Майкос Будь моей

Глава 1

***

Утро впилось в Огасте колючим, пронизывающим холодом. Воздух густел от мороза, заставляя редких прохожих кутаться в пальто и торопливо смотреть под ноги. Для меня же это было идеальное время: никто не станет задавать лишних вопросов.

Я припарковался у очередного кирпичного дома неподалёку от Капитол‑парка и обошел машину. Багажник открылся с глухим щелчком, приняв в свое чрево утреннюю сырость. Оттуда я извлек большой черный мешок для строительного мусора – вместительный, непромокаемый, ничем не примечательный. Натянув бейсболку пониже, чтобы тень скрыла лицо, толкнул входную дверь и переступил порог.

Моя цель – квартира 13В на втором этаже, жилище Кейти Риверс. Дверь поддалась без звука: ключи я взял из ее сумочки. Внутри пахло кофе и ландышем. Так приторно по-женски, ненавижу. Войдя, я аккуратно поставил пакет на пол, развязал узлы и извлёк тело девушки. Едва теплое, гибкое тело Кейт легко заняло место на потрепанном вельветовом диване. Я придал ей естественную позу, будто она сидела в углу, уставившись в мерцающий экран телевизора.

Три часа. Ровно три часа до возвращения ее матери с ночной смены из «Мемориала». Я уже слышал, как захлебнется ее дыхание на пороге, как смолкнет на полуслове, как из горла вырвется не крик, а немой, животный стон. Ожидание этой дрожи в воздухе заставляло кровь петь в висках.

Я тщательно поправил прядь пепельных волос, уложив ее за ее безупречное ухо. Расстегнул одну пуговицу на клетчатой рубашке, потом застегнул – так лучше. Совершенная картина. Тихая, прекрасная и насквозь моя. Теперь навсегда моя.

Моя первая жертва. Но в кармане уже лежала записная книжка с аккуратным крестиком напротив следующего имени. Я чувствую, как растёт нетерпение. Игра только начинается.

***

– Энди! Энди, погоди! – окликнул меня знакомы голос.

Я обернулась, и улыбка сама собой потянула уголки губ вверх. Джеймс Такер. Мой напарник, мой друг и, кажется, единственный человек в Огасте, способный вынести мое упрямство.Один поток, одна академия, первый патруль с кислым кофе и дерзкими подозреваемыми. А теперь – оба детектива второго класса. В нашем участке это звание не просто бумажка: штат маленький, дел немного, а криминальная палитра Огасты сводится к скучным грабежам, бытовым разборкам и изнасилованиям после полуночи в районе пивных баров. Но мы с Джеймсом довели раскрываемость до абсурдных ста процентов. Ни одного висяка. Ни одного холодного дела.

Пока.

– Такер, если ты сейчас не прикусишь язык, я лично оформлю тебя в техперсонал, – сказала я, обнимая друга. – Всю неделю ты слоняешься по коридору, как призрак.

– А ты без меня от скуки на стене рисуешь протоколы, – парировал Джеймс, и в его глазах мелькнула знакомая искорка. – Нас с тобой, Энди, из одной глины вылепили. Мы просто повернуты на делах и неприятностях, поэтому всегда их ищем. А пока ищем – хоть друг друга подразним.

Он был прав. Его интуиция и мое упрямство, его общительность и моя дотошность. И это работало – работало слишком хорошо, чтобы не чувствовать подспудной тревоги. Закон больших чисел никто не отменял. И в тихом городе рано или поздно должно было случиться тихое, настоящее зло.

– Пойдешь со мной в бар? Выпьем пива и повеселимся? – спросил Джеймс и подмигнул.

– В бар? – я приподняла бровь, сдерживая улыбку. – Такер, твое представление о веселье заканчивается тем, что ты либо распеваешь гимн штата Мен под джаз-банд, либо затеваешь драку из-за футбольной статистики. А я сегодня не в настроении ни спасать тебя от басиста, ни самой спасаться от твоих пьяных поцелуев.

Я поправила ремень на бедре, ощущая привычную тяжесть кобуры.

– У меня вечер с Молли. Первый за… – голос на миг дрогнул, но я тут же взяла себя в руки, – за долгое время. После того как родители… она наконец согласилась посмотреть вместе кино. Так что пиво придется отложить. Но если вдруг случится что-то стоящее – невыносимая скука не в счет – знаешь, где меня найти.

