Мелонг Эоа Лемниската

Эхо Сома

Утро четвёртого дня разбудило деревню мягким светом, что пробивался сквозь листву многочисленных пальм. Нила проснулась в скромной хижине на окраине кхмерской деревушки, её кожа всё ещё хранила аромат сандала, ладана и ванили из пещеры, на сердце её возлежала тяжесть от видения, открывшегося ей во тьме, скрывающейся в пещере.

Мальчик, чьи глаза были зеркалами времени, не выходил из её мыслей.

Его слова : «Ты – та, кто узнает» эхом разносились у неё в голове, звенели под кожей, как далёкий гул мантр.

Нила понимала одно: ей нужно найти его, во что бы то ни стало – прямо сегодня, чтобы понять, что, черт возьми произошло, там, в глубине? Что именно связывает её с черепом, кто эта девочка у реки? Почему тот мужчина, так похож на Кео? Вопросы мучали её, не давали покоя.

Встретившись в кафе с Кео, тот поведал ей, за утренним рисом с пряной рыбой, о Соме. Оказывается, мальчик учился в небольшой школе на краю деревни, у реки, где сети сохли под солнцем, а дети смеялись, как эхо духов неак та.

«Он не такой, как другие, – сказал Кео, его морщины углубились, словно русла реки. – Его душа старше, чем его годы. Ищи его, но будь осторожна: он видит то, что скрыто от многих».

Нила кивнула, чувствуя, как её сердце сжимается от смутной тревоги, но решимость, словно легкий шепчущий ветер с гор, толкала её вперёд.

Школа оказалась приземистым зданием, окружённым цветущими королевскими делониксами , что на латыни звучит как Delonix regia. Его огненно красные шапки цветов, виднелись издалека, а резные листья колыхались на ветру, словно веера древних королей.

Дети, босые и шумные, играли во дворе, их голоса сливались с вездесущим пением цикад.

У ворот школы её встретил учитель, молодой кхмер с широкой улыбкой, чьи глаза весело и забавно искрились, словно отражение солнца в зеркале Меконга. Его звали Ти, и его голос был лёгким, как плеск реки.

—Добро пожаловать! – сказал он, кланяясь с шутливой церемонностью. – Что привело тебя в нашу скромную школу? Потеряла что-то или ищешь кого-то?

Нила улыбнулась, чувствуя, как его лёгкость снимает тяжесть с её плеч.

– Ищу мальчика, Сома, – ответила она, её голос был мягким, но в нём звенела настойчивость. – А, может, немного и себя.

Ти рассмеялся, его смех был как звон колокольчиков на храмовых стенах.

– Сом, о, этот малый – загадка даже для нас! – сказал он, приглашая её войти. – Но заходи, расскажи, откуда ты. У нас тут редко бывают гости с запада.

Они присели на деревянную скамью под навесом. Нила рассказала о своём путешествии, о воздушном шаре, о пещере, осторожно умолчав о видении и черепе. Ти внимательно слушал,не перебивая Нилу. Изредка кивая, при этом его пальцы играли с карандашом, как с тростинкой.

– Знаешь, – сказал он, когда она закончила, – нам тут очень нужны учителя английского. Дети любят учиться, но слов не хватает, как рыбы в сухой сезон. Ты бы не хотела попробовать? Хоть на день, хоть на неделю?

Нила задумалась, её взгляд скользнул к реке, где дети бросали камушки, как та девочка из её видения. Мысль о преподавании, о том, чтобы оставить след в этой деревне, зажгла в ней искру.

– Я не учитель, – сказала она, улыбаясь, – но могу попробовать. Кажется, я смогу быль вашим волонтером!

– Вот и Отлично! – Ти хлопнул в ладоши, его глаза засияли. – Завтра и начнём! Да, мисс?!! Дети будут в восторге, особенно от твоих волос – они решат, что ты прибыла к нам из сказки!

Они рассмеялись, и в этот момент звонкий колокол возвестил конец урока. Дети, словно стайка птиц, высыпали во двор, их голоса наполнили воздух, словно пение цикад.

Нила вглядывалась в толпу, и её сердце вдруг замерло: среди них бежал Сом, его худенькая фигура мелькала, как тень из её снов.

