Мелания Вяземская Рони

Глава 1. Та, кого не слышно

Рони проснулась от того, что кто-то дышал ей в лицо.

Мокро, тепло, с запахом вчерашнего супа. Она не открывала глаза - узнала. Это был Витя, младший. Ему было полтора года, и он не умел говорить «проснись». Он просто тыкался носом в её щёку, пока она не начинала шевелиться.

- Тихо, - прошептала Рони, беря его на руки. - Тихо, маленький.

За тонкой фанерной стенкой храпел старший брат Саша. Ему было двенадцать, и он спал в позе звезды, раскинув ноги на полтора матраса. Рядом, в углу на раскладушке, сестра Даша крутилась во сне, наматывая волосы на палец - так она делала, даже когда бодрствовала, будто пыталась вытянуть из себя что-то важное, но никак не могла дотянуться.

Четыре ребёнка. Две комнаты. Одна мать.

Рони спустила ноги с дивана - того самого, который был и кроватью, и игровой, и столом для уроков, если подвинуть подушки. Пол был холодным. Всегда холодным. Даже в июле. Потому что дом стоял на сваях, а под полом гулял ветер с залива. Отец говорил: «Это не холод, это наш кондиционер». Отец вообще много чего говорил.

Отец умер в октябре.

Рони не помнила числа. Она помнила другое - как мать стояла в прихожей, держа в руках конверт. Сначала Рони подумала, что это письмо от папы. Папа писал редко, но всегда длинно, с буквой «ять» в конце приветствия, потому что так его научил его дед, а деда - его дед, и это было такое семейное, дурацкое, тёплое.

Но мать не открыла конверт. Она села прямо на пол, в куртке, не сняв обуви, и сказала:

- Его больше нет.

Саша заплакал. Даша спросила: «А кто будет кормить кота?» Витя спал. А Рони...

Рони вышла на крыльцо и села на ступеньку. Ей было восемь. Она смотрела на небо и ждала, что сейчас оно треснет, как яйцо, и оттуда выпадет что-то новое. Другое. Не такое, где нет папы.

Небо не треснуло.

Прошло три года. Рони было одиннадцать, почти двенадцать. Тело её вытянулось, сделалось неловким, как у жеребёнка, которого забыли научить ходить. Волосы висели соломой - мать стригла всех одной машинкой раз в месяц, потому что так дешевле. Но Рони отращивала. Она тайком, по ночам, расчёсывала их пальцами и плела косички, представляя, что это водоросли, а она русалка.

Только русалок, кажется, никто не любил.

- Рони! - голос матери звучал с кухни. Не громко - у матери уже не было сил на громкость. Это была усталость, поданная как команда. - Воды набери, картошку чисть, Витьку покорми.

Она сказала это одним предложением. Без запятых. Без пауз.

Рони послушалась. Она всегда слушалась. Это было её сверхспособностью - быть незаметной, удобной, резиновой. Саша мог ударить - она молчала. Даша могла взять её тетрадку и вырвать лист - Рони переписывала. Мать могла забыть покормить её ужином - Рони делала вид, что не голодна.

Но сегодня было что-то другое.

Сегодня, когда она наливала воду в чайник (руки тряслись, потому что не ела с обеда), она вдруг посмотрела в окно.

Там, за мутным стеклом, была дорога. Пыльная, серая, с ямами. А в конце дороги - пирс.

Раньше она туда ходила с папой. Он показывал ей медуз и говорил, что море - это матка Земли. «Оттуда всё вышло, туда всё вернётся. Не бойся, Рони. Море помнит каждого, кто в него смотрел».

- Мам, я пойду гулять, - сказала она.

- Иди, - ответила мать, не оборачиваясь.

Она не спросила: «С кем?», не сказала: «Вернись вовремя». Рони могла раствориться - и никто бы не заметил.

Только Витя. Он протянул к ней мокрые ручонки и сказал своё «ды-ды-ды», что означало «иди сюда». Но Рони уже выходила.

На улице пахло солью и рыбой. И свободой. Такой свободой, от которой кружится голова и делается страшно.

«Я сейчас вернусь, - подумала она. - Я только посмотрю на воду. Я только вспомню папу».

Глава 2. День, когдасломалась кукла

Рони не спала этой ночью. Она лежала на диване и смотрела в потолок. Там, в углу, расползлось сырое пятно - оно было похоже на карту неведомой страны. Рони назвала её Тишиния. В Тишинии не было мам, которые забывают, и одноклассниц, которые шепчутся за спиной.

- Рони! - голос матери прозвучал как удар поварёшки о кастрюлю. - Ты проспишь! Встала быстро!

Она не спала. Послушно встала. Как всегда.

На завтрак - пустая каша. Без масла, без сахара, без смысла. Саша пихнул её локтем, когда тянулся за хлебом, и не извинился. Даша красила ногти зелёным фломастером и делала вид, что Рони - мебель.

- Ты чего не ешь? - спросила мать, не глядя.