Пять лет. Именно столько времени прошло с тех пор, как мир перевернулся. Мне был двадцать один, и я только-только получила диплом, когда на нашу семью обрушилась тьма. Родителей убили во время обычного, казалось бы, ограбления лавки на окраине. И в тот же миг я, едва опе рившаяся, унаследовала не квартиру и старые фотографии – я получила на свои хрупкие плечи пятнадцатилетнюю Молли. Груз ответственности, горя и тишины, который не снять, даже когда формальные рамки дела закрыты. Джеймс раскрыл то дело и посадил преступников – это было его первым громким успехом, стремительным взлетом карьеры. Но он лучше всех знал, что родителей мне это не вернет. Он закрыл дело в картотеке, но для нас с ним оно осталось вечным, незаживающим делом, ради которого мы стараемся дать справедливость всем и вся.

– Передавай ей привет! – Джеймс бросил это легко, но в его глазах я прочла то самое, давнее понимание. – Кстати, в прокате неподалёку у меня теперь вечная скидка. Недавно помог хозяину… отвадить назойливых гостей, – он сделал паузу, выбирая нейтральные слова для чего-то, что, я знала, пахло насилием и угрозами. Прежде чем я успела отказаться, он уже уверенно взял меня под локоть и повёл в сторону, к выходу со стоянки. – Пойдём, выберем вам что-нибудь. Комедию какую-нибудь дурацкую. Или ужастик, чтобы ей было за кого держаться.

Он говорил это так, словно решал небольшую бытовую проблему, а не пытался заткнуть дыру в чужой вселенной. Джеймс всегда так: вместо того чтобы говорить о ране, он накладывает на неё практичный, временный пластырь. «Фильм, пицца, дурацкая комедия» – его способ сказать «мне жаль» и «я здесь». И как бы мне ни хотелось сегодня тишины и одиночества, я позволила ему вести себя. Потому что он был прав – Молли нужна была именно эта иллюзия нормальной жизни. И мне, пожалуй, тоже.

Я взяла в руки потёртый пластиковый бокс с кассетой. Обложка выцвела, на углах – потёртости от множества чужих пальцев. "Блондинка в законе". Когда-то это был наш с мамой любимый фильм для пятничного вечера, когда она возвращалась с работы раньше обычного. Я помнила, как мы с ней смеялись над наивными сценами, а она гладила мои светлые волосы и говорила: "Смотри и запоминай, Энди. Умная блондинка всегда обведёт мужчину вокруг пальца. Это закон природы".

– Мама обожала эту глупость, – тихо сказала я, проводя пальцем по глянцевой плёнке обложки.

– Она была права, – Джеймс взял кассету из моих рук и понёс к кассе. – Это гениально. И вам с Молли нужно именно это.

Он был прав. И когда он протянул мне пакет с кассетой, наши пальцы ненадолго встретились. В его глазах не было привычной насмешливой искорки – только та самая, тяжёлая и тёплая, как шерстяное одеяло, серьёзность. И в этом простом жесте – в выборе этого конкретного фильма – было больше понимания, чем в часах разговоров с психологом.

– Спасибо, – сказала я тише, чем планировала.

– Не за что, – он коротко кивнул в сторону выхода. – Пошли, а не то Роджерс вздёрнет нас на крюк за опоздание с обеда.

Мы вошли в здание, и гул полицейского участка тут же накрыл нас волной: стук клавиш, приглушённые разговоры, звон чашек и необычайный аромат булочек. Всё как обычно. Слишком обычно.

– Ты в порядке? – он замедлил шаг, бросив на меня короткий взгляд.

– Да, – я поспешно кивнула, пряча руки в карманы. – Просто… задумалась.

Он не стал настаивать. Знает: если я не готова говорить, давить бесполезно. Вместо этого кивнул в сторону кофейного автомата:

– Держишь курс на эспрессо? Я с тобой.

Я усмехнулась. Кофе – наш ритуал. Наш способ притвориться, что всё под контролем. Пока машина гудела, взбивая пену, я краем глаза заметила отражение в металлическом боку автомата. Мы стояли рядом – два человека, которые знают друг о друге слишком много и одновременно почти ничего. Его профиль был напряжён: линия челюсти, шрам у виска, взгляд, устремлённый куда‑то сквозь стекло. Последняя капля кофе капнула в стакан. Я взяла его, чувствуя, как тепло просачивается сквозь картон.

– Пошли, – сказала я, не глядя на него. – Роджерс не любит ждать.