Она встала, её голос сорвался, когда она окликнула его:

– Сом! Подожди!

Мальчик остановился, обернулся, его глаза, глубокие, как колодцы, встретились с её взглядом. Он подошёл, его шаги были лёгкими, но в них Нила почувствовала словно вселенскую тяжесть по мере его приближения к ней.

– Ты меня знаешь, – сказал он, не спрашивая, а утверждая. Его голос был тихим, в нём звенело эхо пещеры.

– Да, – осторожно ответила Нила. – В пещере… ты говорил о черепе, о границе миров. Что это было? Что за череп? Почему я его вижу… во снах?

Сом смотрел на неё, но лицо его оставалось неподвижным. Казалось, пролетела вечность прежде чем он открыл рот, чтобы ответить, но вдруг его взгляд метнулся к дороге.

По пыльной тропе, ведущей к школе, подъехало авто – чёрное, блестящее, как панцирь жука, чужеродное в этой деревне из пальм и глины.

Шофёр, одетый в тёмный костюм, вышел и открыл заднюю дверь. Из машины появился мужчина – высокий, в белой рубашке, его лицо было скрыто тенью шляпы. Он посмотрел на Сома и едва заметно кивнул. Мальчик мгновенно переменился в лице и , отвел свой взгляд от своей собеседницы.

– Сом, подожди! – крикнула Нила, но он, не сказав ни слова, бросился к машине, его босые ноги вовсю мелькали по песку. Дверь захлопнулась, авто рвануло с места, оставив за собой облако пыли, которая мгновенно оседала на придорожных листьях.

Нила осталась наедине со своими вопросами, рука её всё ещё тянулась вперёд, будто пытаясь удержать ускользающий ответ.

– Не переживай, – сказал подошедший к ней Ти, мягко. – Сом… он всегда такой. Появляется и исчезает, как солнечный диск на небосводе. Завтра вернётся!

Но в её груди уже росла пустота, словно река, уносящая быстрым течением её мысли.. Она кивнула, но разум её был далеко – в пещере, в видении, в глазах той девочки, что держала мёртвую птицу.

Остаток дня Нила провела, бродя по деревне, где река нашептывала неразгаданные тайны, а ревущие цикады ткали невидимую паутину вне времени.

Она зашла в маленькое кафе у берега, где деревянные столы были покрыты потёртыми скатертями, а воздух вкусно пах кофе и жареной рыбой. Хозяин, Джек, американец с добродушной улыбкой и руками, загрубевшими от работы, приветствовал её, как старую знакомую.

– Эй, мисс! – сказал он, ставя перед ней чашку крепкого местного кофе. – Что привело тебя в нашу глушь? Ищешь приключения или бежишь от чего-то?

Нила улыбнулась, её пальцы обхватили тёплую чашку, словно ища опору.

– Немного и того, и другого, – ответила она. – Я … ищу ответы. И, кажется, нашла место, где могу быть полезной. Завтра начну учить детей английскому в вашей школе.

Джек присвистнул, прищурив глаза.

– Вот это да! Учительница в столь отдаленном месте ! – сказал он, подмигнув. – Дети наверняка будут в восторге, а я, возможно, загляну послушать. Мой кхмерский лучше английского, но я всё ещё американец, знаешь ли.

Они рассмеялись, и Нила почувствовала, как тяжесть дня растворяется в тепле его голоса. Она сидела, глядя на реку, где отражения пальм дрожали, как тени из её видения. Завтра она вернётся в школу, встретит детей, увидит Сома – и, возможно, найдёт ответы. Сердце её, как река, текло вперёд, неся её к новому дню, которого она, возможно ждала всю свою жизнь.

Река несёт вопросы

Утром следующего дня, Нилу разбудил дождь, пришедший в деревню, с первыми появившимися лучами рассвета, тяжелый и теплый, барабанил он по крыше, отбивая свой монотонный ритм. Красная почва, превращалась в вязкую грязь, назойливо прилипавшую к огромным резиновым сапогам, тем самым, принесенным ей Сомом, перед полетом на воздушном шаре.

– Откуда, черт подери, он мог знать, что они мне пригодятся? Я не строила никаких планов для того, чтобы остаться, договоренность шла об одном дне, ну максимум пара дней и не более, – размышляла Нила пока шагала к школе.

