Михаил Молин Праздник напротив кладбища. Рассказы из чистилища

Чтобы я услышал?

Чтобы я проснулся?

Чтобы Серёга пришёл за таблетками?

Чтобы я приехал?

Чтобы я хотел её?

Чтобы я построил у себя в голове целую комнату, где мы с ней должны были оказаться, а потом обнаружил, что ключи от этой комнаты вообще никто мне не выдавал?

Она, наверное, имела в виду нормальное человеческое: не хотела сделать больно.

И, возможно, это была правда.

Но мне тогда хотелось услышать не это. Мне хотелось, чтобы она признала моё право на боль. Чтобы сказала что-то такое, после чего я стал бы не смешным пьяным мальчиком у недостроенного дома, а человеком, которого действительно предали. Мне нужна была роль. Благородная, страдающая, большая.

Она мне её не дала.

Сказала только:

— Я не хотела.

Я затянулся, но сигарета уже почти догорела. Пальцы мёрзли.

— Да всё нормально, — сказал я.

Это была ложь. Плохая, маленькая, но единственно доступная.

Она посмотрела на меня. Я не знаю, что она увидела. Наверное, ничего хорошего. Парня с красными глазами, в мятой одежде, который стоит напротив кладбища и изображает взрослость так же неубедительно, как больничный телевизор изображал праздник.

— Ты злой? — спросила она.

— Нет.

— Врёшь.

— Ну да.

Она всхлипнула и отвернулась.

Я мог сказать что-нибудь человеческое. Например: «Я сам виноват». Или: «Не обращай внимания». Или даже: «Иди в дом, холодно». Но хорошее слово часто приходит через много лет, когда оно уже никому не нужно.

Тогда я просто стоял.

Мы постояли рядом ещё минуту. Потом она вернулась в дом. Я остался на улице и докурил фильтр почти до пальцев.

После этого у меня что-то поехало.

Никакого кино после этого не случилось. Я не стал великим страдальцем, не написал альбом, не ушёл в монастырь и не превратился в легенду района. Несколько месяцев я просто жил как человек, у которого внутри сбился звук. Ходил куда-то, отвечал людям, пил какие-то таблетки, просыпался, ел, снова ложился. Иногда всё было нормально. Иногда вдруг возвращалось кресло.

Именно кресло.

Не Арина. Не Кирилл. Не звуки за стеной. А это коричневое продавленное кресло, в котором я проснулся и понял, что праздник прошёл без меня. В жизни много болезненных открытий, но это одно из самых неприятных: оказывается, мир не обязан ждать, пока ты созреешь для своего счастья.

Потом Арина вышла замуж.

За какого-то грубоватого парня. Нормального, наверное. Я тогда, конечно, называл его про себя всякими словами, потому что мне нужно было хоть как-то сохранить ощущение превосходства. Потом у них родился ребёнок. В соцсетях появились фотографии: кухня, коляска, торт, муж в майке, подпись «мои любимые». Всё как у людей.

И вот это было страннее всего.

Жизнь у неё пошла дальше обычным способом. Без кладбища, без символов, без моей великой новогодней трагедии. Она готовила, смеялась, выкладывала фотографии, растила ребёнка. А я ещё какое-то время носился внутри себя с той ночью, будто мне выдали редкую медаль за страдание.

Потом стало ясно: медаль была из фольги.

Я долго пытался сформулировать мораль.

«Не пей» — слишком просто. Хотя не пить в недостроенных домах напротив кладбища, конечно, полезный практический совет.

«Не ревнуй» — тоже слишком чисто. Ревность не выключается от умной фразы, особенно когда тебе восемнадцать, и ты путаешь желание с судьбой.

«Говори прямо» — уже ближе. Но тоже не всё.

Сейчас мне кажется, что та ночь была про другое.

В юности ревность часто притворяется любовью. Очень убедительно притворяется: дрожь, боль, злость, желание исчезнуть, желание всё вернуть, желание кому-то что-то доказать. Но если присмотреться, там иногда нет любви. Там есть чувство собственности на то, что тебе никогда не принадлежало. Ты ничего не построил, ничего не попросил, ни за что не ответил, но уже поставил внутри табличку: «моё». А потом реальный человек проходит мимо этой таблички и живёт свою жизнь.

И ты называешь это предательством.

Хотя это просто реальность.

Новый год тогда всё-таки наступил. Для всех. Даже для Серёги с его больничным запахом. Даже для Кирилла с его недостроенным домом. Даже для Арины, которая сказала «я не хотела» и, возможно, действительно не хотела. Даже для меня, хотя я был уверен, что меня забыли где-то между креслом и кладбищем.

С тех пор я не очень верю в праздники как в новые начала.

Чаще они просто подсвечивают старые глупости гирляндой.

Но если у той ночи и было настоящее начало, то оно случилось не под куранты. Оно случилось в четыре утра, когда я проснулся в разваленном кресле, услышал за стеной чужую жизнь и впервые, пусть пьяно и криво, понял: мир не обязан играть роль в моей фантазии.

Даже в Новый год.

Даже напротив кладбища.

Значение имён

Арина — родственная форма имени Ирина; обычно связывается со значением «мир», «покой».

Сергей — имя латинского происхождения; часто толкуется как «высокий», «знатный», «почтенный».

Двадцать дней без алтаря

Храм

Я долго думал, что близость — это не просто слово.

Не случай, не вечер, не два человека в одной комнате, не то неловкое место, где разговоры заканчиваются, а всё остальное вдруг становится прямее, смешнее и беззащитнее.

Для меня это был почти храм.

Не красивый, не с витражами и свечами. Скорее бетонный провинциальный храм, построенный где-то между школой, стыдом и дешёвыми представлениями о порядочности. Туда страшно зайти не из-за Бога, а из-за невидимого охранника у входа: он сразу смотрит на тебя и понимает, что ты не по списку.

Всё это шло из воспитания. Из фраз, которые никто не произносил торжественно, но они всё равно застревали в голове: девушку нельзя использовать, близость — это серьёзно, если она с тобой — ты за что-то отвечаешь, если просто получил своё и ушёл — ты мразь. В этих фразах было много правильного. Проблема в том, что я воспринял их не как уважение к другому человеку, а как инструкцию по выживанию для собственного страха.

В школе я был стеснительным. Не тем милым стеснительным, которого потом вспоминают девочки из класса и говорят: «Он был такой загадочный». Нет. Я был обычным зажатым парнем, который слишком много думал о том, как выглядит со стороны, и поэтому со стороны выглядел ещё хуже.

Девушки казались мне людьми из другой налоговой категории. Они смеялись в коридоре, переписывались, красились перед зеркалами, смотрели сквозь тебя или вдруг смотрели прямо — и от этого прямого взгляда у меня внутри падала мебель.

Если девушка обращала на меня внимание, это было событие.

Если писала первой — почти государственный праздник.

Если соглашалась встретиться — доказательство, что я, возможно, не ошибка в документах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.