Мы с Джеймсом обменялись быстрыми взглядами, когда из-за двери кабинета начальника донесся приглушенный, но яростный поток ругани. Не просто раздражение – в голосе Роджера Крегга сквозила та ледяная ярость, которая появлялась только тогда, когда городская тишь взрывалась чем-то по-настоящему чудовищным.

– Входите! – прогремело из-за двери в ответ на наш стук, больше похожий на приказ.

Кабинет был наполнен густым сизым дымом сигары и напряжением, которое можно было резать ножом. Крегг, краснолицый, стоял у окна, спиной к нам, но его плечи были неестественно напряжены.

– А вот и наша сладкая парочка, – бросил он через плечо, не оборачиваясь. Голос был низким, хриплым от сдерживаемой злости. – Знаете, я каждое утро молюсь, чтобы ваш талант к разгадыванию головоломок хоть немного уравновешивался умением заполнять отчеты по графику. Но нет. Зато, когда в городе воняет настоящей кровью, а не подзатыльниками пьяных хулиганов, я почему-то первым делом смотрю на вас двоих. Идиотизм.

– Сэр? – осторожно спросила я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Злой Крегг – это всегда плохой знак.

Он наконец развернулся. Его взгляд, тяжелый и уставший, перешел с меня на Джеймса и обратно.

– Что случилось? – прорезал тишину Такер, его обычная насмешливость испарилась без следа.

– Случилось то, ради чего вас, собственно, и держат на зарплате, – отрезал Крегг, швыряя в нашу сторону тонкую папку. Она шлепнулась на край его стола. – Убийство 18-летней Кейти Риверс. Дом у Капитол-парка. Дело с самого начала воняет так, что проветривать будем год. И оно, – он ткнул толстым пальцем сначала в меня, потом в Джеймса, – ваше. Штат детективов, как вы знаете, сейчас состоит из вас, меня и вон того чахлого кактуса на подоконнике. Так что вперед, сияющие звезды детективной работы. И если хоть одна деталь уйдет от вас… я лично переведу ваши задницы на бумажную работу до пенсии. Вопросы есть?

Никаких вопросов не было. Было только тихое щемящее чувство в груди, знакомое с первой минуты в этом кабинете пять лет назад. Капитол-парк. Слишком близко к дому. Слишком тихо для обычного преступления.

– Никаких, сэр, – четко сказала я, забирая папку. Ее вес оказался неожиданно тяжелым.

– Тогда что вы тут стоите? – прошипел Крегг – Идите и сделайте так, чтобы мне не пришлось оправдываться перед мэром за то, что мои сотрудники не способны поднять свои ленивые задницы и разобраться с делом.

Мы вышли в коридор. Дверь за нами захлопнулась с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба. Джеймс выдохнул, проводя рукой по лицу.

– Ну что, партнер, – сказал он без тени улыбки. – Похоже, наша стопроцентная статистика сегодня проходит проверку на прочность. И пахнет это… не кофе и пончиками.

У кирпичного фасада, ощетинившегося в морозном воздухе, уже кипела жизнь – неестественная, служебная. Синие мигалки отбрасывали на стены судорожные тени, а клубы пара изо ртов полицейских и жильцов смешивались в тревожное облако. Я скользнула взглядом по собравшейся толпе – испуганные лица, растерянные жесты. Показания. Их надо будет изучить потом, выловить в потоке слов ту самую, неуловимую нить, которую всегда оставляет преступник. Но сначала – эпицентр.

Лестница на второй этаж показалась бесконечно длинной. Каждая ступенька отдавалась в висках тяжелым, мерным стуком – отсчетом до чего-то, во что я еще не была готова войти. Дверь квартиры 13В была приоткрыта, затянута черно-желтой лентой. А перед ней, подобно суровому стражу, возвышался Энтони Уэм.

Он стоял в дверном проеме, загородив его собой, в белоснежном комбинезоне, похожем на хирургический халат. В руках – кисть и пульверизатор с нингидрином. Его движения были медленными, почти церемониальными, каждая деталь фиксировалась безжалостным глазом камеры на штативе. Казалось, сама смерть застыла в ожидании, пока этот педантичный жрец науки не завершит свой обряд.

– Энди, Джеймс, – кивнул он, не отрываясь от работы. Голос у него был низкий, монотонный, как гул холодильника. – Не спешите. Здесь… очень чисто. Слишком чисто. Я собрал два отпечатка у дверной ручки. Свежих. И ни одного – дальше прихожей. Как будто его здесь и не было. Только… результат.

Он отступил на полшага, дав нам узкую щель для взгляда. И этого было достаточно.

