Майлз Нортон Янтч

Глава 2

Дверь скрипнула, словно последний вздох, и мир сузился до щели в потайном ящике. Его пальцы, внезапно онемевшие, едва ощущали шероховатость картона.

И тогда хлынул холод. Не воздуха, а чистого, беспримесного ужаса, ледяная волна которого вымыла из его черепа всё: мысли, память, последние крупицы рассудка. Дыхание застряло в горле колючим комом.

В глухой темноте ящика, на бархатной подкладке, черневшей, как забытая могила, лежала она.

Его собственное лицо. Слепок, идеальный и оттого чудовищный. Смертельно бледный воск, передававший каждую пору, каждую знакомую черту. Но глаза… Глаза были не его. Стеклянные, пустые, застывшие в немом, бесконечном крике, в котором тонула вся вселенная. В них отражалось его же, живого, лицо, искаженное маской недоумения.

Взгляд скользнул ниже, к шее. Место, где жизнь встречается со смертью, было перепилено. Неровно, с остервенением, с торчащими клочьями искусственной кожи и жил – будто палач упражнялся, добиваясь идеального угла отсечения.

Тишина в комнате стала звенящей, физической плотности. Это был не звук, а его отсутствие, вдавленное в барабанные перепонки.

И в этой тишине прозвучала беззвучная мысль, острая и ясная, как лезвие бритвы, вонзившаяся прямо в мозг.

Игра окончена.

Это не было предупреждением. Не попыткой запугать.

Это был намек. Четкий, неоспоримый, финальный.

Кто-то знал всё. Кто-то наблюдал. Прямо сейчас.

Кто-то уже начал.

Мысль о панике мелькнула и тут же рассыпалась, как прах. Она была бесполезной, запоздалой. Потому что конец уже наступил. Он был здесь, в этой комнате, впитывался в стены, замещал собой воздух.

И он ощущал это каждой клеткой своего тела. Легкая ткань халата, еще секунду назад мягкая и прохладная, вдруг прилипла к коже мертвенно-липкой пеленой. Она впивалась в поры, будто сшитая из паутины и соли, будто он надел ее не на пижаму, а прямо на обнаженную, сочащуюся кровью плоть. По спине катилась ледяная капля пота, отмечая свой путь мурашками.

Он заставил себя сделать вдох. Глубокий, с хрипом, разрывающим горло. Взять себя в руки. Трезво мыслить. Слова отдавались в черепе глухим эхом, бессмысленным заклинанием, утратившим силу. Разум, этот отлаженный механизм, был вырван с корнем и отброшен в сторону. Оставалось только животное, дрожащее существо, застигнутое в свете фар надвигающейся машины судьбы.

Пальцы Джона сжали шершавый картон коробки. Они дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, и он чувствовал каждый сгиб, каждый клочок. Теперь эта вещь в его руках была невыносимо тяжелой. Не физически, а метафизически – будто вес холодного воска и оцепеневшего ужаса, вес отрезанной головы.

Глухой, бешеный стук в его груди отдавался в ушах оглушительным боем барабана. Это был не ритм – хаос. Каждый удар угрожал расколоть ребра изнутри, вырваться наружу кровавым маятником, отсчитывающим последние секунды его старой жизни.

В черепе, отдаваясь металлическим эхом, зазвучали два простых, ясных приказа: «Избавиться. Уничтожить».

Но куда? Куда можно выбросить часть самого себя?

Медленно, скрипя позвонками, он повернул голову, и взгляд скользнул по знакомой гостиной. И тут его окончательно настигло осознание. Это был уже не его дом. Тени в углах сгустились и затаились, притворяясь просто тенями. Тишина между скрипами старого пола была слишком настороженной, слишком внимательной. Каждый предмет – кресло, лампа, портьера – молчал, но его безмолвие было красноречивее любого крика. Оно было наполнено одним-единственным шепотом, который исходил отовсюду сразу, проникая прямо в мозг: «Они видели. Они знают».

Мысль пронеслась обрывками, холодная и трезвая. Выбросить – слишком рискованно. Они наверняка обыщут мусор, найдут. Сжечь – верный способ привлечь внимание. Дым, запах паленого воска и плоти, который вонзится в ночной воздух, как сигнальная ракета.

Примитивное, почти детское решение пришло само, рожденное паникой. Ванная. Кипяток.

Он поставил эту… эту вещь… на белый эмалированный поддон. Безжизненные стеклянные глаза уставились в потолок. Звук вскипающего чайника на кухне был пронзительным, истеричным свистом, который разрезал тишину дома и эхом отозвался в кафельной пустоте ванной, усиливаясь многократно.

