Полная версия:
Michael Tempestigma Идеальный кадр
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Не видел, – сказал он. – Он сзади. Я даже не понял сначала – просто удар, потом темно. Очнулся – он надо мной сидит.
– Сидит?
– Сидит. На корточках. И смотрит. – А лицо не видно. Как в дымке. Или в тумане. Или я просто… – он замолчал, посмотрел на свою ладонь с ожогом, – …просто не запомнил.
Юля подняла камеру снова. Миша на этот раз не остановил.
– Что он делал? – спросила она из-за объектива.
– За руку меня взял. Вот эту, – Голубев поднял ладонь с крестом. – Долго держал. Пальцами гладил. Как будто… ну не знаю. Как будто пробовал на ощупь.
– А потом?
– А потом встал и ушёл. Не спеша так. Я даже не сразу понял, что он ушёл. Лежал, а потом вы.
Миша и Юля переглянулись.
Голубев посмотрел на свою ладонь. На свежий ожог, на ровные линии креста.
– Красиво сделал, – сказал он вдруг. – Аккуратно. Я бы так не смог.
– Голубев, – Миша наклонился к нему. – Ты понимаешь, что это тот же…
– Понимаю, – перебил Голубев. – Тот же, что на трупе. Я не слепой.
Он попытался встать. Миша подхватил под руку, помог. Голубев постоял, покачиваясь, привыкая к боли.
– Пойдёмте ко мне, – сказал он. – Чай поставлю. Расскажу, что на вскрытии нашёл. Потому что это, – он кивнул на ладонь, – это уже не вскрытие.
Юля сделала последний кадр – Голубев стоит, опираясь на Мишу, на фоне мусорных баков, в свете единственного фонаря.
Щелчок.
Они пошли к подъезду.
Голубев шёл медленно, держась за рёбра, но молча. Привык.
Они дошли до подъезда. Голубев опирался на Мишу, но шёл сам. Юля чуть сзади – шлёпала кедами по лужам, иногда поднимала камеру, снимала спины, фонарь, их тени на стене дома.
Пятый этаж. Дверь обитая дерматином.
Голубев полез за ключами, но дверь открылась раньше, чем он успел сунуть руку в карман.
На пороге стояла Вера.
Высокая. Широкие плечи. Короткие русые волосы, тронутые сединой на висках. Серые глаза смотрели спокойно, но Миша успел заметить – на секунду, на долю секунды – в них что-то дрогнуло. Увидела мужа. Увидела, как он стоит, держась за рёбра, с заплывшим глазом, с разбитой губой.
– Заходите, – сказала Вера.
И отступила в сторону.
Голубев перешагнул порог. Миша за ним. Юля – последней, уже в прихожей подняла камеру, сделала кадр – Вера закрывает дверь. Спокойное лицо. Сильные руки на замке.
– В ванную иди, – сказала Вера мужу.
– Да нормально всё, – Голубев махнул рукой, поморщился от боли. – Я просто…
– Я сказала – в ванную.
Голубев посмотрел на неё. Усмехнулся разбитыми губами.
– Командирша.
– Иди.
Он пошёл. Медленно, держась за стену, но без лишних стонов. Привык.
Вера повернулась к Красновым.
– Чай будете?
– Вера Игоревна, – начал Миша. – Мы…
– Чай будете? – повторила она тем же тоном.
Миша закрыл рот. Кивнул.
Вера ушла на кухню.
Юля стояла в прихожей, рассматривая стену. Там висело оружие. Сай, тонфа, две катаны в ножнах. И ни одной фотографии.
– Она знает, – сказала Юля тихо.
Миша обернулся.
– Что знает?
– Всё. Про нас. Про тот день. Про то, что мы носим.
Миша помолчал.
– Уверена?
Юля пожала плечами. Подняла камеру, сняла оружие на стене.
Щелчок.
С кухни пахло чаем и ещё чем-то тёплым – может, пирогами. Странно. В доме, где живёт заведующая моргом, пахло жизнью.
