Мэри Стейн Абсолют. Черный ключ

Милая. Он назвал Марту «милая». Замер на пороге, ожидая взрыва.

— Я ещё не закончила, — отрезала она. Голос стал тише, но от этого только острее. — Я не хочу, чтобы мы ели еду с твоими феромонами.

Варидан засмеялся — громко, раскатисто, так, что, казалось, стены из обсидиана дрогнули.

— Адриан, ты что, так делал? — спросил он, не переставая смеяться.

— Ой, ну было… — Адриан махнул рукой, наконец отступая от кастрюли. — Пару раз. И то двести лет назад.

— Пару раз? — Мортифер стоял у окна, прямой, как копьё. Его глаза смотрели на Адриана с выражением, которое я знал слишком хорошо. Он не забывает. Ничего. Никогда. — Я тогда тебя чуть не убил. Хорошо, что Кай остановил.

Улыбнулся. Сам не заметил — но уголки губ поползли вверх. Воспоминание вспыхнуло в голове: Адриан, голый (потому что голый, конечно), Марта, которая швыряет в него ножом (потому что ножом, конечно), и я, стоящий между ними с лицом «вы оба меня убьёте раньше, чем любой враг». Двести лет назад. Две жизни назад.

— Всё, отстаньте от него, — сказал, входя в комнату. — Марта, как обычно, права. Адриан, отойди от кастрюли. Мортифер, не начинай.

— А я не начинал, — ответил Мортифер. — Это он начал.

— Я ничего не начинал! — возмутился Адриан. — Я просто хотел есть!

— Ты всегда хочешь есть, — заметил Варидан, вытирая слёзы от смеха.

— И всегда хочу Марту, — парировал Адриан. — Но это не значит, что я получаю хотя бы одно из двух.

Повисла тишина. Марта медленно повернулась к нему. Половник в её руке выглядел как боевое оружие.

— Адриан, — сказала она тихо. — Ещё одно слово — и ты получишь половником по лбу. И это будет не феромонная еда. Это будет просто горячий ужин, который ты пропустишь.

Адриан поднял руки вверх — жест капитуляции, но с той самой ленивой, наглой улыбкой, которая говорила: «Я не сдаюсь, я просто перегруппировываюсь».

— Молчу, молчу, — сказал он. — Твоя готовка стоит того, чтобы терпеть твой характер.

— Мой характер, — Марта вернулась к плите, — это единственное, что спасает тебя от того, чтобы быть убитым уже триста лет назад.

Варидан снова засмеялся. Мортифер отвернулся к окну, но я видел — его плечи чуть дрогнули. Тоже улыбнулся. Сел за стол. Пахло Мартой. Пахло домом. Пахло чем-то таким, что не чувствовал.

— Ладно, — сказал. — Что у нас на обед?

Марта бросила короткий взгляд — без злости, с теплом, которое она прятала за сталью и сарказмом.

Дверь открылась — и вошли Локейрин с Тейрном. За ними, чуть отстав, сыновья.

Все расселись. Киан — рядом со мной. Диар — напротив, рядом с Адрианом. Миар — в углу, у окна, где было тише. Локейрин сел рядом с Мартой. Тейрн занял место у стены — оттуда видна была вся комната, каждый вход, каждое окно. Привычка. Или инстинкт. Или и то, и другое.

Марта накладывала в тарелки. Быстро, чётко, без лишних движений. Пар поднимался над кастрюлями, и запах становился гуще, насыщеннее, почти осязаемым.

— Так, передаём соседу, — сказала она, ставя тарелку перед Адрианом. — Я вам тут не подавальщица.

Адриан взял тарелку, повертел в руках, заглянул внутрь с выражением человека, который готов к любому кулинарному приключению, кроме одного — остаться голодным.

Посмотрел в свою тарелку. Что-то белое. Кусочки мяса — нежного, сочного, в белом соусе, который пах сыром и сливками. Рядом — какие-то овощи. Тонкие, изогнутые, похожие на зелёные язычки. А поверх — что-то, чему не было названия. Маленькие трубочки, чуть изогнутые, покрытые тем же белым соусом. Они лежали ровно, как солдаты в строю.

