Тесная ванная комната наполнена влажным паром со сладким запахом фруктов. Мадде вымыла голову, намылила все тело, обработала скрабом лицо. Горячие струи воды греют плечи и спину, смывают с нее усталость и обыденность. Так называемую действительность. Она смотрит на воду под ногами и представляет, как она вытекает прямо в Балтийское море.
Мадде выпила в терминале именно в меру. Она собирается ужинать с лучшей подружкой в ресторане со шведским столом, а потом танцевать, а потом… кто знает, что будет потом? На паромах возможно все. И здесь она может быть кем угодно. Вернее, она будет просто собой.
Завтра у нее выходной. Когда ее коллеги будут ехать в метро на работу, они с Сандрой начнут завтрак с шампанского.
Скоро Мадде будет полностью свободна, и, возможно, надолго. Но об этом она не собирается думать сегодня вечером. Она не будет вспоминать своего начальника, который смотрел на нее с таким сожалением… Как будто она не знает, какую он получит премию из денег, сэкономленных на увольнении одного помощника бухгалтера.
Мадде рада, что не стала отменять поездку. Именно развеяться ей сейчас и нужно.
– Ты там жива? – кричит за дверью Сандра. – Тут уже как в парнике!
– Иду!
Мадде нехотя выключает горячую воду и отодвигает занавеску. Делает на голове тюрбан из полотенца. Протирает запотевшее зеркало, но едва успевает увидеть свое раскрасневшееся лицо, как зеркало запотевает.
Она берет еще одно махровое полотенце, замечательно мягкое, и вытирается досуха. Из каюты доносятся звуки «Livin' on a prayer»[4]. Мадде улыбается и сбрасывает полотенце. Сколько раз они слышали эту песню? Эту пластинку Мадде купила одной из первых. Тогда она еще жила на Солдатгатан в Будене. И только что пошла в четвертый класс. Они как раз только начали краситься. Сандра писала свое имя через «з», обе были влюблены в Джона Бон Джови и думали, что в песне поется о жизни в прериях. Сандра без стука открывает дверь и протягивает ей бутылку пива.
– Я снова видела этих итальянцев, – говорит она. – В магазине беспошлинной торговли. Блин, они такие симпатичные, хоть и невысокие.
– Если что-то маленькое, значит нужно два, – отвечает Мадде и делает глоток из бутылки.
После сладких клубничных коктейлей, выпитых в терминале, пиво кажется горьким и крепким.
– Только бы не очень маленький в нужном месте. – Сандра поднимает бутылку, как бокал. – За тебя, старая проститутка.
– За тебя, старая шлюха.
Они чокаются бутылками, и Мадде снова пьет.
– Я уже пьяная. – Сандра опирается на дверь.
– Тогда не пей много. Нам нужно продержаться всю ночь.
– Это запросто. Мы еще не настолько старые.
– Но мы знаем, как это бывает. – Мадде брызгает подмышки дезодорантом. – Мы не должны напиться слишком рано.
– Да, мама, – ухмыляется Сандра.
– Сегодня я должна повеселиться по полной. Иначе я сойду с ума.
– Обязательно будет весело. У нас всегда так.
Мадде втирает в тело крем. В его состав входят крошечные блестки, и ее кожа начинает светиться.
Сандра исчезает из дверного проема, и Мадде поворачивается к зеркалу. Ее отражение уже понемногу появляется, как привидение из тумана. Она делает еще несколько глотков. Пиво в бутылке приятно булькает. Жужжание фена заглушает музыку, но Мадде все равно подпевает, в то время как маленькое помещение ванной комнаты наполняют запахи бальзама и мокрых волос. Она укладывает лаком свои светлые локоны. Завершает укладку новым спреем, тоже с блестками, теперь ее волосы выглядят как золотые нити. Она довольно быстро красится. Допивает пиво в бутылке, накладывая тени. Она снова начала потеть.
– Я хочу курить, – кричит Сандра.
– Я тоже, – отвечает Мадде. – Я сейчас.
– Давай быстрее. Я уже офигела от того, что сижу здесь и пялюсь на стены.
Мадде воздерживается от того, чтобы напомнить Сандре, что именно она выбрала каюту без окна. Она находится во внутреннем коридоре на девятой палубе. Маленькая, как обувная коробка, зажатая среди других таких же коробок. Но Сандра сказала, что они не будут сидеть в каюте, только спать, да и то неизвестно, будут ли. А Мадде напомнила себе, что ей бы следовало не тратить все деньги, а немного откладывать на черный день, который уже настал, но она не собирается думать об этом сегодня вечером.
– Можешь идти, раз тебе так трудно подождать, – кричит Мадде, тщательно изучая результат колдовства в зеркале.
Все вокруг Мадде блестит и сверкает. Куда пропала помощница бухгалтера, которой предстоит увольнение?