В голове у нее всплывали слова мальчугана, которые тот выкрикивал, перед её полетом, – она должна знать, она поймет!

Что именно она должна была понять, – для нее до сих пор оставалось тайной, но зашагала она гораздо быстрее, ибо сапоги начали подозрительно увязать в жиже, неприятно скрипя, натыкаясь на мелкие камни, раскиданные вдоль всей дороги, ведущей к школе.

Деревня медленно просыпалась под пологом туч стального цвета.

«За грозового неба сталью, за пеленой угрюмых скал»

Ниле пришли строки, нашептанные шелестом капель, ниспадающие с её зонта.

Монахи, в шафрановых одеждах, под оранжевыми зонтами, словно цветами лотоса, неторопливо и смиренно совершали свое утреннее паломничество вдоль центральной улицы.

Их шаги были медленны и неторопливы, словно течение тихой и спокойной безмятежной реки, в сухой сезон. Голоса монахов, произносящие благословения, сливаясь с шумом дождя, звучали монотонно и плавно. Нила наблюдала, как к идущим, от лавки к лавке, монахам, выбегали люди, неся свое скромное подношение. Две маленькие девочки, выпорхнули из лавки босиком, держа в ладонях миски с рисом, и , свернутые в трубочку, бумажные риели.

И, отдав их двумя руками, они почтительно склонили свои головы, сев на колени, сложили руки в традиционном жесте и, внимали благословениям монахов, читающих утреннюю молитву. Казалось, что на дождь, рисующий свои тайные письмена, каплями ниспадающими на землю, никто из них не обращал никакого внимания.

Ссора из-за угла

Нила уже почти добралась до школы, как вдруг слух её, резанул громкий, и протяжный женский вопль, полный яростной злобы. За ним, словно картечь из-за колоннады, последовала, доносящаяся череда ударов, глухих и ритмичных, от которых Нила поморщилась. И, сразу же послышался низкий, вальяжный мужской голос.

Шум доносился из-за угла, повернув за который, перед Нилой предстали двое: женщина, крепкая, с искаженным от гнева лицом, на крупных чертах которого, казалось отражалась вся боль и страдание её бытия, двумя руками ,со всего размаху, бьющая, старавшегося изо всех сил, удержаться на байке, сидящего на нем, худощавого мужчину, невысокого роста.

Её кулаки летали, как птицы в бурю, метались из стороны в сторону, а он, с ленивой ухмылкой, неуклюже пытался прикрыться руками, но выглядело это, не слишком старательно. Байк, раскачивающийся в обе стороны под её натиском, накренился. Дождь, стекающий по его кожаной, блестящей, как чешуя рыбы, куртке пойманной в сети, внезапно прекратился, словно от удивления.

Их взгляды встретились, и, к её удивлению, оба, будто забыв о ссоре, учтиво кивнули ей, пробормотав: «Суосдей!» Нила кивнула в ответ, пряча улыбку. И побрела дальше, но краешком глаза заметила Ти, вчерашнего учителя, который спешил к разбушевавшейся паре, спешно складывая свой зонт, стряхивая с него по пути, капли дождя.

В школе, в классе под номером пять, Нила стояла перед дюжиной детей десяти-двенадцати лет, чьи глаза светились улыбками и излучали, как ей показалось, давно забытое ею, ощущение безграничного счастья и неподдельно искренней радости, от встречи с ней. Нила улыбнулась им в ответ и поздоровалась. Она учила их простым словам – «hello», «sun», «river» – её голос, мягкий и добрый, плыл над их партами, словно лодка по безмятежному Меконгу. Цифры и алфавит, она записывала их на доске. Подзывала детей и те пытались повторять за ней. Дети звонко смеялись и путали звуки, но их энтузиазм согревал её. Урок закончился быстро, они высыпали во двор шумной стайкой, их смех смешался с шумом вновь хлынувшего дождя. Нила, собрав тетради, почувствовала, как мысли о произошедшем в пещере снова накатывают на неё , волна за волной. Сома же, не оказалось среди учеников, напрасно она выискивала его глазами, не было его ни на уроках, ни в школе… как и ответов на её вопросы.

