Майя Шмелева Напалмовые небеса. Сборник рассказов

© Майя Шмелева, 2026

ISBN 978-5-0069-9250-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

книга посвящена людям из моей жизни и мне.

это притчи, которые перекликаются красной нитью с сюжетами реально существующих людей, но не имеют точного отражения их жизни.

цветы для зрителей

Дарья любила сад. По крайней мере, она так себе говорила каждое утро, выходя на крыльцо с большой кружкой остывшего кофе. Сад был диким, запутанным, но в этом беспорядке чувствовалась жизнь. Плющ карабкался по стене дома, закрывая трещины в штукатурке, пионы пробивались сквозь заросли мяты, а старая яблоня, скрипя, роняла яблоки на неподстриженный газон.

Но Дарья смотрела на сад иначе. Она видела не живой организм, а черновик. Потенциальную выставку. Ей казалось, что сад — это она сама, и если он недостаточно хорош, то и она недостаточно хороша.

Вчера вечером она снова ходила на свидание. Звали его, кажется, Игорь. Или Глеб. Она уже путалась в этих именах. Высокий, с легкой небритостью, рассказал про стартап. Весь вечер Дарья ловила его взгляд, улыбалась в нужных местах, подбирала слова, чтобы казаться «интересной». Когда он проводил её до двери, она почувствовала не тепло, а усталость. Но привычно подставила щеку для поцелуя, думая: «Может, это он. Надо дать шанс».

Она зашла в дом, включила свет и замерла перед зеркалом в прихожей. Темные волосы, собранные в небрежный пучок, уставшие глаза. «Ты похожа на запущенный сад, — подумала она. — Никто не захочет в нем остаться».

История повторялась с пугающей пунктуальностью.

Даша знакомилась с мужчиной. Сначала был трепет, предвкушение, тот самый сладкий ужас, когда внутри распускается бутон. Она называла это «искрой».

С Кириллом это было в кофейне. Он поправил выпавшую прядь её волос, заправил за ухо, и она почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, пошло теплом. Цветок потянулся к свету. Она начала мечтать. Думать, как они будут вместе смотреть старые фильмы, как он будет стоять у плиты в её смешном фартуке, как они поедут на море.

Через две недели они поссорились из-за ерунды. Он не ответил на сообщение. Даша не спала всю ночь, накручивая себя. «Ему все равно. Я снова ошиблась. Я просто удобная». Утром она написала ему первой, с привкусом горечи и превосходства: «Знаешь, мне кажется, мы слишком разные. Не надо продолжать».

Кирилл пытался объясниться, звонил, но она была непреклонна. Она срезала цветок, едва он распустился. И испытала странное облегчение. Боль от потери была привычной и даже уютной. Она подтверждала её теорию: «все не то».

С Максимом было иначе. Он был внимательным, заботливым, носил ей суп, когда она болела, чинил кран. Цветок рос крепкий, здоровый. Даша чувствовала себя в безопасности. Но через месяц её начала душить эта правильность. Ей стало казаться, что это скучно, что это «не судьба», что где-то есть тот самый, единственный, с которым всё будет гореть.

Она пригласила Максима на ужин к подруге Ксюше. Ксюша, разбирающаяся в мужчинах (как думала Даша), посмотрела на Максима, на то, как он заботливо поправляет Даше салфетку, и шепнула на кухне: «Скучный он у тебя. Как табуретка. Не твой человек».

Этого было достаточно. Сомнения, которые уже глодали её изнутри, вырвались наружу. Вечером она смотрела на Максима и видела не его теплые руки и добрые глаза, а «табуретку». Она порвала с ним через неделю, сказав что-то про «поиск себя». Цветок, который мог бы дать плоды, был безжалостно срезан и выброшен.

Срезанные цветы она приносила в жертву невидимым судьям. Маме, которая звонила и спрашивала: «Ну что, доча, когда уже?». Подругам, которые выкладывали в соцсети фото своих колец и свидетельств о браке. Бывшим одноклассникам, чьи успехи в личной жизни она тайно отслеживала. И самому главному судье — той Дарье, которая жила у неё в голове и твердила: «Докажи, что ты садовник. Докажи, что ты можешь выбрать правильно. Ты не должна ошибиться. Твой сад должен быть идеальным».