Выйдя из ванной, она начинает смеяться. Сандра развесила гирлянду из искусственных цветов вокруг зеркала у письменного стола. В каждом цветке горит лампочка.
– Боже мой, какая красота!
Сандра включает телевизор. Несколько раз переключает каналы, находит трансляцию с танцпола ночного клуба «Харизмы». Пока он пуст. Но ненадолго. В Мадде загорается нетерпение.
– На. – Сандра протягивает мятную конфету.
Запах ментола освежает Мадде нос.
– За сегодняшний вечер, и пусть он кончится как угодно.
– Именно как угодно. – Мадде допивает пиво.
Теперь можно считать, что круиз начался.
Мадде наклоняется над чемоданом и ворошит одежду. Достает маленькое черное платье, настолько прозрачное, что его почти нет.
Одевшись, она вдевает в уши большие золотые кольца, брызгает облако духов и крутится в нем, чтобы аромат лег на кожу равномерно. Сандра театрально кашляет.
– Как я выгляжу?
– Толстая и красивая. – Сандра отсоединяет телефон от колонок. – В точности как я. Пойдем.
Мадде кладет самые важные предметы косметики в сумку. Сандра снова накидывает на шею боа из лебяжьего пуха, поправляет лифчик. Они выходят в коридор. Дверь не сразу закрылась, пришлось приложить усилие, чтобы ее захлопнуть. Одновременно закрывает дверь соседней каюты пожилой мужчина. На его губах плотоядная улыбка. Взгляд скользит по ним вверх и вниз.
– Девочки, вы одеться не забыли? – спрашивает он сальным голосом.
– Нет, – отвечает Мадде. – Мы забыли раздеться.
Сандра фыркает, и они, взявшись за руки, идут по коридору.
Марианна поднимается на восьмую палубу. Идет по широкому коридору с панорамными окнами от пола до потолка. Приглушенное мягкое освещение щадит чувства пассажиров, все они кажутся молодыми и красивыми. Мимо проходит, держась за руки, молодая пара, они выглядят очень влюбленными. Следом идет компания женщин ее возраста, они громко смеются. Марианна идет дальше. Проходит мимо ресторана «Посейдон» с белыми льняными скатертями на столах. Проходит мимо кафе и бара. Оборачивается и видит то, что искала в конце галереи у самой лестницы, по которой спустилась. Двери из дымчатого стекла в ресторан «Буфет „Харизма"» открыты. Но Йорана нет. Разве они не договорились встретиться у входа?
Марианна становится у окна. Тьма поглотила остаток дня. Марианна делает вид, что смотрит на воду, но на самом деле разглядывает в стекле свое отражение. Ей уже хочется выпить бокал вина. Она приглаживает волосы. Украдкой нюхает запястье и думает, не слишком сильно ли она надушилась, выходя из каюты.
Мимо нее проходят люди. Марианна видит их отражения. Кажется, что все они точно знают, куда идут и чего хотят. Она же не имеет об этом никакого понятия.
Женщина снова приглаживает волосы. Ей вдруг становится не по себе. По спине пробегают мурашки. Она ощущает на себе чей-то взгляд. Марианна осторожно оглядывается. Йорана не видно. Но неприятное чувство внутри растет. Она прислушивается к звукам фортепиано, раздающимся из «Посейдона», отголоскам ирландской рок-музыки из бара.
Дальше по коридору перед игровыми автоматами с большими экранами сидят небрежно одетые мужчины. В стороне от них расположился стенд фотографа с фотографиями пассажиров, входящих на борт. Марианна возвращается. Заглядывает в бар. Там темновато. Зеркала украшены трилистниками клевера. На рекламном плакате изображен сорт темного пива со вкусом размоченного черного хлеба. Зеленая неоновая вывеска сообщает, что заведение называется «МакХаризма». Посетители в основном мужчины, но Йорана среди них нет. Единственная женщина сидит в самом дальнем углу. У нее черные тусклые волосы. Она кутается в черную кофту, словно прячется от холода. Несмотря на полумрак, видно, что морщины на ее густо накрашенном лице очень глубокие. Вокруг глаз залегли тени. На столе перед женщиной стоит нетронутый стакан пива.
По спине Марианны снова бегут мурашки. Дрожь пробирает ее до корней волос. Она уверена, что эта женщина следит за ней.
Что-то странное есть в ее лице. Что-то явно не так.
Так не должно быть.
«Наверное, это просто обман зрения», – думает Марианна. Неудачный макияж заставляет ее вспомнить один старый фильм с американской актрисой Бетти Дэвис. Но почему она сидит и смотрит именно на меня?
Мимо проходят двое мужчин с грудными детьми в слингах, розовощекие пухлые дети счастливо улыбаются беззубыми ртами и сучат ножками.
– Вот ты где, моя конфетка!