Он опрокинул чайник. Густой пар окутал всё на мгновение, а затем на восковую маску ударила плотная, яростная струя кипятка. Материал сдался почти мгновенно – не тая, а именно плавясь, размягчаясь и сползая с черепа мерзкими, густыми наплывами.

И он не мог оторвать взгляд. Он смотрел, как его собственное лицо – нос, скулы, губы – теряет форму, оплывает, превращается в бесформенную, уродливую массу. Черты расползались, как на старой картине под дождем, обнажая пустоту внутри. Это было не уничтожение. Это был акт какого-то первобытного, жуткого осквернения.

Он лил кипяток медленно, почти ритуально, смешивая прозрачную, клубящуюся паром воду из чайника с холодной струей из крана. Две стихии, горячая и ледяная, сливались в одну, чтобы совершить акт уничтожения.

Под этим душем абсурда восковое подобие начало терять последние черты. Оно не просто таяло – оно сползало, разлагалось на глазах, превращаясь в разноцветную, маслянистую жижу. Радужная пленка закружилась в воронке, и то, что было его лицом, с тошнотворным хлюпаньем стало исчезать в черном отверстии слива.

Глубокий, сдавленный выдох вырвался из его груди. Но это была не победа. Это была передышка перед новым витком кошмара. Взгляд упал на пол. Проклятая коробка. Та самая. Она стояла у ванны. Немой свидетель. Кусок картона, пропитанный ужасом.

С рыком, в котором не осталось ничего человеческого, он набросился на нее. Ногти рвали шершавую бумагу, ломались, не чувствуя боли. Пальцы, не слушаясь, раздирали картон на клочки, он делал это истошно, с хрипом и слезами ярости. Он швырнул эти лохмотья в ванну, в мутную восковую кашу, где они размокли и потемнели.

Он принялся засовывать всё это в слив, давя, проталкивая пальцами, пытаясь силой загнать в узкую горловину доказательства своего безумия. Следы. Нужно уничтожить все следы.

Но слив захлебнулся, забился цветной гущей. Силы, дикие, животные, что двигали им секунду назад, покинули его разом. Сознание отключилось. Он не упал, а скатился с холодного бортика ванны на кафельный пол. Теплый от пролитой воды, он показался последним, обманчивым утешением. Он лежал, не в силах пошевелиться, слушая, как его собственное сердце колотится меж ребер в пустой, враждебной тишине ванной комнаты.

Время спустилось в густой, тягучий туман. Часы, должно быть, пробили несколько раз, но их звон тонул в вате тишины. Единственным свидетельством прошедшего урагана были осколки фарфора от чайника, разбросанные по кафелю, как блестящие осколки льда. Вспышка была короткой и яростной. Слепой, животный бросок – и чайник врезался в стену, разлетевшись на десятки острых осколков. Теперь и его не было.

Джон замер, прислушиваясь к тишине. Дыхание, еще недавно хриплое и прерывистое, начало выравниваться. «Всё позади», – пронеслось в голове хрупкой, обманчивой мыслью.

Его взгляд, блуждающий и пустой, наткнулся на треснувшее зеркало над раковиной. Паутина трещин расходилась от центра, дробила его отражение на десятки искаженных, безумных ликов. И в этом хаосе из стекла и теней ему внезапно вспомнился вчерашний звонок. Тихий, спокойный голос в трубке. Обещание.

Он отполз от осколков, как раненый зверь, прополз под своим разбитым отражением и свалился на кровать. Пружины жалобно взвизгнули. Он лежал на спине, уставившись в потолок. Единственным желанием, жгучим и простым, было одно: чтобы его не трогали. Никто. Никогда.

Это желание стало последней мыслью, черной дырой, которая засосала всё остальное. Он не спал. Время расползлось, как чернильная клякса на промокашке, смешав темноту за окном с темнотой под веками. И сквозь эту густую пустоту то и дело пробивался один и тот же звук: призрачный, леденящий хруст картона. Он вскидывался, сердце колотилось о ребра, но вокруг была лишь тишина и собственное прерывистое дыхание. Так, в мучительных всплесках псевдободрствования, и прошла ночь, пока за окном не заскулил первый мусоровоз, возвестивший не рассвет, а просто наступление утра – серого, безрадостного, неизбежного.