А идеальный сад, как известно, не терпит сорняков, неудачных бутонов или неправильных сортов.

Антон появился в её жизни случайно. Дождливым октябрьским вечером, когда она стояла под козырьком магазина, пытаясь вызвать такси, а приложение зависло.

— У вас тоже не грузит? — спросил он, пряча телефон в карман куртки.

Она обернулась. Обычный. Невысокий, с чуть кривоватой улыбкой, русые волосы мокли под дождем. Не стартапер, не мачо.

— Да, — усмехнулась она. — Видимо, судьба — мокнуть здесь вдвоем.

Они разговорились. Он оказался художником. Вернее, реставратором в небольшой мастерской при музее. Жил в старом районе, в коммуналке, которая досталась от бабушки.

— И как ты там? — спросила Даша, представив пыльные коридоры и соседей-алкоголиков.

— Хорошо, — просто ответил он. — Соседи тихие. Комната большая, с лепниной на потолке. И окна во двор. Весной там сирень цветёт. Представляешь, просыпаешься, и комната зеленая, пахнет.

Она смотрела на него и чувствовала странное, щемящее тепло. Он говорил о своей комнате так, как другие говорят о любовницах.

Когда такси всё-таки приехало, он открыл ей дверь и сказал просто:

— Может, как-нибудь сходим куда-нибудь? Не в кино, а просто гулять. Я знаю одно место, там старые теплицы заброшенные. Красиво очень.

Она согласилась. И цветок внутри, который, казалось, уже засох от бесконечных срезаний, робко, неуверенно тронулся в рост.

С Антоном всё было по-другому. Он не пытался произвести впечатление. Он не спрашивал, кем она работает, с подтекстом «сколько зарабатывает». Он не делал комплиментов её внешности в лоб, но смотрел так, будто видел что-то, чего не видели другие.

Они пошли в те самые теплицы. Это был забытый уголок старого парка. Стекла были выбиты, железные рамы проржавели, но внутри, в этом хаосе, буйно росла жизнь. Дикий виноград оплел стены, папоротники вымахали в человеческий рост, а в самом центре, пробив асфальт, цвел огромный куст сирени, хотя по сезону было уже поздно.

— Вот видишь, — сказал Антон, обводя рукой руины. — Сад не сдаётся. Даже когда за ним перестают следить, он не умирает. Он просто становится другим. Диким, но настоящим.

Даша смотрела на него и думала: «Какой же он… странный. И какой-то… не мой? Слишком простой. Где страсть? Где уверенность в завтрашнем дне?».

Но когда она возвращалась домой, она поймала себя на мысли, что улыбается. И что думает не о том, что скажут подруги, а о том, как пахло мокрой землей в той теплице и как Антон поправлял её, когда она споткнулась о корягу.

Они стали встречаться. Он водил её в мастерскую, где пахло маслом и старой бумагой, показывал, как счищает слои поздней краски, чтобы открыть первоначальный, подлинный рисунок на иконе.

— Люди веками записывают правду, — говорил он, водя кисточкой. — Боятся её. А она там, под слоями. Нужно только терпение и осторожность, чтобы не счистить лишнего, не повредить.

Даша слушала и чувствовала, что он говорит не только об иконах.

С ним она перестала играть. Перестала контролировать текст. Она могла молчать с ним часами, и это молчание не было неловким. Оно было наполненным. Они сидели на подоконнике в его комнате, смотрели на сирень во дворе, и ей казалось, что время остановилось.

Внутри неё рос огромный, прекрасный цветок. Он рос быстро, жадно, расправляя лепестки к солнцу, которым был Антон. Она чувствовала себя живой. Настоящей.

И чем больше он рос, тем сильнее становился страх. Тот самый, привычный, липкий.

Однажды вечером они сидели в кафе. Она пила чай с бергамотом, он — черный кофе без сахара. Она поймала его взгляд, устремленный на неё, и внутри все оборвалось от счастья. А потом пришла мысль: «А что, если это оно? А что, если это и есть тот самый человек?».

И сразу же вторая, как удар под дых: «Но он же никто. Реставратор. Живет в коммуналке. Что я скажу маме? Что мои дети будут жить в комнате с соседями? Он никогда не сделает карьеру, ему это не нужно. Он мягкий. А мне нужна опора».