Вера выглянула из кухни.
– Идите сюда. Садитесь. Он сейчас выйдет, расскажете всё.
Они пошли.
В комнате было чисто, просто, без лишнего. Книжный шкаф, диван, на подоконнике – никаких побрякушек, только один маленький камень. Гладкий, серый, как будто морем обточенный.
Юля села на диван. Миша рядом. Вера разлила чай по кружкам – обычным, без трещин, без отбитых ручек.
Из ванной донёсся шум воды, потом голос Голубева:
– Вер, там рёбра… кажется, трещина.
– Знаю, – крикнула Вера не оборачиваясь. – Потерпишь.
– А если нет?
– Значит, потерпишь.
Миша фыркнул. Юля спрятала улыбку в кружку.
Вера села напротив. Посмотрела на них своими серыми глазами – прямо, не мигая.
– Рассказывайте.
Миша открыл рот, но Юля его опередила.
– Мы нашли труп. В лесу. На теле – надпись. Hermann Hills. Сегодня в морге на руке трупа появился крест. Которого не было. Голубев нас вызвал, но мы опоздали. Он ушёл, оставил записку. А когда мы приехали сюда, нашли его у мусорки. И у него на руке – такой же крест.
Вера слушала молча. Не перебивала. Только смотрела.
– Вы видели, кто это сделал? – спросила она.
– Нет. Голубев говорит, он был сзади. Очнулся – тот сидел рядом и держал его за руку.
– Держал за руку?
– Да. И смотрел.
Вера помолчала. Потом встала, подошла к подоконнику, взяла в руки тот самый серый камень.
– Я знаю, кто это, – сказала она тихо. – Не лично. Но знаю.
Миша подался вперёд.
– Откуда?
Вера повернулась к ним.
– Десять лет назад ко мне приносили тело. Мужчина. Художник. Скульптор. На груди была вырезана буква. Одна. «Н». Мы тогда подумали – инициал. Не нашли, кто. Дело закрыли.
Она сжала камень в ладони.
– А через год принесли ещё одно. Женщина. На руке – такой же крест, как у вас сейчас на фото.
Юля замерла.
– Почему ты молчала?
Вера посмотрела на неё.
– Я не молчала. Я писала рапорты. Звонила следователям. Мне сказали – совпадение. Бывает.
Она положила камень обратно на подоконник.
– Не бывает.
Из ванной вышел Голубев. В мятом халате, с мокрыми волосами, с заклеенным пластырем лбом. Посмотрел на жену, на Красновых, на их лица.
– О чём вы?
Вера обернулась к нему.
– О том, что ты опять влез в историю, которая старше тебя.
Голубев хмыкнул, подошёл, сел рядом с ней, взял её руку. Она не отдернула.
– Я всегда влезаю, – сказал он. – Ты же знаешь.
Вера посмотрела на него. Долго. Потом перевела взгляд на Юлю.
– Снимай, художница, – сказала она тихо. – Снимай всё. Потому что если я права, это только начало.
Юля подняла камеру.
Щелчок.
Вера и Голубев сидят рядом. У него разбитое лицо. У неё – спокойные глаза. На стене за ними – катаны, которые никогда не применяли, но всегда готовы.
Щелчок.
Миша смотрел на этот кадр и думал: они выживут. А выживем ли мы?
Они вышли от Веры в половину второго ночи.
Лестничная клетка встретила их жёлтым светом, запахом чужих ужинов и тишиной. Дверь за спиной щёлкнула замком – Вера осталась внутри, с Голубевым, с его разбитыми рёбрами и своими катанами на стене.
Миша начал спускаться. Юля за ним, перешагивая через ступеньку.
На четвёртом этаже он остановился.
– Ты чего? – Юля чуть не врезалась в него.
Он молчал. Смотрел на номер квартиры. Потом поднял голову на пролёт выше.
– Миш?