Поднял взгляд на Марту.

— Что это? — спросил Киан. Он уже навис над тарелкой, втягивая носом запах.

Марта вытерла руки о фартук. Посмотрела на него — без снисхождения, без жалости. Как смотрят на равного, который просто не знает.

— Это курица в сливочно-сырном соусе с белыми грибами, — сказала она. — И пенне.

Киан замер.

— Пе… что? — переспросил он.

Марта усмехнулась. Уголками губ — той самой усмешкой, которая у Адриана бесит, а у неё — родная.

— Пенне, — повторила она. — Вид макарон. Макароны — это изделия из муки.

Киан смотрел на свою тарелку так, будто перед ним положили артефакт древних богов. Изучал. Анализировал. Втягивал запах. Потом осторожно наколол вилкой одну трубочку — она закрутилась на зубьях, но не сломалась.

— Интересно, — сказал он.

— Ешь, интересно, — ответила Марта. — Я готовила три часа.

Адриан уже запихивал в рот вторую вилку. Жевал с закрытыми глазами, издавая звуки, которые, казалось, предназначались для другой комнаты. И для другого занятия.

— Божественно, Марта, — пробормотал он. — Выходи за меня.

— Ещё одно слово, и я выйду за дверь. С твоей тарелкой.

— Не надо, — Адриан придвинул тарелку ближе к себе, защищая её от Марты и от всей остальной вселенной. — Я буду молчать. И есть. И наслаждаться.

Варидан качнул головой, но не удержался — улыбнулся. Даже Мортифер, кажется, смягчился — его глаза скользнули по тарелке с чем-то, похожим на одобрение.

Локейрин попробовал. Замер. Потом медленно положил вилку — и посмотрел на Марту с выражением, которого я не видел на его лице никогда. Ничего не сказал. Просто смотрел.

Марта не ответила. Отвернулась к плите. Но я заметил — её уши чуть покраснели.

Тейрн ел молча. Без комментариев. Без эмоций. Но он ел. Это уже был комплимент.

Диар пробовал медленно. Отделял кусочек курицы, макал в соус, подносил ко рту — и только потом жевал. Его лицо оставалось спокойным, но я видел — его пальцы чуть дрожали.

— Металл поёт? — спросил я тихо.

Он посмотрел на меня. Кивнул.

— Поёт, — ответил он. — Иначе.

Не стал спрашивать, как именно. Просто взял вилку.

Курица была нежной. Таяла на языке, оставляя после себя сливочное послевкусие, сырную ноту и что-то ещё, чему не было названия. Грибы — упругие, но мягкие, с земляным, древесным ароматом, который напоминал лес после дождя. Пенне — идеальные. Держали соус, не размягчались, не разваливались — и в этом было что-то правильное, почти магическое.

Киан уже доедал. Диар — медленно, но верно. Миар отодвинул пустую тарелку — почти пустую, он всегда оставлял немного.

— Марта, — сказал я. — Спасибо.

Она не обернулась.

— Ешь, — ответила она. — Успеешь ещё спасибо сказать, когда узнаешь, какие счета я выставила Варидану за свои обеды.

Варидан хрюкнул — не смеясь, а скорее вздыхая.

— Ты разоришь меня, старуха.

— Я не старуха, — ответила Марта. — Я ведьма. И да. Разорю.

Тейрн, который до этого не произнёс ни слова, поднял голову.

— Уже разорила, — сказал он. — Но это того стоило.

Тишина. Все смотрели на Тейрна. Он не произносил комплиментов. Никогда. Это было не в его природе.

Марта замерла.

— Что ты сказал? — переспросила она.

— Ничего, — Тейрн вернулся к еде.

— Ты сказал, — настаивала Марта.

— Я сказал, — Тейрн поднял голову, и их взгляды встретились, — что это стоило того.