Два мира за одним столом

После занятий, она вместе с Ти, стряхивая надоедливый дождь с одежды, забежала в кафе Джека, под названием «Бостон» , смеясь над тем, как зонт, только что чуть не улетел в джунгли. Отряхнув зонты, они поставили их, в самый угол у входа, где капли после дождя стекали с них на глиняный пол. В кафе, под соломенной крышей стояли деревянные столы, пахло кофе и жареной рыбой и, конечно же рисом.

Дождь не переставая хлестал снаружи, кокосовые пальмы покачивались из стороны в сторону под напором ветра. Они сели за стол, и Ти, потирая руки, начал рассказывать, его голос был мягким, но с некоторой долей усталости, которую он тщательно пыталась скрыть.

– Видела утреннее шоу? Наверняка, шум стоял такой, что вся деревня уже знает об этом, – ухмыльнулся Ти, но в его глазах промелькнула тень грусти. – Это мои родители, чтоб им Меконг рыбу не дал. Мать узнала, что отец спрятал деньги – целую кучу, в старом чемодане . А она, решив, что он им ни к чему, отдала его какому-то туристу, что проезжал тут утром. Представляешь? Там были все наши сбережения, – он покачал головой, и улыбка его стала горькой, словно плод момордики.

Нила слушала Ти, изредка, понимающе и сочувствующе, кивая головой.

– А деньги нужны были для сестры, она в больнице в Таиланде, после аварии в Пномпене! Теперь отец на байке разъезжает, а мать его лупит, как демона ворующего подношения из храма вздохнув, произнёс Ти, кивая головой.

Нила слушала, и её пальцы теребили край скатерти. Она кивнула, её голос был спокойным, но в нём зазвучала мудрость, словно эхо из пещеры:

– Иногда мы теряем то, что прячем, чтобы найти то, что ищем, – произнесла она задумчиво. – Может, этот чемодан был не вашим, а судьбы. Но мне жаль твою сестру, Ти. Я могу чем то помочь?

– Помочь? – Ти рассмеялся, но в его смехе слышалась теплота. – Ты уже учишь наших детей, Нила. Это гораздо больше и ценнее , чем делают многие. Ты даришь им своё время, своё знание , а с родителями… что ж, они, как река и берег – всегда ругаются, но не могут жить друг без друга, мы обязательно найдем выход – заверил её Ти, взглядом позвав официантку.

В этот момент двери распахнулись, и в кафе ввалился Бонк – неуклюжий, лохматый рыжий пёс породы кхмерский риджбек, с шерстью, мокрой от внезапного тропического ливня. Он встряхнулся всем телом, разбрасывая капли по ближайшим столам и вызвав лёгкий визг у посетителей, а потом, не обращая внимания на хаос, торжественно, почти царственно, поковылял к стойке. И только теперь стало заметно – у пса отсутствовала передняя лапа. Вместо неё – чистый, аккуратный обрубок, заросший рыжей шерстью, чуть короче остальных, но не мешающий ему двигаться с той же наглой уверенностью.

Следом за псом, появился Джек, тучный американец, в цветастой рубашке, лет шестидесяти, шел, шумно дыша, держал сигару во рту и бормоча что-то себе под нос. Под расстегнутой на груди, выцветшей гавайской рубашкой, виднелась татуировка черного цвета, издали похожая на череп в окружении лотосов.

– Камбоджа научила меня видеть красоту в тишине – произнес он, при этом голос гремел, как старый радиоэфир.

– Ну, что за дождь, а? – сказал он, усаживаясь к ним без церемоний. – Вечер добрый, господа! Нила, Ти!

– Бонк, бродяга, ты снова принялся за своё!?? – при этом, Джек подмигнул кхмерке, что ставила перед ними тарелки с амоком и рисом. Другая в это время несла бутылку вина.

– Я приехал сюда пятнадцать лет назад, думал, на месяц, а остался навсегда. Родился в Бостоне, знаете, там, где улицы пахнут асфальтом и морем. А здесь… здесь запах джунглей и свободы!

Слегка откинув голову назад Джек, взглянул с вопросительным видом на Нилу с Ти, и вновь затянулся сигарой, выпустив клуб дыма из рта и, его взгляд стал далёким, словно утренний Меконг, уходящий к горизонту.