– Мы были на пятом, – сказал он тихо.
– Что?
– Квартира Голубева – на пятом. А мы стучали на третий.
Юля замерла.
– Ты перепутал этажи?
– Получается, да.
Она посмотрела на него. Потом на лестницу вверх. Потом вниз.
Миша потёр лицо рукой.
– Я идиот.
– Ты просто устал.
– Это не оправдание.
Юля усмехнулась.
– Зато теперь мы точно знаем где они живут.
– И что она держит катаны в прихожей.
– И что у неё есть серый камень на подоконнике.
– И что она знает про нас.
Юля замолчала.
Миша стоял на лестнице, сжимая перила.
– Если бы я не ошибся дверью, – сказал он тихо, – мы бы никогда не узнали про те старые дела. Про букву «Н». Про кресты десять лет назад.
– Судьба, – сказала Юля.
– Совпадение.
– Одно и то же.
Он посмотрел на неё.
– Ты правда так думаешь?
– Я думаю, что мы там, где должны быть. Даже если пришли туда случайно.
Миша помолчал. Потом кивнул.
Глава 5 – Выезд в ночь
Архив находился в подвале.
Тусклые лампы гудели устало, пахло бумагой, пылью и крысиным ядом, который раз в пять лет раскладывали по углам. Стеллажи уходили в темноту, как лес, – бесконечные ряды папок, коробок, перевязанных бечёвкой, и картонных томов с надписями от руки.
Юля сидела на полу, скрестив ноги, и листала дело десятилетней давности. Рядом стояла стопка – ещё пять таких же.
Миша сидел на шаткой табуретке, придвинутой к столу, и читал поверх её плеча.
– Что там?
– Ничего, – Юля перевернула страницу. – Описание трупа, фото, заключение. Буква «Н» на груди. Крестов тогда не было.
– А кресты когда появились?
– Через год. Женщина. Тут написано – «странные повреждения кожных покровов, предположительно посмертные». Никто не связал.
Миша молчал. Смотрел, как она перелистывает страницы – аккуратно, бережно, как будто не бумагу трогает, а чью-то жизнь.
– Юль.
– М?
– Ты как вообще?
Она подняла голову. В тусклом свете ламп её глаза казались почти белыми.
– В смысле?
– В смысле – держишься?
Юля посмотрела на него долгим взглядом. Потом усмехнулась уголком губ.
– Миш, я трупы фоткаю с восемнадцати. Я уже не знаю, как это не держаться.
Он не ответил. Просто сидел и смотрел на неё.
– А ты? – спросила она.
– Что я?
– Держишься?
Он пожал плечами.
– Ты же рядом.
Юля опустила глаза обратно в папку.
– Это не ответ.
– Знаю.
Она перевернула страницу. И замерла.
– Миш.
Он наклонился ближе.
На пожелтевшей фотографии, приклеенной к листу, было тело. Мужчина лет пятидесяти, вскрытие, стандартный ракурс. Но на груди, чуть выше сердца, темнела буква.
«Н».
Аккуратная. Ровная. Как будто вырезанная резцом.
– Это он, – сказала Юля тихо. – Десять лет назад. Та же роспись.
Миша взял папку, поднёс ближе к свету.
– Вера сказала – дело закрыли.
– Закрыли.
– Почему?
Юля перевернула ещё несколько страниц. Пробежала глазами заключение.
– Не нашли. Свидетелей нет. Мотивов нет. Отпечатков нет. Просто… буква.
Она откинулась спиной к стеллажу, закрыла глаза.
– Десять лет, – сказала она. – Он делает это десять лет. И никто не связал причину.
Миша молчал. Смотрел на фото.
– Или не хотели связывать, – сказал он наконец.
Юля открыла глаза.
– Думаешь?
– Думаю. Знаешь, сколько таких «странных» дел закрывают, потому что проще забыть?
Она посмотрела на него. В её глазах было что-то тёмное, что он редко видел.