Он не улыбнулся. Он не мог. Но Марта — улыбнулась. И в этой улыбке — редкой, почти запретной — было что-то такое, от чего Адриан перестал жевать.

— О, — сказал он. — О-о-о. Марта, ты что, краснеешь?

— Заткнись, Адриан.

— Да ты краснеешь! Варидан, смотри, Марта краснеет!

Варидан не смотрел. Он ел. Но я видел — его плечи тряслись от смеха.

— Я выйду замуж за Тейрна, — заявил Адриан.

— Ты уже пытался, — напомнил Мортифер. — Он отказал.

— Он никому не отказывал, — возразил Адриан. — Он просто не ответил.

— Это и есть отказ, — сказал Мортифер.

— Или согласие, — парировал Адриан. — Ты не знаешь его логики.

— Никто не знает, — сказал Локейрин.

— Я знаю, — сказал Миар.

Все посмотрели на него. Он сидел с повязкой на глазу, с пустой тарелкой, с тихой улыбкой, которая говорила: «Я знаю больше, чем вы все, но не скажу».

— И? — спросил Адриан.

— И ничего, — ответил Миар. — Ешь, Адриан.

Адриан открыл рот, но ничего не сказал. Закрыл. И вернулся к еде.

Мы доели в тишине. Не той, давящей, которой полны склепы. А той, спокойной, которая бывает только среди своих.

Откинулся на спинку стула. Посмотрел в окно — на море, на горы, на небо, в котором не было видно звёзд, но они были.

— Что дальше? — спросил я.

Варидан отложил вилку. Посмотрел на меня.

— Высотки, — сказал он. — Там сердце этого города.

Кивнул. Мы поедем. Посмотрим. Узнаем. Но сейчас — сейчас просто сидел за столом, в доме из обсидиана, среди тех, кто стал моей семьёй, и чувствовал, как внутри, глубоко, магия шевелится.

Обсидиановые высотки.

Поднял голову к небу — и увидел их.

Они не просто возвышались над городом. Они царили над ним. Группа небоскрёбов, врезанных в самое сердце Ноктэрры, напоминала обломки обсидиана — те самые, что видел в Мортум-Кере, когда шёл по Костяной Пустоши. Или гигантские клыки стального зверя, который прорывался из-под земли и застыл на полпути.

Грани зданий не были прямыми. Они изгибались — плавно, хищно, как лезвие клинка перед ударом. Будто кто-то выточил их из цельного куска ночи, а потом добавил света. Тёмное, почти чёрное стекло отражало огни города, небо, облака, нас — но не дарило тепла. Оно впитывало. Перерабатывало. Превращало чужую жизнь в свою тень.

Смотрел на них и не мог отвести взгляд. Они были живыми. Не магия — почувствовал бы магию. Другое. То, что этот мир называл «архитектурой», «дизайном», «инженерией». Но знал — без магии здесь не обошлось. Или без того, кто когда-то принёс магию в этот мир и вплавил её в стекло, в сталь, в бетон.

Между башнями, на огромной высоте, висели стеклянные мосты. Тонкие, почти невесомые на вид. Они соединяли здания в единый организм — как артерии, как нити, как те самые чёрные нити, что плела судьба между нами. Казалось, если ступить на такой мост, он рассыплется под ногами. Но знал — он выдержит. Выдержит танк. Выдержит дракона. Выдержит всё, что этот мир бросит в него.

А по краям каждой грани — свет. Тонкие, ледяные неоновые линии очерчивали силуэт зданий, подчёркивали каждый изгиб, каждую трещину, каждый шов. Свет был холодным, белым, почти синим — не живым, не магическим, но пульсирующим. Как те самые нити, что когда-то плела Эйра, чтобы видеть то, что скрыто.

Варидан сидел за рулём. Смотрел на него — его алые глаза отражали этот холодный свет, и в них танцевали блики.

— Красиво, — сказал я.

— Дорого, — ответил он.

— Это?

— Всё, — он обвёл рукой горизонт, башни, мосты, свет. — Это город, Кай. Который мы построили. Который ждал.

Кивнул.