Внутри пахло не кровью. Пахло тишиной и ландышами. Я встретилась взглядом с Джеймсом. В его глазах отразилось то же самое, что сжало и мою грудь ледяной рукой: это было не просто убийство. Это было послание. И мы только что получили приглашение его прочитать.

– Энтони, – голос мой прозвучал мягче, чем я чувствовала, попытка осторожно вернуть его из мира пыли и отпечатков в наш, полный ледяного ужаса. – Нам нужно внутрь. Хотя бы взглянуть. Для первичного профиля.

Он медленно обернулся, и за стёклами защитных очков его глаза были не просто сосредоточенными – они были отстранёнными, будто видели не комнату, а сложную, болезненную схему, начертанную прямо в воздухе. Он расстегнул одну из застёжек на комбинезоне, жест, полный нехарактерного для него нервного напряжения.

– Милая моя Энди, – произнёс он, и в его обычно сухом, безличном тоне прозвучала трещина, тонкая, как волос. – У меня пока нет протоколов. Нет химических проб. Но я готов спорить на свою годовую зарплату и ту самую бутылку скотча, что ты у меня проиграла в прошлом году. Её убили не здесь.

Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в промёрзлом воздухе коридора.

– Здесь… её только оформили. Со вкусом. Со знанием дела. Как дорогую куклу в витрине. И тот, кто это сделал… он не торопился. Он наслаждался тишиной. – Энтони снял очки, и его уставший, пронзительный взгляд перешёл с меня на Джеймса и обратно. – Девочка будто спит. Это выглядит страшно.

Я задержалась на пороге, дав Уэму закончить его священнодействие с дверной ручкой. Когда он наконец кивнул, я перешагнула через ленту, и мир сузился до размеров этой неестественно тихой прихожей.

Воздух внутри был холодным, застоявшимся, но без привычного металлического запаха крови. Вместо него – приторная сладость ландышевого лосьона и пыли, взбаламученной чужими сапогами. Комната была… безупречной. Слишком безупречной. Подушки на диване лежали симметрично, журналы на столике аккуратной стопкой, ни пылинки на лакированной поверхности ТВ-тумбы. Это не было похоже на жизнь. Это было похоже на музейную реконструкцию жизни.

И в центре этой стерильной композиции – она.

Кейти Риверс сидела, опираясь спиной на подлокотник дивана. Она была одета в простые темные джинсы и клетчатую рубашку, застегнутую до самой верхней пуговицы. Ее светлые волосы были аккуратно откинуты за плечо, одна нога слегка согнута, будто она в любой момент собиралась встать и налить себе кофе. Голова была повернута к огромному черному экрану телевизора. Ни крови, ни следов борьбы, ни беспорядка. Только абсолютная, леденящая неподвижность. Это было не убийство. Это была постановка. И от этого было в тысячу раз страшнее.

Мой взгляд скользнул дальше, в арочный проем на крошечную кухню. Там, за столом из светлого дерева, сидела женщина. Сидела не двигаясь, обхватив ладонями белую фарфоровую кружку, в которой давно остыл чай. Ее спина была прямой, почти деревянной, а взгляд уставлен в одну точку на столешнице. Мать. Ее тишина была громче любого крика, гуще смога от мигалок под окном. Она была единственной живой, дышащей частью этого спектакля, и ее присутствие делало всю сцену невыносимо реальной.

– Мэм? – мой голос прозвучал тише, чем я планировала, почти шёпотом, нарушающим только механическое жужжание холодильника. – Меня зовут детектив Энди. Я хочу выразить соболезнования. Вы мама Кейт?

Женщина медленно подняла голову. Её глаза были не красными от слёз – они были пустыми, словно выжженными изнутри. Она смотрела на меня, но, казалось, не видела, её взгляд скользил сквозь меня, возвращаясь к тому, что осталось в гостиной.

– Она… не просыпается, – произнесла она голосом, лишённым всех интонаций, сухим шелестом бумаги. – Я звала… она не просыпается. И она так странно… сидит. Кейт так никогда не сидит. Она всегда ноги под себя, или развалится, или… – голос её дрогнул, но слёзы так и не потекли. Шок сковал всё.

Она сделала паузу, её пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели.

– Я потрогала её руку… чтобы разбудить. Она… холодная. А волосы… – её взгляд снова стал несфокусированным, – …они лежат слишком ровно. Кейт ненавидела, когда они лезут в лицо, но… она же никогда не приглаживает их вот так. Никогда.