– Мы не забудем, – сказала она.
– Не забудем.
Они сидели в тишине. Где-то в углу скреблась мышь. Лампы гудели. Пахло пылью и старыми смертями.
– Миш.
– М?
– А ты помнишь тот день?
Он замер.
– Какой?
– Ты знаешь.
Он не ответил. Просто смотрел на неё.
– Я помню всё, – сказала Юля тихо. – Каждую травинку. Запах. Солнце. И твою руку в моей.
Миша сглотнул.
– Я тоже.
– И ты помнишь, как красиво это было?
Вопрос повис в воздухе.
Миша долго молчал. Потом кивнул.
– Помню.
Она посмотрела на него. И улыбнулась – странно, горько, светло.
– Мы ненормальные, да?
– Наверное.
– Но мы вместе.
– Всегда.
Где-то в темноте архива скрипнула дверь. Или показалось.
Юля подняла камеру – «Зенит», старый, плёночный, который всегда был с ней. Навела на Мишу.
– Не надо, – сказал он.
– Надо.
Щелчок.
Он сидит на табуретке, в руках старая папка, на лице – тени от ламп. Усталый, красивый, её.
Щелчок.
– Хватит.
– Не хватит.
Она опустила камеру и опять уткнулась в папки.
А Миша смотрел на неё и думал: мы не ненормальные. Мы просто видели то, что никто не должен видеть.
Они вышли из архива в половину двенадцатого ночи.
Лестница вела наверх, во двор, где моросил мелкий дождь и горел одинокий фонарь. Юля подставила лицо под капли, закрыла глаза на секунду. Миша стоял рядом, закуривал, прикрывая зажигалку ладонью.
В кармане завибрировало.
Он достал телефон, глянул на экран. Незнакомый номер.
– Краснов слушает.
– Краснов? – голос в трубке был спокойный, ровный, без эмоций. – Дежурный по городу. Труп. В Центральном парке, со стороны набережной. Ваш.
Миша затянулся, выдохнул дым в темноту.
– Подробности.
– Женщина. Примерно тридцать. Без документов. На теле надпись.
Миша замер.
– Какая надпись?
– Латынь. Два слова. Наши сказали – похоже на имя. Ждём вас.
– Фотограф нужен?
– Ваш фотограф уже в машине? – голос дежурного чуть дрогнул – кажется, усмехнулся. – Берите. Там такое, что без фото не разобраться.
Сбросил.
Миша убрал телефон. Посмотрел на Юлю.
Она стояла под дождём, смотрела на него. Уже знала.
– Труп, – сказал он. – Центральный парк. Женщина. Надпись.
Юля кивнула. Поправила ремень «Зенита» на плече.
– Та же?
– Сказали – латынь. Похоже на имя.
Она помолчала. Потом развернулась и пошла к машине.
Миша затушил сигарету о стену, сунул в карман.
– Юль.
Она обернулась.
– Ты как?
Она посмотрела на него. Капли стекали по лицу, по волосам, по старому «Зениту» на плече.
– Работа, – сказала она. – Поехали.
Он догнал её, открыл дверь машины. Она села, сразу подняла камеру, проверила настройки.
Миша завёл двигатель.
Дождь стучал по крыше. Дворники ходили туда-сюда, размазывая свет фонарей.
Они выехали в ночь.
Глава 6 – Пустые глаза
Центральный парк ночью выглядел не как место свиданий, а как декорация к фильму ужасов. Мокрые деревья, редко встречающие фонари, тени, которые двигались, хотя ветра не было.
Машина остановилась у набережной.
Там уже горели переносные лампы, стояли люди в форме, курили, переговаривались вполголоса. Миша вышел первым, Юля за ним, поправила ремень, включила фонарик.
К ним подошёл оперативник – молодой, стриженный коротко, с усталыми глазами.
– Красновы?
– Да.
– Сюда. Только… вы это… готовьтесь.
Миша нахмурился.
– Что значит "готовьтесь"?