С трудом поднявшись, он сбросил с себя халат – эту запачканную, липкую кожу прошлой ночи. Механическими движениями он натянул старые трусы из шкафа, накинул на плечи мятую сорочку. Пальцы, всё еще предательски дрожа, скользили по полкам в полумраке, обходя знакомые предметы на ощупь. Он искал не видя, не думая. Отыскивал маленький, холодный флакон с успокоительным, которое погрузит его в пустоту и, наконец, оставит в покое.

Пальцы наткнулись на прохладный, знакомый пластик. Баночка. Он выдернул ее из темноты шкафа, не глядя и с трудом открутил крышку, сорвав резьбу. Белые капсулы, похожие на бледные таблетки от головной боли, с шелестом высыпались ему в ладонь. Он не считал. Какая разница – пять, десять, пятнадцать? Лишь бы прекратить этот адский барабанный бой в груди. Лишь бы выжечь из памяти тот немой, стеклянный взгляд, что застыл в растаявшем воске.

Он запрокинул голову и закинул горсть в рот. Сухие капсулы прилипли к нёбу и языку. Горький привкус крахмала тут же заполнил всё. Он сглотнул с усилием, протолкнув их комком по пищеводу одним мучительным спазмом.

Отвлечься. Дела. Встречи сегодня.

Он попытался зацепиться за эти якоря нормальной жизни: расписание, цифры, всё, что было до этого. Но тело взбунтовалось. Его начало трясти мелкой, неконтролируемой дрожью, будто изнутри ломил сильнейший озноб. Холодный, липкий пот проступил на спине и груди, моментально пропитав тонкую ткань сорочки. Она прилипла к коже. Вторая ледяная кожа, напоминающая о слабости.

Каждая попытка мыслить о бизнесе, о контрактах разбивалась об один и тот же образ. Нечеткий, расплывчатый, но от этого не менее жуткий. Не восковая голова. Нет. Просто коробка. Обычная деревянная коробка. Она стояла перед ним, в центре сознания, – немой и неумолимый укор. И он понимал, что никакие таблетки не сотрут ее оттуда.

До встречи оставался час. Ровно шестьдесят минут, которые отделяли его от мира галстуков, рукопожатий и дежурных улыбок. Он распахнул дверцу шкафа.

И замер.

Внутри, безупречные и безжизненные, висели несколько шикарных костюмов. Белоснежные сорочки, выстроенные в безупречный ряд, блестели начищенными запонками. Но за этим фасадом успеха, бутафорским музеем его жизни, сквозь стройные ряды галстуков ему ухмылялось оно.

Его собственное лицо. Бледное, как полотно, с губами, растянутыми в неестественной, жуткой усмешке. Глаза, пустые и блестящие, как у куклы, смотрели прямо в него, видя насквозь.

Джон замирает, всматриваясь в темноту шкафа. Ему кажется, что тени между костюмами словно сложились в знакомые черты. Он почти слышит призвук собственного голоса – но это всего лишь скрип старого шкафа, слившийся с бешеным стуком его сердца в ушах. Он не слышит, а чувствует этот приказ на уровне животного инстинкта. Фраза «БЕГИ, ДЖОН!» не звучит, а вспыхивает в его мозгу как собственная паническая мысль.

Сердце остановилось, а потом рванулось в бешеной пляске. Ледяная игла вонзилась в основание черепа. Не думая, не рассуждая, он отшатнулся, вжавшись спиной в косяк двери.

Он не просто вспомнил. Он видел его снова. Тот образ, что должен был растаять в стоке.

Он снова здесь.

Краем глаза, на мгновение поймав движение, он увидел его. Свое отражение на полированной, темной поверхности двери в спальню. Искаженное, размытое, словно под водой. Говорило что-то. Губы двигались в полной тишине комнаты, сливаясь с собственным прерывистым дыханием.

– Джон… – прошелестело отражение, и голос был похож на скрип несмазанной петли. – Ты помнишь, что обещал?

В висках у него застучало. Воспоминание ударило, как молоток по стеклу. Не голос, а взрывная волна из прошлого. Он вспомнил тот самый детский крик, собственный, который он давил в себе годами. Он не услышал его – он снова его почувствовал в горле, как раньше. Эхо этого крика прокатилось по его сознанию, сметая всё на своем пути. Это был голос маленького Рики.

Отражение в двери медленно улыбнулось. Улыбкой, полной леденящего душу торжества и насмешки. Оно приблизилось. Его черты стали четче, почти выступили из дерева.

Он не выбирал. Он схватил первые попавшиеся джинсы и темное, безликое худи – униформу беглеца, которая должна была стереть его с лица этого города. Не оглядываясь, не думая, он вылетел из квартиры.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.