Мы въехали в тень высоток. Свет над головой померк — не исчез, а стал другим. Более плотным, более тяжёлым. Будто небо накрыло нас одеялом из стекла и стали.

— Добро пожаловать в сердце Ноктэрры, — сказал Варидан.

Смотрел вверх и чувствовал, как магия внутри шевелится.

Мы вошли в холл.

Пространство захватило дыхание — не теснотой, а размахом. Потолки уходили вверх, теряясь где-то в полумраке, и казалось, что этот холл не имеет конца. Чёрный глянцевый мрамор покрывал всё — пол, колонны, стойку администратора. Он блестел, отражал свет, отражал нас, отражал город за огромными панорамными окнами.

Ступать по нему было скользко. Непривычно. Каждый шаг отдавался тихим, коротким стуком, и этот звук разлетался по холлу, как камешек, брошенный в бездну.

Сбоку — стойка. За ней — они. Девушки и парни. С идеально ровными спинами. Будто в них вшиты мечи. Будто их выточили из того же обсидиана, что и здание. Будто они никогда не спали, не ели, не моргали.

Чёрные костюмы — идеальная посадка, ни одной складки. Белые рубашки — ослепительные, свежие, будто их только что достали из упаковки. Ни одной выбившейся прядки — волосы убраны, зализаны, спрятаны. Ни одного сонного лица — глаза широко открыты, но пусты. Они смотрели в одну точку. Нас. Или сквозь нас.

Они были не людьми. Они были статуями. Холодными, мраморными, совершенными. Такими же, как этот холл. Как этот город. Как этот мир.

Мы вошли — всей толпой. Я впереди. За мной — Варидан, Эларан, Марта, Адриан, Мортифер, Локейрин, Тейрн. Сыновья — замыкающими. Моя гвардия. Моя семья. Моё оружие.

Девушки и парни за стойкой склонили головы. Одновременно. Синхронно. Без единого звука. Будто кто-то невидимый дёрнул за нити, заставляя их согнуться.

— Добро пожаловать, Повелитель Теней, — сказали они хором.

Голоса их слились в один — низкий, ровный, без эмоций. Он не звучал — он вибрировал в воздухе, в мраморе, в моей груди. Он был данностью. Как закон. Как приказ. Как судьба.

Не ответил. Повелитель Теней. Титул, который носил в Мортум-Кере. Который ждал меня здесь. Который теперь стал моим именем.

Прошёл мимо стойки, не замедляя шага. Наши шаги отдавались в холле, как удары сердца. Глухо. Ровно. Неумолимо.

Варидан поравнялся со мной.

— Лифты в конце холла, — сказал он тихо. — Нам на самый верх.

Кивнул. Стеклянные двери лифтов блестели в полумраке. За ними — темнота. Или свет. Или то, что мы должны были увидеть.

Шёл вперёд.

— Это девяносто девятый этаж, — сказал Варидан, когда лифт замер.

Чувствовал, как механизм под нами остановился — плавно, почти невесомо. Без рывка. Без толчка. Будто сам воздух стал мягче, принимая нас.

— Дальше — сотый, — продолжил Варидан. — Пентхаус. На случай, если захочется остаться тут.

Не спросил, зачем мне может захотеться остаться. Знал. Там, наверху, город будет лежать у ног. Там, наверху, тишина будет такой плотной, что можно будет забыть, где ты. Там, наверху, можно будет ждать.

Двери лифта открылись.

Помещение встретило мягким светом — не тёплым, не холодным, а ровным, текучим, как вода в купели. Он не слепил, не давил, не прятал детали. Он показывал.

Коридор был длинным. Стены — чёрный обсидиан, полированный до зеркального блеска. В них отражались мы — наша процессия, наши тени, наше молчание. Пол — тёмное дерево, тёплое, почти живое под ногами. Он не скрипел, не прогибался — он просто нёс нас.

По бокам — двери. Разные. Чёрные, белые, серые, даже одна алая. Без табличек. Без имён. Но знал — у каждой свой хозяин. Своя судьба. Своя тишина.