Она смотрела на его руки, сжимающие кружку, и видела не их красоту, а отсутствие дорогих часов.

В её голове включилось радио «Надежный Садовник». Голос матери: «Дочка, ты заслуживаешь лучшего». Голос подруги Ксюши: «Ну и где его амбиции? Он что, так и будет чужие картины мыть?». Голос её внутренней, идеальной Дарьи: «Ты же хотела доказать всем, что сможешь создать идеальный сад. Неужели ты думаешь, что этот куст сирени — вершина твоей коллекции?»

Цветок внутри неё, который только что купался в его свете, вздрогнул. Лепестки сжались.

В тот вечер она была холодна с ним. Сама не понимая почему. Ей казалось, что если она подпустит его слишком близко, то потеряет себя. Потеряет право выбирать.

Она пришла домой, села на пол в коридоре и долго сидела, глядя в одну точку. Ей хотелось позвонить ему, услышать его голос, попросить, чтобы он приехал и просто обнял. Но она не позволила себе. Она должна была подумать. Оценить риски. Проверить, подходит ли этот сорт для её сада.

На следующий день она написала ему: «Нам нужно поговорить».

Встретились в парке, у входа в те самые теплицы. Листья уже облетели, и остовы теплиц торчали черными ребрами.

— Что случилось, Даш? — спросил он, и в его глазах была та самая проклятая доброта, которая одновременно манила и пугала её.

— Я не знаю, Антон, — начала она заготовленную речь. — Я запуталась. Ты… замечательный. Но я не чувствую… уверенности. Я не вижу нашего будущего. Ты такой… спокойный. А мне нужен драйв. Мне нужен мужчина, который будет лидером. Который знает, куда идти.

Она говорила и слышала фальшь в своих словах. Но остановиться не могла. Слова лились из неё, как отрава, которой она пыталась убить этот слишком живой, слишком настоящий цветок.

Антон слушал молча. Потом опустил голову, поковырял носком ботинка опавшие листья.

— Даша, — сказал он тихо. — Ты же сейчас не про меня говоришь. Ты говоришь про картинку. Про то, каким я должен быть в чужом альбоме. Ты боишься не меня. Ты боишься, что я не впишусь в твой план.

Она вздрогнула. Он попал в точку.

— Я не знаю, как по-другому, — выдохнула она, и в этом выдохе была правда.

— Твой сад не растёт, — вдруг сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Не потому, что почва плохая. И не потому, что я плохое семя. А потому, что каждый раз, когда в нём распускается цветок, ты срезаешь его. Чтобы доказать кому-то, что ты садовник. Чтобы показать: «Смотрите, я сама решаю, что оставить, а что выбросить».

Слова врезались в неё, как осколки стекла. Горькая, до тошноты точная правда.

— Ты не садовник, Даша, — продолжал он тихо. — Ты коллекционер гербария. Ты хочешь мертвые, сухие цветы, которые всегда будут лежать так, как ты их положишь. А настоящий сад — он живой. Он требует риска. Он может заболеть, может зарасти сорняками. Но он может и плодоносить. Ради этого стоит рискнуть.

Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. А она осталась стоять у входа в мертвые теплицы, чувствуя, как внутри неё, впервые в жизни, цветок не срезают. Он погибает сам. От холода. От правды.

Прошел год. Даша реже выходила на крыльцо с кофе. Она стала равнодушна к саду. Он всё так же буйно рос, но она перестала воевать с ним. Она перестала пытаться его контролировать. Иногда она замечала новые цветы, пробившиеся там, где их не сеяли, но проходила мимо.

Она ходила на свидания, но без прежнего азарта. Механически. Ей казалось, что после Антона всё сломалось. Она пыталась найти того, кто будет лучше него (богаче, успешнее, амбициознее), но все они казались ей бледными копиями. Она даже не срезала цветы с ними. Они просто не росли. Почва превратилась в солончак.

Она много думала о его словах. Особенно по ночам. Она представляла свой сад и видела кучу срезанных, засохших бутонов. Кирилл, Максим, Антон, и десяток других до них — все они лежали в её гербарии с этикетками: «Не подошел», «Ошибка», «Не мой человек».

Но кто он — «её человек»? Раньше ответ казался простым: тот, кто соответствует списку. Тот, кем можно гордиться. Тот, с кем не стыдно выйти в свет. Тот, кого одобрят мама, Ксюша и внутренний критик.