Оперативник махнул рукой и пошёл вперёд.
Они прошли за ним метров двадцать, обогнули кусты, и свет ламп упал на неё.
Женщина сидела на скамейке.
Не лежала, не валялась – именно сидела. Спина прямая, руки сложены на коленях, голова чуть наклонена вперёд, как будто она задумалась и уснула. Куртка расстёгнута, под ней светлая блузка – чистая, без крови, без грязи.
Юля подошла ближе. Свет фонарика скользнул по лицу.
Лица не было.
Вернее, оно было. Но вместо глаз – две ровные, аккуратные впадины. Как будто их вынули хирургически, оставив гладкую кожу век, запавшую внутрь.
Юля замерла на секунду. Потом подняла камеру.
Щелчок.
– Сколько раз? – спросила она ровно.
– Чего? – не понял оперативник.
– Сколько раз он это сделал? С глазами.
– Первый раз, – ответил другой голос.
Они обернулись. К скамейке подошёл следователь – тот самый, новенький из области, который был на первом трупе. Смотрел на Юлю с тем же любопытством.
– В первый раз он трогает глаза, – сказал он. – Раньше было только тело. Теперь лицо.
Юля опустила камеру. Посмотрела на труп.
– Он учится, – сказала она тихо.
– Что?
– Он учится. Ищет. Каждый раз пробует новое.
Следователь хмыкнул.
– Много ты понимаешь.
– Много.
Она снова подняла камеру. Щелчок. Щелчок. Крупный план лица – пустых глазниц, аккуратных, чистых, как будто сделанных скальпелем.
Миша стоял сзади, смотрел на её спину. Она работала. Не думала, не чувствовала – работала.
– Надпись есть? – спросил он.
– Есть, – оперативник махнул рукой на живот. – То же самое.
Юля перевела камеру ниже. На коже, чуть выше пупка, те же ровные буквы.
Hermann Hills.
Щелчок.
– Пальцы, – сказала она вдруг.
– Что пальцы?
– Посмотрите на пальцы.
Все посмотрели.
Руки лежали на коленях, сложенные одна на другую. Пальцы были чистыми, без колец, без грязи. Но на подушечках – мелкие, едва заметные порезы. Свежие. Крест-накрест. Как будто кто-то играл с ней, резал кожу, пока она ещё была жива.
– Он их трогал, – сказала Юля. – Держал за руки. Долго.
Следователь побледнел.
– Откуда ты…
– Потому что Голубев рассказывал, – перебил Миша. – У него на руке такой же крест. Только ожог.
Тишина повисла над скамейкой. Только дождь шуршал по листьям и гудели лампы.
Юля сделала последний кадр – общий план: женщина сидит на скамейке, пустые глаза смотрят в никуда, руки сложены на коленях.
Щелчок.
– Заканчивайте тут, – сказала она, опуская камеру. – Я сняла всё.
И пошла обратно к машине, не оборачиваясь.
Миша догнал её уже у двери.
– Юль.
Она остановилась.
– Ты как?
Она посмотрела на него. Под дождём, в свете фонаря, её лицо казалось таким же спокойным, как у той женщины на скамейке.
– Нормально, – сказала она. – Это работа.
– Не ври.
– А ты не спрашивай.
Она открыла дверь и села в машину.
Миша постоял секунду под дождём, глядя на её тень за стеклом. Потом обошел машину, сел за руль.
Они уехали, оставив позади свет ламп, людей в форме и женщину с пустыми глазами, которая сидела на скамейке и ждала утра.
Глава 7 – «Игра Путь»
После парка он отвёз Юлю домой.
Всю дорогу молчали. Она смотрела в окно, он – на дорогу, но оба думали об одном: о пустых глазах и о том, что будет дальше.
Машина остановилась у её подъезда.
– Я к себе, – сказал Миша. – Переоденусь и приеду. Не ложись, если хочешь есть.