- Не голодна, - соврала Рони.

Мать кивнула и ушла переодевать Витю.

Рони выскребла кашу в ведро. Тихо. Чтобы не услышали.

В школе было хуже, чем дома.

Потому что дома хотя бы Витя любил её без условий. А здесь

- Смотрите, воскресная мама пришла! - заржал Глеб Терехов, когда Рони вошла в класс. - Без папы, зато с дырой на колготках.

Девочки захихикали. Учительница, Марья Ивановна, подняла глаза от журнала и сказала:

- Терехов, сядь. Литвинова, дневник на стол.

Она не защитила. Она никогда не защищала. Потому что «разбираться» - это писать объяснительные, а «не разбираться» - это просто пережить пять минут до звонка.

Рони выучила эту формулу. И переживала. Уже три года.

На большой перемене её загнали в туалет. Четыре девочки из параллельного класса. Они не били - это было слишком примитивно. Они снимали её на телефон.

- Скажи, что ты нищая, - сказала Алина, та, с идеальными локонами. - Скажи, что твоя мать алкашка. Скажи, что ты нас боишься.

Рони молчала. Она смотрела в кафельную стену и уходила внутрь. Туда, где море. Где папа держит её за руку и говорит: «Ты - мой китёнок. Самый сильный».

- Да она овощ, - плюнула одна из девчонок. - Бесполезно.

Видео они всё равно куда-то отправили. Рони узнает об этом через два часа, когда в её сторону будут показывать пальцами.

В столовой пахло варёной капустой и предательством.

Рони стояла в очереди. У неё было десять рублей - мелочь, которую она нашла в кармане маминого пальто. На десять рублей можно было купить булку. Можно было.

- Литвинова, а ты почему без отца? - спросил мальчишка из старших, подходя слишком близко. - В анкете сказано: есть оба. А у тебя, блин, только один. Ты ненастоящая, что ли?

Кто-то засмеялся. Кто-то сказал «отвалите». Но никто не подошёл. Никто не взял за руку.

Рони взяла булку. Разломила пополам. Одну половину сунула в карман - для Вити. Вторую разжевала, не чувствуя вкуса.

Вкус был - слёзы. Но она не плакала. Плакать в школе было нельзя. Плакать значило проиграть.

Последний урок был рисование.

Тема: «Моя семья».

Рони рисовала долго. Она изобразила маму - с большими уставшими глазами. Папу - только контуром, потому что не помнила лица, только запах. Сашу, Дашу, Витю. И себя - с краю, полупрозрачную.

- Литвинова, почему ты не в цвете? - спросила учительница, проходя мимо.

Рони не ответила. Но хотела сказать: «Потому что меня не видно. И если меня не видно, то меня не могут ударить».

- Переделай к следующему разу, - бросила учительница и поставила тройку.

Рони смотрела на свой рисунок. Там, в углу, она нарисовала маленькую лодку. Белым карандашом по белому листу - неразличимо.

«Я хочу в лодку», - подумала она. - «Я хочу, чтобы вода закрыла меня с головой. И чтобы стало тихо».

Домой она шла медленно. Очень медленно. Мимо магазина «Продукты», мимо трансформаторной будки, мимо лающей собаки, привязанной к забору.

Когда открыла дверь, мать сидела на кухне и плакала в тряпку.

- Что случилось? - спросила Рони, чувствуя, как внутри всё сжимается.

- Свет отключили, - прошептала мать. - Задолжали. И на мясо нет. И на хлеб почти нет. Рони я не справляюсь.

Это были слова, которых Рони боялась больше всего. Я не справляюсь. Потому что это значило: ты, Рони, теперь должна справиться за двоих. И за троих. И за всех.

- Я помогу, - сказала Рони пустым голосом.

- Как ты поможешь, девочка? - всхлипнула мать. - Ты и сама-то худая как щепка. Иди, Витьку покорми. Он полдня плачет.

Рони достала из кармана половину булки. Витя обрадовался. А Рони смотрела в окно.

Там, в конце дороги, был пирс.

И море.

И тишина.

В девять вечера, когда Саша ушёл к друзьям, Даша наушники вкрутила в уши, а мать уснула над стиркой, Рони надела папину старую куртку. Она была слишком велика для нее. И пахла мазутом и табаком.

- Ды-ды-ды? - спросил Витя с кроватки.

- Я скоро, - прошептала Рони. - Я только подышу. Я вернусь. Обещаю.

Она не знала, что никогда не нарушая обещаний, именно это она нарушит.

Дверь скрипнула. Луна была полной - жёлтой, как старая кость. Дорога к пирсу заняла пятнадцать минут. Рони шла босиком - так она чувствовала каждую щепку, каждый камешек, каждую преграду.

«Я не вернусь, - вдруг поняла она, переступая через ржавую цепь у причала. - Я больше не вернусь туда, где меня не видят».

Пирс был пуст. И лодка была.

Маленькая, старая, деревянная. С надписью «Мечта», выведенной детской рукой.