Теперь она не была уверена ни в чем.

Она стала замечать странные вещи. В супермаркете она увидела пожилую пару. Они выбирали картошку. Он держал авоську, она перебирала клубни, что-то ворчливо объясняя. Он смотрел на неё с таким обожанием и усталой нежностью, что у Даши перехватило горло. Они были разными. Неидеальными. Но между ними была связь, которую она не могла описать словами. Она не была похожа на картинку из фильма. Она была похожа на корни — переплетенные, въевшиеся в землю, живые.

Однажды она поехала в центр и случайно оказалась возле музея, где работал Антон. Сердце забилось часто-часто. Она не пошла внутрь. Она просто стояла напротив, на другой стороне улицы, и смотрела на двери.

Она хотела его увидеть. Не чтобы вернуть. Просто увидеть. Убедиться, что он есть.

Он вышел через полчаса. С ним была девушка. Невысокая, в смешном вязаном берете, с большим рюкзаком за плечами. Антон что-то рассказывал ей, активно жестикулируя. Девушка слушала, запрокинув голову, и смеялась. Он взял её за руку, и они пошли через дорогу, прямо на Дашу.

Она спряталась за угол. Сердце колотилось где-то в горле.

Они прошли мимо, не заметив её. Девушка что-то спросила, Антон остановился, поправил ей тот дурацкий берет, поцеловал в кончик носа и сказал:

— Пойдем, я тебе ещё одну теплицу покажу. Там сейчас крапива, но если приглядеться… весной там ландыши будут.

Даша смотрела им вслед и чувствовала, как по щекам текут слезы. Горькие, обидные, но странно очищающие.

Она поняла. Она увидела это своими глазами.

Тот цветок, который вырос в ней при встрече с Антоном, который она попыталась заморозить своими страхами, он не умер. Он просто… перестал быть её. Он распустился у другого человека. У той девушки, которая не побоялась его дикой, неидеальной красоты. Которая не требовала от него быть кем-то другим. Которая просто пошла с ним смотреть на ландыши в крапиве.

Даша села на холодный парапет и закрыла лицо руками. Мир вокруг гудел, тек, жил своей жизнью. А она сидела в центре этого мира, окруженная призраками срезанных цветов.

«Ты срезаешь его, чтобы доказать, что ты садовник».

Она так хотела быть садовником. Так хотела контролировать свою судьбу, чтобы не было больно. Чтобы не ошибиться. Но в этой гонке за идеальным садом она превратила свою жизнь в пустыню. Потому что настоящий сад — это не про контроль. Это про принятие. Про риск, что зацветет не то, что ты планировала. Про доверие к почве и к семени.

Антон был её человеком. Она поняла это с кристальной ясностью именно сейчас, когда увидела его с другой. Он был её. Потому что с ним она была собой. Не играла. Не примеряла маски. Не думала о том, что скажут. С ним она была живой.

Но она его потеряла. Не потому, что он ушел. А потому, что она сама вырвала его с корнем, испугавшись, что он недостаточно хорош для её коллекции.

Домой она вернулась поздно. Сад встретил её мокрой листвой и запахом прелой земли. Луна светила сквозь голые ветки яблони.

Даша вышла на крыльцо, обхватила себя руками. Холодно. Пусто.

Она посмотрела на сад. Он был уродлив сейчас. Голый, темный, неопрятный. Но она вдруг увидела его по-другому. Она увидела, как сплетаются ветки, создавая причудливый узор на фоне ночного неба. Услышала, как шуршит ёж в куче листвы, которую она не убрала. Вдохнула этот густой, землистый запах.

Впервые в жизни она не хотела его переделывать. Она просто была в нём.

И тогда, в тишине, к ней пришло понимание.

«Твой человек» — это не тот, кто идеально вписывается в твой чертеж. Это не тот, кем можно гордиться перед другими. Это не награда за правильный выбор.

«Твой человек» — это сад, в котором ты готова остаться, даже когда он голый и холодный. Это тот, чьи корни переплелись с твоими так, что уже не разорвать, не поранив себя до крови. Это тот, с кем ты можешь быть дикой, неухоженной, настоящей, не боясь, что тебя срежут и положат в гербарий.

