брак. Это – вы.

Он сделал шаг вперед, протягивая ладонь со слезой. Конденсат звенел всё громче, светился всё ярче, буквально тянулся к ней на ладони.

– Не надо, – отрезала она, но не отступила. Её глаза были прикованы к свету. В них мелькнуло что-то древнее, животное – жажда. Жажда вернуть часть себя. – Возьмите, – настаивал Лев. – Это ваше. Просто прикоснитесь.

Её рука, холодная и сухая, медленно поднялась. Кончики пальцев задрожали. Она ненавидела эту дрожь. Ненавидела этот свет. Ненавидела его за то, что он принес эту помеху в её новый, упорядоченный мир пустоты.

Её пальцы коснулись хрустальной сферы.

Катарсис был мгновенным и беззвучным.

Конденсат не рассосался. Он испарился – превратился в облачко сияющей пыли, которое обволокло её руку, лицо, проникло в легкие. Анна Сергеевна вскрикнула. Но это был не крик боли. Это был звук, похожий на хруст ломающегося льда.

Она схватилась за грудь, за самое сердце той черной дыры, что видел Лев. Спина выгнулась. Из горла, стиснутого годами молчаливой ярости, вырвался не крик, а рык. Глухой, сдавленный, полный безумной, накопленной злобы на всё – на краски, которые не слушаются, на время, которое уходит, на собственные руки, на этот город, на эту жизнь, на саму себя, – такой, что Лев отпрянул к стене.

А потом она разрыдалась. Не тихо, а взахлеб, судорожно, падая на колени в прихожей, выкрикивая слова, которые были смесью проклятий и молитв. Она плакала о каждой трещинке, которую не смогла залатать, о каждой утраченной секунде красоты, о своем предательстве – себя самой.