Её дочь была не просто мертва. Её дочь была неправильно расположена в собственном доме. И в этом заключалась дополнительная, невыносимая жестокость.

Я кивнула, осторожно опускаясь на стул напротив, но не придвигаясь слишком близко, чтобы не нарушить хрупкую дистанцию, которую та инстинктивно выстроила.

– Я понимаю, – сказала я мягко, хотя знала, что это неправда. Никто не мог понять этого, кроме неё. – Это очень важно, что вы нам это сказали. Это… детали, которые помогут нам найти виновного. Скажите, Мэм… когда вы уходили на смену, всё было… как обычно? Кейт была дома?

Женщина медленно кивнула, её взгляд упёрся в тёмное пятно заварки на дне её кружки.

– Готовилась к экзамену. За столом в гостиной. В её наушниках играла эта… эта ужасная музыка. – Впервые в её голосе прорвалась слабая, живая нота – знакомое материнское раздражение, мгновенно растворённое в пустоте. – Я сказала ей… сказала «не засиживайся» и «прикрой окно, а то заболеешь». Она… махнула мне рукой. Так, не глядя.

Она замолчала, и в тишине кухни этот жест – этот последний, небрежный, живой жест дочери – повис, между нами, ранящий своей обыденностью.

– А когда вы вернулись… дверь была заперта? – спросил с порога Джеймс. Он не вошёл, оставаясь в тени, давая мне вести диалог, но его присутствие было ощутимой поддержкой.

– Да… Ключом открыла… – её голос оборвался, потерявшись в гулкой пустоте комнаты.

– Спасибо за такую ценную информацию, мэм. Я свяжусь с вами, когда станет что-то известно. Вам есть у кого переночевать?

Пауза затянулась, стала физически плотной.

– Нет. Мы с дочкой… одни. Мама умерла, оставила квартиру… А теперь я… совсем одна.

Фраза ударила меня в солнечное сплетение, отозвавшись глухим эхом в моей собственной, давно зарубцевавшейся ране. На мгновение я увидела не её, а себя в ту первую, оглушительно тихую ночь в пустой квартире, с плачущей Молли на руках.

Я подавила спазм в горле, заставив себя оставаться в настоящем. Моя рука сама потянулась через стол, но я остановила её в сантиметре от её пальцев, сведённых судорогой на холодном фарфоре. Прикосновение могло разрушить этот хрупкий шоковый барьер, и тогда её накроет волна, с которой мы уже не справимся.

– Вам не нужно быть одной сегодня, – сказала я твёрже, чем чувствовала. – Мы найдем, куда вам пойти. Я лично прослежу за этим. – Я встретилась взглядом с Джеймсом в дверях. Он почти незаметно кивнул: понял. Организует социальную службу или соседку.

Я осторожно поднялась, чтобы не спугнуть её оцепенение. Моя тень легла на стол, и её глаза, казалось, на секунду сфокусировались на этом движении.

– Я оставлю вам свою карточку, – сказала я, кладя визитку на стол рядом с кружкой. – На обратной стороне мой личный номер. Позвоните в любое время, если вспомните что-то ещё. Даже если вам просто покажется, что это мелочь. Или… если просто станет невыносимо тихо.

Она не ответила. Её взгляд снова ушел внутрь, в тот мир, где её дочь только что махнула ей рукой, не отрываясь от учебников. Я тихо вышла на кухню, к Джеймсу. Он уже говорил по рации тихим, быстрым тоном, вызывая психолога и распоряжаясь о временном размещении.

– Всё чисто, – прошептал он – Слишком чисто. Ни следов, ни признаков проникновения. Как будто она сама впустила его. Или…

– Или он знал, где она живет, – закончила его мысль я, – Он явно знал жертву, так что надо проверить камеры и посмотреть, никто не преследовал ли девушку в последнее время? Также надо опросить ее друзей и знакомых, вдруг, они видели кого-то странного в ее окружении.

Слова Энтони Уэма вернулись ко мне: «Её убили не здесь. Здесь её только оформили».

– К тому же, он знал график матери, – так же тихо сказала я. – У него было время. Он не спешил. Он… обустраивался. Это не акт насилия, Джеймс. Это ритуал.

Джексон кивнул, его взгляд стал острым, сосредоточенным. Он уже доставал блокнот.