Это не вопрос обладания. Это вопрос узнавания. Узнавания своей земли.

Она так боялась ошибиться, что пропустила единственную возможность не ошибиться. Она искала идеальный цветок, чтобы предъявить миру, и не заметила, как её собственный сад превратился в свалку сухих стеблей.

Даша простояла на крыльце до рассвета. Когда первые лучи солнца тронули верхушки деревьев, она сошла в сад. Подошла к тому месту, где когда-то пыталась выкорчевать дикий куст шиповника, но бросила на полпути. Куст выжил и теперь стоял, усыпанный красными ягодами, похожими на капли крови на фоне голых веток.

Она протянула руку и осторожно, впервые в жизни не срезая, а просто касаясь, погладила колючую ветку.

Шиповник был некрасивым. Но он был живым. Он пережил её равнодушие, её попытки его уничтожить. Он просто рос.

И она поняла, что поиск «своего человека» закончен. Не потому, что она его нашла. А потому, что вопрос изменился.

Он больше не звучал как: «Где тот идеальный цветок, который сделает мой сад совершенным?»

Он звучал иначе, эхом разносясь в пустоте её запущенного, но всё ещё живого сердца:

«А ты сама готова быть чьим-то садом? Готова ли ты пустить корни, несмотря на риск, что тебя могут срезать? Готова ли ты цвести не для зрителей, а просто потому, что пришла весна?»

Ответа не было. Только холодный утренний ветер и запах земли, которая ждала. Ждала, когда же садовник перестанет играть в садовника и просто начнет любить.

Она стояла посреди своего сада, и впервые в жизни не знала, что делать дальше. Она не знала, какой она садовник. Она не знала, какой она цветок. Она не знала, где её человек.

Но она знала одно. Срезать она больше не будет. Даже если сад зарастет сорняками. Даже если в нём не останется ни одного культурного растения.

Потому что пустой, дикий сад — это всё ещё надежда. А гербарий — это уже смерть.

Солнце поднималось выше, освещая её бледное лицо и эту странную, неприглядную, но упрямо живую землю. И где-то глубоко внутри, в промерзшей почве её души, что-то едва заметно шевельнулось. Может быть, просто корень. А может, семя. Которому, чтобы прорасти, нужен был не садовник с секатором, а просто дождь и время.

И, возможно, кто-то, кто однажды скажет: «Какой у тебя странный сад. Позволишь мне просто посидеть в нём?»

свинцовый обруч

Однажды ночью тебя может пробить током понимание, что ты не особенная. Ни в чем. Что книги и фильмы воспитали тебя как часть чего-то особенного, но нет. Тебе станет обиднее от этого в миллиарды раз после того, как ты поймёшь, что ты пыталась стать особенной всю жизнь. Но не стала. Вокруг тебя никогда не было людей, которым были бы важны твои чувства, которые беспокоились за твои эмоции и которые не игнорировали твои слезы. Ты так часто пыталась стать для кого-то большим смыслом, но всегда выбирали не тебя. Теперь тебе нужно начать жизнь иначе, сняв с себя корону и занять своё место в тени. Погасить свой огонь.

Это понимание приходит не как гроза, а как короткое замыкание. Один щелчок — и темнота внутри становится абсолютной. Ты сидишь на краю кровати, сжимая в руках телефон, который только что выхватил из темноты очередным уведомлением, адресованным не тебе. Чей-то смех на фотографии, чья-то важность. И вдруг — тишина. Не снаружи, а в голове. Тот самый пресловутый удар током.

«Я не особенная».

Ты ждала этого удара всю жизнь, но думала, что он будет выглядеть иначе. Что это будет финальным аккордом в эпической драме, где ты, пройдя через страдания, обретешь наконец свою силу, свой дар, свое исключительное место. В книгах это называется «точка бифуркации», в фильмах — кульминация. Но сейчас нет музыки, нет крупных планов, нет зрителей. Есть только холодок пота на спине и ватное одеяло реальности, которое накрывает с головой.

Первое чувство — даже не боль. Это стыд. Жгучий, унизительный стыд за те миллионы спектаклей, что ты разыграла сама перед собой. За ту корону, которую ты носила не на голове, а в глазах, ожидая, что мир вот-вот заметит твоё сияние и преклонит колени. Мир не заметил. Он прошел мимо, затоптал, даже не извинившись.