Юля, уже вылезая, обернулась:
– А ты привезёшь?
– Привезу.
Она кивнула и скрылась в подъезде.
Он поехал к себе.
В своей однушке пробыл минут двадцать. Бросил грязную куртку в угол, натянул свежую футболку – чёрную, растянутую, самую удобную. Сунул в рюкзак пару чистых носков (мало ли, вдруг останется), зачем-то прихватил с подоконника старый компас – просто так, в руку, как талисман.
Потом заскочил в круглосуточный магазин на углу. Купил чипсы, лимонад, сыр, нашёл на полке банку ананасов – она любила, хотя и говорила, что это «не еда, а издевательство». Взял и их.
И только потом – к ней.
Миша припарковался у Юлиного дома без четверти два.
Дождь кончился, но асфальт блестел, и фонари отражались в лужах, как маленькое солнце в чёрной воде. Он заглушил двигатель, посидел секунду, глядя на её окна. Свет горел. На кухне.
Ключ был у него. Всегда был. Она когда-то сказала: «Заходи без стука. Если буду не одна – сама виновата». Ни разу не была ни одна.
В прихожей пахло ею – фотобумагой, старым «Зенитом» и чем-то тёплым, что он не умел назвать. Миша разулся, прошёл на кухню.
Юля сидела за столом в растянутом свитере, поджав ноги, и смотрела в окно. Перед ней стояла кружка – пустая, с чайным налётом на стенках.
– Приготовить? – спросил он с порога, кидая рюкзак на пол.
Она обернулась. Посмотрела на него. На пакет с продуктами. На компас, торчащий из кармана его куртки.
– Ты компас притащил?
– На всякий случай.
– Куда?
– Не знаю. Просто.
Она усмехнулась и кивнула на плиту:
– Готовь. Я жду.
Миша открыл холодильник, достал молоко, яйца, творог. Нашёл форму, начал смешивать.
– Ананасы зачем?
– Ты любишь.
– Я говорила, что это издевательство.
– Ты так говоришь про всё, что тебе нравится.
Она фыркнула, но улыбнулась.
За окном моросил дождь.
Юля смотрела на его спину. На то, как он двигается – спокойно, уверенно, как будто не было сегодня ни трупа с пустыми глазами, ни дождя, ни Веры с её катанами.
– Миш.
– М?
– Ты устал.
– Ага.
– Иди сюда.
Он обернулся. Она похлопала по табуретке рядом.
Миша вытер руки, подошёл, сел.
Юля протянула руку и убрала ему чёлку со лба. Просто так. Как в детстве.
– Сейчас запеканка будет, – сказал он.
– Подождёт.
Она встала, ушла в комнату. Вернулась с коробкой.
Старой. Потёртой. С рисунком – развилка в лесу, одна тропа в свет, другая в темноту.
Миша улыбнулся уголком рта.
– Серьёзно?
– Ага.
Она поставила коробку на стол, открыла. Внутри лежали доска с перегородкой посередине, две деревянные фишки – тёмная и светлая, колоды карт, песочные часы.
– Ты же хотела запеканку, – сказал Миша.
– Запеканка подождёт.
Она села напротив него, разложила доску так, чтобы перегородка была между ними. Светлая фишка – себе. Тёмную подвинула к нему.
– Твоя.
Миша взял фишку. Коснулся пальцами тёплого дерева.
– Давно не играли.
– Три недели.
– Много.
– Ага.
Она перетасовала колоды, разложила отдельно «События» и «Сомнения». Поставила часы. Посмотрела на него через доску – перегородка скрывала её руки, но не глаза.
– Ты первый.
Миша потянул карту «Событие». Прочитал про себя.
Лес. Ночь. Тропа уходит вниз, в овраг. Оттуда пахнет ежевикой.
Он поднял глаза на Юлю.
– Там тропа, – сказал он. – В овраг. Пахнет ежевикой.
Юля молча потянула «Сомнение». Прочитала. Замерла.