– Камеры вокруг парка в первую очередь. Потом – маршрут от университета до дома. Проверим всех, с кем она контактировала в последние недели. Соцсети, переписки. – Он сделал паузу, его взгляд скользнул в сторону гостиной, где неподвижная фигура Кейт все еще «смотрела» в черный экран. – Ритуал… Это меняет всё. Такой не остановится на одной. Это послание, серийный почерк, или… одержимость.

Он был прав. Холодный камень в моей груди становился тяжелее. Я снова посмотрела на мать, застывшую за кухонным столом. Ее одиночество было зеркалом, в которое я боялась смотреть слишком долго.

– Он выбрал ее не случайно, – прошептала я, больше для себя. – Молодая женщина, живет с матерью… Что же его привлекло? Нужно дождаться отчетов криминалистов и судмедэксперта.

В этот момент Энтони Уэм появился в дверях, снимая перчатки. Его лицо было бледным.

– Энди, Джеймс. Взгляните на это, – он протянул планшет. На экране был увеличенный снимок шеи Кейт, сделанный в особом спектре. Под линией ворота рубашки, почти невидимая невооруженным глазом, проступала тонкая, идеально ровная полоса – слабый след от давления. – Лигатура. Но не обычная. След слишком ровный и узкий. Специальный ремешок, или… что-то вроде гитарной струны. Смерть наступила от асфиксии, но без характерных кровоизлияний в глазах. Это было сделано… профессионально. И аккуратно.

Он переключил изображение. Следующий снимок показывал аккуратную складку на рубашке у запястья.

– И вот это. Микроскопические частицы. Похоже на грунтовку для дерева или строительную пыль. Не отсюда. Я почти уверен, он принес их с собой. На одежде, на подошвах.

Я почувствовала, как расследование обретает первые, зловещие очертания. Это был не просто маньяк. Это был педантичный, терпеливый хищник с ясным, извращенным замыслом. Но каким?

– Отлично, Энтони. Сверим эти частицы с базами. Джеймс, – я повернулась к напарнику, – подними все записи с камер в радиусе пяти кварталов. Каждую парковку, каждый вход, каждый уголок перед домом. Мне нужна каждая тень, которая двигалась вчера после заката.

– Уже на связи с дорожным патрулем и коммунальными службами, – кивнул Джеймс, его пальцы уже летели над экраном планшета.

Я натянула латексные перчатки с тихим щелчком. Звук отсекал все лишнее, переводя в рабочее состояние. На столе, рядом с аккуратно сложенными учебниками Кейт, стоял её ноутбук.

– А я, – сказала я тихо, больше себе, беря в руки холодный корпус устройства, – я поговорю с её призраком. Узнаю, кого она впускала в свою жизнь, когда двери были закрыты.

Я включила ноутбук. Экран загорелся, запросив пароль. Я ввела комбинацию цифр, составивший ее дату рождения. Рабочий стол открылся передо мной: фото Кейт с подругами на фоне университетского кампуса, несколько папок с лекциями, иконки мессенджеров.

Это был самый интимный момент расследования – вторжение в цифровую душу. Социальные сети, переписки, история поиска, сохраненные фото. Здесь человек часто бывает откровеннее, чем в реальной жизни. Здесь остаются следы не только действий, но и желаний, страхов, связей.

– И что говорит нам призрак? – спросил Джеймс, не отрываясь от своего экрана, но его внимание было приковано ко мне.

– Пока молчит, – пробормотала я, открывая историю браузера. – Сначала факты. Маршруты, расписание, привычки. Потом – эмоции. Кому она писала в последний вечер. Кого добавляла в друзья. На какие темы подписывалась… Кто мог наблюдать за ней из этого тихого, цифрового угла.

Мои пальцы скользили по тачпаду. Лекции по политологии. Рецепт веганского брауни. Поиск: «стоит ли менять специализацию на втором курсе». Переписка с мамой («Не забудь купить молоко»). С подругой о парне с семинара. Всё обыденно, невинно, по-студенчески разрозненно.

Но чутье мне подсказывало, что нужно искать дальше, ведь где-то здесь есть зацепка. Я хотела понять не просто как жила жертва. Я хотела понять, как её видел он. Какую картинку она завершала в его больной голове. Потому что именно так мы найдём следующую – до того, как он снова начнёт свой тихий, методичный ритуал.

В мониторе отражалось мое бледное, искаженное напряжение лицо. Я пролистала папку за папкой: входящие – счета, рассылки университета, письма от матери. Спам – реклама, фейковые конкурсы. Даже корзина была пуста. Раздражение начало подтачивать железную собранность. Что я упускаю?