– Мне нравится приходить сюда порой и, слушать его , дружище Джек, – произнес Ти, качнув головой.

– Когда я был молод, девушки бегали за мной, как Бонк в лучшие времена за стейком. – при этом он рассмеялся громким раскатистым смехом, зажав сигару в уголке рта. Затем резко прервавшись замолчал.

– Да… дружище Бонк ?– с тоской в голосе произнес Джек, поглядывая, как тот изо всех сил пытается поджать несуществующую лапу.

Дождь при этом, не переставая барабанил по пальмовым листьям.

Нила и Ти, сидя напротив, потягивали пальмовое вино, пока Бонк, устраивался под их столом.

– Джек, почему именно Бостон ? – спросила Нила, намекая на необычное для этих мест название заведения.

– Бостон – это память, – продолжил Джек, выдыхая дым и пуская его кольцами в виде змеек в потолок, покашливая. – Это город – который живёт, как сердце, бьётся в ритме улиц и моря. Я родился там, в Южном Бостоне, где воздух пахнет солью залива и асфальтом, нагретым летом. Узкие улочки, мощёные булыжником, дома из красного кирпича, стоят, словно старики, пережившие века. Там всё дышит историей – Фридом Трейл, эта тропа, что тянется через город, как нить судьбы, ведёт тебя мимо старых церквей, вроде Олд Норт, где фонари зажигали, чтоб предупредить о британцах. Я мальчишкой бегал по этим улицам, крал яблоки с лотков на Квинси Маркет, а потом удирал, пока торговцы орали, как чайки над гаванью.

При этом он улыбнулся, его глаза засияли , как отражение полной луны в ночной глади Меконга.

– Бостон – это не только кирпич и история. Это люди. Ирландские пабы в Южном, где мой старик, бывало, напивался до песен, а потом дрался с кем-нибудь за честь Ред Сокса. Фенуэй Парк – о май гад, этот стадион, зелёный, как джунгли здесь, но пахнет пивом и хот-догами. Я пацаном пробирался на матчи, смотрел, как мяч летит над Грин Монстром, и думал, что нет ничего лучше. А Чарльз-ривер, что течёт через город, – она не такая, как ваш Меконг, не такая дикая, но в закатном свете блестит, как золото. Мы с друзьями катались на лодках , да, было время – и , Джек замолчал, затянувшись сигарой, и посмотрел на Нилу и Ти, чьи лица были озарены тусклым светом лампы.

– Там, в Бостоне, всё движется быстро, – продолжил он, его голос стал тише, как шорох пальм. – Кембридж, с его Гарвардом, где студенты вечно спорят о смысле жизни, а на Бэк-Бэй высотки блестят, как стеклянные храмы. Зимой снег засыпает Коммон, и дети лепят снеговиков, пока пар изо рта не вьётся, как дым от моих сигар. Весной сирень цветёт в Арнольд Арборетуме, и весь город пахнет, как рай. Но знаете, – он усмехнулся, – Бостон – он жёсткий. Люди там прямые, как здешние монахи, но без их умиротворения. Если ты не из их района, могут и в глаз дать, но потом угостят пивом.

Он отхлебнул вина , и его взгляд скользнул к реке за окном.

– Я любил Бостон, – сказал он, его голос стал мягче, как красная земля после дождя. – Но здесь, в этой деревушке, я нашёл что-то другое. Там, в Бостоне, всё было о прошлом – о революциях, о кораблях, о старых ирландских семьях. А здесь… здесь время течёт, медленно, словно река, ты словно растворяешься в Камбодже, сливаешься с ней.

– Город – это не только улицы, но и то, что мы в них оставляем, – произнесла Нила.

– Ты оставил Бостон, но он продолжает жить в тебе. Кто знает, может он всё ещё ждет тебя, Джек?!

Ти рассмеялся, и его мягкий кхмерский акцент вплетался в шорох дождя.

– Ты прав, Джек, – сказал он, поднимая бокал. – Здесь всё проще. Камбоджа маленькая страна, но с большим сердцем!

Джек пыхнул сигарой, его смех прогремел, как далёкий гром над Кардамоновыми горами.