Часы потекли.
– Ты хочешь туда пойти? – спросила она тихо.
Миша посмотрел на неё. На её серо-голубые глаза, на прядь волос, выбившуюся из пучка.
– Нет, – сказал он. – Я хочу, чтобы мы пошли вместе.
Юля кивнула. Передвинула свою фишку вперёд.
– Верю.
На кухне запахло запеканкой. Таймер пискнул, но никто не встал.
Миша вытянул карту.
Прочитал. Замер. Посмотрел на неё поверх перегородки.
– Ну? – Юля ждала, подперев щеку рукой.
Он молчал.
Песок в часах потек.
– Миш.
– Сейчас.
Он встал, пошёл на кухню, выключил духовку. Достал форму с запеканкой – золотистую, пропахшую ванилью и детством. Ножом разрезал на две части, разложил по тарелкам. Нашёл вилки. Всё это – медленно, не спеша, как будто карта в руках не жгла.
Юля смотрела на него через проём. Не торопила. Знала – если молчит, значит, там что-то настоящее.
Миша вернулся с двумя тарелками. Одну поставил перед ней, вторую взял себе. Сел не за стол – на пол, прислонившись спиной к дивану. Пару раз дунул на горячий кусок, отломил вилкой, отправил в рот.
Юля слезла с табуретки, взяла свою тарелку и плюхнулась рядом. Тоже на пол, спиной к дивану, плечом к его плечу.
– Ну давай, – сказала она, жуя. – Что там?
Миша посмотрел на карту. Потом на неё.
– «Ты видишь свет в конце тропы. Но чем ближе ты подходишь, тем яснее понимаешь – это не свет. Это глаза.»
Юля перестала жевать.
Тишина повисла между ними. Только вилки звякнули о тарелки.
Она потянула карту «Сомнение». Прочитала. Долго смотрела на неё.
– Можно я не буду отвечать? – спросила тихо.
– Нельзя. Правила.
Она вздохнула. Отложила вилку.
– «Чьи это глаза?» – прочитала она вслух вопрос на своей карте. Посмотрела на Мишу. – Ты знаешь, чьи.
Он не ответил.
Юля подняла руку, убрала ему чёлку со лба. Как тогда, в кабинете. Как всегда.
– Той женщины, – сказала она. – В парке. Её глаза. Которые он вырезал.
Миша молчал.
– Я вижу их, когда закрываю свои, – сказала она. – Ты этого хотел? Правды?
Он покачал головой.
– Я хотел, чтобы ты сказала, что это не только у меня.
Юля посмотрела на него. Долго. Потом кивнула.
– У тебя. У меня. У нас.
Она взяла вилку, отломила ещё кусок запеканки.
– Верю, – сказала. – Двигай фишку.
Миша передвинул тёмную фишку вперёд.
Они ели молча. За окном начинал брезжить рассвет.
– Ещё партию? – спросила Юля.
– А запеканка?
– Утром доедим.
Миша усмехнулся.
– Ты просто хочешь выиграть.
– Я всегда хочу выиграть.
– Неправда. Ты хочешь, чтобы я выиграл.
Юля посмотрела на него. Улыбнулась – светло, устало, по-настоящему.
– Поэтому ты меня и держишь.
– Поэтому, – сказал он.
Она перетасовала колоды. Часы перевернулись снова.
Глава 7.5 ПРАВИЛА ИГРЫ «ПУТЬ»
Название: ПУТЬ
Суть: Двое игроков. Одна дорога. Один финиш.
Но вы не соперники. Вы – свидетели. Каждый ходит по своей стороне доски, но видит только половину пути. Чтобы пройти до конца, нужно рассказывать другому, что ты видишь. А другой – верить или не верить.
Коробка:
Старая, потёртая, как будто из 80-х. На крышке – рисунок: развилка в лесу, одна тропа уходит в свет, другая – в темноту. Никаких надписей, только мелко в углу: «Для тех, кто помнит».