В конце коридора — красная дверь. Она не кричала. Не выделялась. Просто — была. Алая, глубокая, с ручкой из чёрного металла, которая блестела в мягком свете. Она смотрела на нас, как глаз, как напоминание, как обещание.

— Там твой кабинет, — сказал Эларан. Голос его был ровным, спокойным, но под этой ровностью что-то дрожало. Гордость. Или печаль. Или и то, и другое.

Мы пошли по коридору. Варидан показывал двери — коротко, по-деловому, как командир, который ведёт по карте, где каждый квадрат выжжен его кровью.

— Это кабинет Мортифера.

— Это Адриана.

Марта выбрала ту, что с видом на море. Даже здесь, на девяносто девятом этаже, ей нужно море.

Локейрин взял библиотеку. Говорил, бумаги должны пахнуть бумагой, а не экраном.

Тейрн — угловую. Чтобы видеть всё.

Смотрел на двери. На их цвета. На их ручки. На их молчание.

Потом — зал совещаний. Варидан толкнул дверь, и я увидел огромный стол. Вокруг — кресла, чёрные, высокие, с подлокотниками. Стены — стеклянные, от пола до потолка. За ними — город. Весь. Как на ладони. Свет падал сверху — не лампы, не люстры, а сам потолок светился ровным, белым сиянием. Как небо в пасмурный день. Как тот самый свет, под которым она спит.

— Здесь будем решать судьбы мира, — усмехнулся Варидан.

Не улыбнулся.

Потом — зал отдыха. Бар. Во всю стену. От пола до потолка. Бутылки — десятки, сотни, тысячи. Стекло блестело, отражало мягкий свет, переливалось янтарём, рубином, изумрудом. Диваны — чёрные, глубокие, с кучами подушек. Столики — низкие, из тёмного дерева. И тишина. Такая, что можно услышать, как кровь течёт по венам.

— Здесь будем пить, — сказал Варидан.

Адриан уже предвкушал.

Потом — моя дверь. Алая. Варидан остановился. Посмотрел на меня.

— Твой кабинет, Кай, — сказал он.

Толкнул дверь.

Свет шёл отовсюду — из стен, из потолка, из пола. Не резал глаза, не слепил, не прятал — показывал. Каждую деталь. Каждый сантиметр. Каждое обещание.

За столом из тёмного дуба — красное кожаное кресло. Столешница чёрная, гладкая, холодная. Сзади — стена из камня. Тяжёлого, серого, с прожилками, которые мерцали в мягком свете, как вены, как корни, как те самые чёрные нити, что вели нас сюда.

Окно — в пол. Всё стекло. От потолка до пола. Город внизу — игрушечный, маленький, чужой. Небо — серое, вечернее, без единой звезды. Но знал — они там. За тучами. Ждут.

Диван — алый, бархатный, низкий. Кресло — напротив, такое же, как у меня, но меньше. Для неё. Или для того, кто будет говорить правду.

И бар. Забитый до потолка. Бутылки — рядами, как солдаты на параде. Бокалы — на тонких ножках, мерцающие, ждущие. В этом баре было всё — от простого виски до того, чему не знал названия.

Подошёл к креслу. Провёл пальцами по спинке — кожа была мягкой, тёплой, живой. Она помнила чьи-то руки. Варидана? Эларана? Тех, кто ждал?

Сел.

Мир замер. Кресло обняло меня — не как тюрьма, как дом. Откинулся на спинку, положил руки на подлокотники, посмотрел в окно. Город внизу горел огнями. Они были маленькими, далёкими, чужими. Но знал — где-то там, среди этих огней, она спит. Ждёт. Не помнит.

— Нравится? — спросил Варидан.

Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Его алые глаза — без зрачков, без тени сомнения — смотрели на меня с чем-то, что не мог назвать.

— Да.

И это было правдой.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь с кресла. — Мы всё посмотрели. Теперь давайте к ней поедем.