– Вы оба правы – сказал он. – Бостон – это моя молодость, но эта деревня, эта река, этот дождь, что барабанит по крыше, – это тоже мой дом. И знаете что? – он внезапно замолчал, подняв бокал – за Бостон, за Камбоджу, за реки, что текут в нас и заставляют держаться за жизнь! За Бонка!

Он поднял руку вверх.

Пес поднял голову и издал один глубокий, рокочущий "вуф" – не лай, эхо грома в джунглях, довольное, сдержанное, полное силы.

Официантка принесла им ещё вина и колотого льда.

Из за сломанного кондиционера, в баре стояла невыносимая жара, влага ,казалось витала в воздухе, проникая в каждый угол зала, а пара работающих вентиляторов, только бесполезно гоняла по кругу горячий воздух , не в силах справиться.

Бонк вновь подал голос, на этот раз «хрро-вуф»

едва в кафе зазвучала старая американская песня, Ким Вайлд – Бек ту Камбодия, льющаяся из древнего проигрывателя.

– Отличное имя для пса, – произнесла Нила, погладив Бонка, когда тот положил свою морду ей на колени.

Джек замолчал на мгновение, глядя куда-то мимо пса. Рука его, всё ещё лежащая на его рыжей спине, замерла – не погладила, не потрепала, просто осталась там, тяжёлая, как будто удерживала что-то, что вот-вот ускользнёт.

– Бонк… – произнёс он тихо, почти без интонации, словно пробуя слово на вкус и тут же жалея об этом. – Да, хорошее имя.

Нила ждала продолжения, но его не последовало. Джек медленно убрал руку и отвернулся к окну.

– Почему именно Бонк? – мягко спросила Нила, не настаивая, но с той теплотой, которая обычно раскрывает даже самые тугие замки..

Джек чуть усмехнулся – уголком рта, без улыбки в глазах.

– Потому что… когда-то он был единственным, кто не рухнул вместе со всем остальным миром. – Голос вышел ровным, почти механическим, как будто он уже тысячу раз проговаривал эту фразу про себя. – А этот… – он кивнул на пса, который в этот момент лениво зевнул, показав розовый язык, – этот остался жить. Три лапы, но остался.

Бонк, словно услышав, поднял голову и посмотрел на хозяина – спокойно, без вопросов, без жалости. Просто посмотрел. А потом снова положил морду на колени Ниле, будто решил: хватит, разговор окончен.

Песня сменилась кхмерской мелодией, печальной, как голос ветра в ночных джунглях, и Джек, решивший разрядить атмосферу, глядя на реку, где отражения пальм предательски дрожали, как тени из прошлого изрек:

– Так, что же Вас привело в это место, и, более того, что именно заставило остаться здесь? – сделав ударение на последнем слове – не в столице, не на островах, ни в маленьком , но уютном Сеам Реапе, который столь популярен у туристов, а именно здесь? – и сам, при это почувствовал, что и его сердце, как эта деревня, принадлежит двум мирам – далёкому Бостону, и этой небольшой деревушке, ставшей ему уже родным домом в Камбодже.

Пальмы вновь упрямо качнулись под ветром, листья зашептались ещё сильнее, словно духи , и все они казалось ждали ответа Нилы ,глядящей на реку за окном.

– Думаю, все мы в равной мере, рано или поздно оказываемся именно там, где мы нужнее всего. – произнесла Нила чуть наклонив голову и хитро улыбнувшись обоим , плавно уведя тему в нужное ей русло :

– Джек, Ти, – сказала она, и, её голос стал тихим, но твёрдым, словно стены были храма. – Вы знаете Кео, моего проводника? Мы прилетели вместе, он привел меня в пещеру, где проводился… ритуал… но я не знаю, где он теперь. Он из этой деревни?

Ти и Джек переглянулись, и лица обоих мужчин, вдруг стали серьезнее. Ти , выпив вина, пожал плечами.

– Кео? – сказал он, – Все знают Кео. Он как ветер с гор – сегодня здесь, завтра – там. Он не из деревни, но появляется, когда нужен. Говорят, он знает тропы джунглей лучше, чем кто бы то ни был. Но, где он сейчас… кто ж знает?