Рони залезла в лодку и легла на дно.

Она лежала на дне лодки и смотрела на звёзды. И впервые за три года - разрешила себе заплакать.

«Папа, забери меня отсюда», - шептали её губы.

Но ответило море.

Молчанием.

Глава 3. Тот, кто не спросил «зачем?»

Рони уже почти отвязала лодку, когда услышала шаги.

Она замерла. Сердце ухнуло вниз, в живот, и забилось где-то между рёбрами - испуганной птицей. Сейчас. Сейчас её вернут. Скажут: «Ты глупая, домой, быстро». И всё начнётся заново.

Но шаги были медленные, шаркающие.

Из темноты вышел старик. Очень старый. С удочкой, с рваной сеткой в руках, в телогрейке, пахнущей мокрой собакой. Он посмотрел на Рони - и улыбнулся беззубым ртом.

- Холодно, - сказал он. - Ты бы шапку надела.

Она молчала. Он не настаивал.

Старик сел на край пирса, свесил ноги в воду. Достал из кармана половинку яблока - уже потемневшую на срезе - и протянул Рони.

- На. Я не голоден.

Рони взяла. Пожевала. Яблоко было кислым, но таким настоящим, что захотелось плакать.

- Ты куда собралась, маленькая? - спросил он, кивая на лодку.

- Домой, - сказала Рони.

- Там разве дом? – удивился старик.

Она посмотрела на берег. На чёрные остовы домов, на тусклый свет от свечи в одном-единственном окне (мать, наверное, проснулась стирать дальше). На трубы, на собак, на сушилки с бельём, которое никто никогда не снимал вовремя.

- Не знаю, - прошептала она.

Старик молчал долго. Так долго, что Рони подумала - он уснул с открытыми глазами. Но он не спал.

- У меня дочь была, - сказал он вдруг. - Тоже убежала. В пятнадцать. Сказала, что задыхается. Я её догнать хотел, а она мне: «Пап, ты же сам знаешь, как это - когда воздух не твой». Я её не держал.

Рони втянула голову в плечи.

- Она вернулась?

Старик посмотрел на небо. На луну. На воду.

- Нет, - сказал он. - Я жду до сих пор. Уж десять лет жду.

Он, кряхтя, поднялся. Закинул удочку на плечо. Не глядя на Рони, протянул руку и что-то положил на край лодки.

- Это счастье, - сказал он. - Мне уже не нужно.

Повернулся и ушёл. Шаркающими шагами. Не оборачиваясь. Так, как будто видел её в последний раз и хотел запомнить.

Рони посмотрела на подарок.

Маленькая ракушка. Витком, закрученным внутрь себя. Приложила к уху - море шумело. Или не море. Или кровь. Или время.

Она сунула ракушку в карман папиной куртки.

Отвязала лодку.

Оттолкнулась.

И не обернулась.

Вёсла - слишком тяжёлые. Вода - слишком чёрная. Берег - слишком далёкий уже через пять минут.

Рони гребла, пока руки не заныли. А потом бросила. Лодка сама пошла по течению - туда, где горизонт сливался с небом и нельзя было понять, где верх, где низ, где начало, где конец.

Она лежала на дне. Смотрела на звёзды.

«Полярная звезда, - подумала она. - Папа показывал. Если заблудишься - ищи её. Она не двигается. Она как якорь».

Но Рони не хотела якоря. Она хотела плыть. Плыть до тех пор, пока лодка не превратится в щепку, а щепка - в воспоминание.

Вода плескалась о борта. Ритмично. Убаюкивающе.

«Тук-тук, - говорила вода. - Ты ещё жива?»

- Жива, - шептала Рони.

«А зачем?»

Она не знала ответа.

Рони замёрзла так, что зубы выбивали дробь, даже когда она сжала челюсти. Куртка отца была большой, но тонкой. Джинсы промокли снизу - вода сочилась через щели в днище.

Она попробовала заснуть. Не вышло.

Ей казалось, что кто-то смотрит на неё из воды. Не страшный. Просто... внимательный. Рыба? Нет, рыбы спят. Или нет? Она не помнила.

К утру голод стал острым, как лезвие. Рони вспомнила половину булки, которую отдала Вите. И другую половину, которую съела сама. И кашу, которую выбросила в ведро.

- Дура, - прошептала она себе. - Дура, дура, дура.

Но злость была не на голод. Злость была на то, что даже здесь, в море, одна, она всё ещё думала о них. О матери, которая не справится. О Вите, который будет искать её пальцами по утрам. О старике с ракушкой.

«Я не вернусь, - сказала она себе твёрдо. - Я не могу вернуться. Там меня нет. А здесь... здесь я хотя бы исчезаю не по кусочкам, а целиком».

Лодка качнулась сильнее. Ветер подул с другой стороны.

Рони села.

Вокруг была вода. Вода до горизонта. Вода, как небо, как прошлое, как будущее.

И никого.

Только чайка где-то далеко. И солнце, встающее из воды красным, больным глазом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.