Детство кончилось не тогда, когда ты выросла. Оно кончилось сейчас. Потому что книги и фильмы врали. Они брали тебя за руку, маленькую девочку, и шептали: «Смотри, ты — избранная. Просто пока никто не знает. Твои чувства глубже, твоя рана красивее, твоя боль значимее. Потерпи, скоро кульминация». И ты терпела. Ты превратила свою жизнь в черновик великого романа, где ты — главная героиня.

Но правда в том, что главные героини не плачут в подушку, зажимая рот рукой, чтобы соседи за стеной не услышали. Главные героини не стоят в супермаркете, тупо глядя на полку с гречкой, и не чувствуют, как внутри разверзается бездна оттого, что никто никогда не спросит их: «Ты как? На самом деле?». В книгах всегда есть тот, кто спросит. В реальности — есть только кассирша, которой нет до тебя дела, и вечно спешащие люди, которые видят в тебе лишь помеху на пути к своей, такой же не особенной, цели.

Тебе станет обиднее в миллиарды раз. Потому что теперь ты понимаешь: вся твоя жизнь — это попытка вписаться в сюжет, который никто не писал. Ты пыталась стать особенной для родителей. Ты замирала, когда они ссорились, думая, что если ты станешь тише, удобнее, лучше, то они увидят твою боль и остановятся ради тебя. Они не останавливались. Они просто не замечали твоего существования в эти моменты. Ты была не героиней их драмы, ты была декорацией.

Потом ты пыталась стать особенной для друзей. Ты запоминала их вкусы, ты была готова слушать их проблемы ночи напролет, ты отдавала им последнюю рубашку, думая: «Они увидят, какая я преданная. Я стану для них той самой, незаменимой». Но когда наступала твоя очередь говорить, они смотрели сквозь тебя, перебивали, уходили по звонку, который был важнее тебя. Ты была для них не главным героем, а просто зрителем в первом ряду, обязанного аплодировать.

А потом пришла любовь. Самая страшная ловушка. Потому что фильмы учат: любовь — это когда тебя выбирают. Из миллиона, из толпы, из всего мира. И ты так хотела быть выбранной. Ты вкладывала в это слово всю себя. Ты становилась удобной, как вода. Ты принимала его форму, его температуру, его настроение. Ты готова была стать для него смыслом, музой, тихой гаванью, страстным ураганом — кем угодно, лишь бы он сказал: «Ты — та самая. Ты особенная».

Но выбирали не тебя. Всегда не тебя.

И сейчас, ночью, сидя на кровати, ты прокручиваешь в голове эту пленку. Вот момент, когда ты впервые поняла, что ты для него — вариант. Удобный, тихий, понятный вариант. Вот момент, когда ты ждала звонка, а его не было, а потом ты увидела его онлайн в чужом профиле. Вот момент, когда ты говорила ему о своей боли, а он смотрел в телефон. Ты пыталась стать для него большим смыслом, ты готова была взорваться сверхновой, лишь бы он заметил твой свет. А он просто прошел мимо, даже не прищурившись. Ты была для него не солнцем, а просто фонарным столбом — полезно, но незаметно.

И вот теперь приказ: погаси свой огонь.

Это самое страшное. Не просто принять, что ты не особенная. А активно, своими руками, затушить то, что ты считала своей душой. Ведь огонь — это и есть та самая вера в свою исключительность. Это больно — гасить его. Потому что пепел — это твои мечты, твои надежды, твои иллюзии, которые грели тебя холодными ночами.

Но выбора нет. Огонь слишком заметен. Он привлекает хищников. Он делает тебя мишенью. Тот, кто горит, всегда виден, и в него всегда легче целиться. Тот, кто горит, тратит энергию впустую, пытаясь согреть равнодушный мир. Пора стать тенью. Слить с фоном. Перестать ждать, что кто-то оценит твой свет.

Снять корону. Какая же она тяжелая, оказывается. Всю жизнь ты носила её, думая, что это твоя гордость, твоя стать. А это был просто свинцовый обруч, который стягивал виски, не давая тебе увидеть правду: ты такая же, как все. Ты просто человек. Обычный, среднестатистический человек, которому больно, одиноко и страшно. И это нормально. Это и есть норма.