Голос ровный. Спокойный. Таким отдавал приказы в Мортум-Кере. Но внутри — кипело. Ждал этого момента с тех пор, как открыл глаза в чужом холле. С тех пор, как услышал её имя. С тех пор, как понял — она здесь. Рядом. И я могу её увидеть.

— Нельзя, — ответил Эларан.

Коротко. Жёстко. Без тени сомнения.

Повернулся к нему. Он стоял у двери — белый, спокойный, с лазурными глазами, которые видели больше, чем я. Его лицо не выражало ничего. Ни жалости. Ни сочувствия. Ни желания уступить.

— Что значит «нельзя»? — спросил я. Голос стал тише. И от этого — опаснее.

Эларан выдержал мой взгляд. Не отступил. Ни на шаг. Ни на секунду.

— Реанимация, Кай, — сказал он. — Это не палата. Не гостиная. Не место, куда можно войти, когда захочется.

Он сделал паузу. Подбирал слова. Или давал мне время понять.

— Там люди, которые борются за жизнь. Её жизнь, — добавил он. — Им нужно пространство, тишина, стерильность. Каждое лишнее движение, каждый лишний звук, каждый лишний человек — это риск.

Он шагнул ко мне. Ближе. Достаточно, чтобы я чувствовал его дыхание.

— Внутри неё сейчас нет магии, — сказал он. — Нет Истока. Нет защиты, которую дают нам годы. Только тело. Только сердце. Только аппараты, которые дышат за неё.

Он сжал челюсть. Желваки заходили под кожей.

— Если туда зайдёт кто-то, чьё присутствие вызовет у неё напряжение — даже во сне, — давление может подскочить. Пульс — участиться. А потом — кровоизлияние. Остановка сердца. Всё, что мы сделали, — всё пойдёт прахом.

Тишина стала плотной. Смотрел на него. На его глаза, в которых не было лжи. На его руки, которые спасали жизни там, где другие уже ставили крест.

— Сколько? — спросил я. — Сколько ждать?

— Не знаю, — ответил он. — День. Два. Неделю. Месяц.

Он сделал паузу. Положил руку мне на плечо — тёплую, тяжёлую, как благословение.

— Пока врачи не скажут, что её можно переводить в обычную палату.

— А потом?

— А потом — хоть каждый день, — сказал Эларан. — Сиди рядом. Держи за руку. Говори с ней. Пой, если умеешь. Она будет слышать.

Закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул.

— Я хочу её видеть, — сказал. Не попросил. Не потребовал. Сказал.

— Знаю, — ответил Эларан. — И ты увидишь. Но не сейчас.

Открыл глаза. Посмотрел в окно. На город. На огни. На небо, под которым она спала.

— Хорошо, — сказал я. — Я подожду.

Варидан, стоявший до этого молча, шагнул вперёд.

— Тогда поехали в наш клуб, — сказал он.

Он уже стоял у двери, пальцы на ручке, алые глаза блестели в полумраке кабинета. В его голосе не было вопроса. Только приглашение. Или приказ — но для своих.

— Тут недалеко, — добавил он. — Пару кварталов. Место для своих. Только для своих.

Вышли из высоток.

Ночной город дышал. Влажный асфальт блестел под фарами машин, отражал неон вывесок, золотые буквы, алые всполохи. Где-то вдалеке сигналили — коротко, резко, нетерпеливо. Где-то смеялись. Где-то жили.

Кварталы мелькали за окном — чёрные стёкла, белые фасады, тени людей, которые спешили по своим делам и не знали, кто проехал мимо. Варидан вёл машину так, будто знал каждый поворот, каждую яму, каждый светофор. Он здесь жил. Пятьсот лет. Он имел право.

Мы остановились.

Здание было чёрным. Не матовым — зеркальным. Оно отражало улицу, огни, нас самих. Ни вывески. Ни названия. Ничего, кроме чёрной двери — тяжёлой, металлической, без ручки. Варидан вышел из машины. Подошёл к двери. Провёл пальцем по стене — там, где никто не искал бы. Дверь открылась.

— Добро пожаловать, — сказал он.

Внутри было темно. Не мрак — полумрак. Мягкий, текучий, живой. Свет шёл отовсюду — из пола, из стен, из потолка — но не резал глаза, не давил, не прятал. Он показывал ровно столько, сколько нужно.

Бар — во всю стену. Бутылки блестели, бокалы мерцали. За стойкой — человек в чёрном. Он не поднял головы, когда мы вошли. Только пальцы чуть дрогнули, переставляя что-то на стекле.

Диваны — низкие, чёрные, с кучами подушек. Столики — из тёмного дерева, с пепельницами, с зажигалками, с оставленными бокалами. Здесь пили. Здесь ждали. Здесь жили.

Музыка — тихая, тягучая, с басами, которые чувствовались не ушами, а грудью. Она не мешала говорить. Она помогала молчать.

— Садитесь, — сказал Варидан, указывая на дальний угол. — Здесь нас не увидят. И не услышат. Место для своих.

Сел на диван. Кожа обняла тело — мягкая, тёплая, почти живая. Рядом — Киан, который уже оглядывал зал, впитывал атмосферу, запоминал каждую деталь. Диар — напротив, прямой, спокойный, с руками, которые лежали на столе идеально ровно. Миар — в углу, прикрыл глаз, слушал тишину.

Адриан уже устроился с бокалом. Марта — рядом с Локейрином. Мортифер — у стены, откуда видна была вся комната. Тейрн — рядом, молчаливый, как тень.

Варидан поднял бокал. Чёрное стекло, янтарная жидкость внутри.

— За тех, кто ждал, — сказал он.

— За тех, кто вернулся, — ответил я.

Откинулся на спинку дивана. Посмотрел на потолок — чёрный, матовый, без единой лампы. Но свет был. Он шёл отовсюду.

— Хорошее место, — сказал я.

— Лучшее, — ответил Варидан. — Для своих.

Кивнул. Здесь можно было пить. Молчать. Ждать. Здесь можно было быть собой.

Музыка играла тихо. Но не для Миара.

Он сидел, откинув голову на спинку, прикрыв глаза. Он слушал. Не ушами — телом. Я видел это по тому, как чуть заметно двигались его плечи в такт басам. Как его дыхание стало глубже, ровнее. Как исчезли тени под глазами — те, что появились вчера, когда город давил на него своим шумом.

— Что за музыка? — спросил он.

Голос его был тихим, почти сонным. Но в этой тишине — в этом клубе, где даже стены дышали басами, — его услышали все.

— О, этого мира, — ответил Варидан. Он сидел в кресле напротив, развалившись, с бокалом в руке. — Тут разный жанр есть. От попсы до рока. Классическая музыка, джаз, кантри. Короче, полно всего. Перечислять не буду.

Он махнул рукой в сторону бара, будто этим жестом можно было охватить всё музыкальное многообразие этого странного мира.

Миар не открыл глаз. Его голова чуть склонилась к плечу — не от усталости, а от удовольствия.

— Именно тут — что за музыка? — уточнил он.

Варидан посмотрел на него. Долго. Внимательно. Потом его губы дрогнули — в той самой, едва заметной улыбке, которую я видел всего несколько раз за пятьсот лет.

— Особый плейлист, — сказал он. — Треки направления электронной, танцевальной. Трап, дип-хаус. Много ремиксов.

Он сделал паузу. Отпил из бокала. Поставил на стол.

— То, от чего голова и тело расслабляются, — добавил он.

Тишина. Музыка заполняла пространство — не громко, не навязчиво, но плотно. Бас уходил в пол, поднимался по ногам, по позвоночнику, застывал где-то в груди, заставляя сердце биться в такт. Мелодия — тягучая, текучая, как та самая лазурная вода в купели — обволакивала, успокаивала, заставляла забыть, где ты и кто ты.

Посмотрел на Миара. Он открыл глаза. Тот, чистый, небесно-лазурный. Второй, под повязкой, не было видно — но знал, он тоже смотрит. Слушает. Чувствует.

— Мне нравится, — сказал Миар.