Йоран спешит к Марианне от входа, берет ее под руку и ведет к ресторану со шведским столом. Марианна бросает на бар последний взгляд. Женщина, опустив глаза, рассматривает стол. Волосы прикрывают ее лицо. Теперь Марианна видит только горестно ссутулившуюся фигуру. Совершенно одинокую. Похожую на нее саму.
Друзья Йорана ждут у входа в ресторан. Администратор за маленькой стойкой у входа, натянуто улыбаясь, показывает на схеме зала, где будет располагаться их стол.
– Проголодалась? – Йоран ведет ее дальше.
В зале очень шумно от голосов и стука приборов, гул как будто разложил на молекулы и растворил Марианну. Она понимает, что нужно что-то ответить на вопрос Йорана. Нос наполняется запахами горячей пищи. Она кивает. И ее взгляд падает на шведский стол с множеством разных блюд.
– Кто бы мог подумать, какая роскошь! – слышит она свой голос словно издалека. – Где же тут начало и где конец?
Йоран смеется, радуется ее удивлению. Она смотрит на его лицо, и вдруг ее осеняет, что она, быть может, полюбит его, когда они снова окажутся на берегу.
В ресторане «Посейдон» из колонок слышны размеренные композиции Фрэнка Синатры в фортепианном исполнении. Вечер только начался, посетителей мало, поэтому все разговаривают вполголоса.
Калле и Винсент смотрят друг на друга, между ними на белой скатерти только что оказалось огромное блюдо с морепродуктами. На сверкающем льду омары, королевские креветки, речные раки, просто креветки, копченые креветки, устрицы и клешни крабов.
– Приятного аппетита, – желает официант с тщательно уложенной гелем прической, где все пряди торчат в разные стороны.
– Это просто даже как-то неприлично, – говорит Винсент, смеясь, когда они снова оказались наедине.
– Я же говорил… – Калле поднимает бокал шампанского. – За нас.
– Да, – соглашается Винсент. – За то, что я наконец могу увидеть эту страницу твоей жизни.
Они делают по глотку. Калле так нервничает, что с трудом глотает. Смотрит на свою руку и удивляется, что она не дрожит.
Когда они переодевались к ужину, у Калле была почти паника. Он смотрел на то, что взял с собой из одежды. Как бы то ни было, это памятный вечер, и он хочет выглядеть как можно лучше, чтобы Винсент запомнил его в лучшем виде. Поэтому он выбрал черный пиджак, белую футболку и ботинки известного бренда цвета бычьей крови.
– Как тебе? Хорошо вернуться обратно? – спрашивает Винсент. – Что-нибудь изменилось?
Калле кивает. Как только они оказались на борту, он почувствовал запахи, которые никогда не выветриваются. Запах сладкого, душного похмелья, старого пива, средств для чистки коврового покрытия с уксусом. Он как будто вернулся в прошлое на восемь лет назад. Всколыхнулись воспоминания не только о «Харизме», но и о том, каким он был тогда. Калле не предполагал, что так будет. Пришло понимание, что круиз не был такой уж хорошей идеей.
– Она стала такая потрепанная. И народу немного. «Харизма» уже не выдерживает конкуренции. Новые паромы и больше, и шикарнее.
Калле старается, чтобы его голос звучал беззаботно, но ему горько видеть, как «Харизма» постарела. А может быть, он просто смотрит на ее новыми глазами?
– Во всяком случае, наша каюта люкс совершенно шикарная, – улыбается Винсент.
– Поэтому она почти всегда пустует. Не так уж много желающих потратить кучу денег за один день на финском пароме.
– Сколько же она стоит?
– Не знаю. Филип организовал скидку.
Именно в это время Филип и Пия занимаются украшением каюты.
Калле смотрит, как Винсент тянется за клешней краба, колет ее щипцами.
– Ты не будешь есть? – спрашивает тот, макая мясо краба в чесночный соус и отправляя в рот.
– Буду. – Калле пытается выглядеть спокойным, а не похожим на человека, у которого невроз на грани психоза. – Я не очень голоден.
– Ты должен мне помочь с этим богатством.
Калле берет креветку, очищает неуклюжими движениями. На вкус она немного резиновая, и он жует без удовольствия.
– Просто невероятно красиво. – Винсент кивает в сторону окна. – Мы должны потом выйти на палубу и насладиться видом.
Островки уже выглядят как более плотные участки сине-черного воздуха. Иногда в промежутках между деревьями мелькает свет, огоньки танцуют на воде.
Калле хмыкает в знак согласия. Разглядывает профиль Винсента. Немного курносый нос, темные волосы, очень мужественный квадратный подбородок. Усы подчеркивают пухлость верхней губы. Голубые глаза приобретают новый оттенок в зависимости от света вокруг, в точности как вода. Его лицо такое живое. Сколько раз он уже смотрел на Винсента и чувствовал, будто видит его в первый раз!
– Трудно поверить, что Балтийское море такое загрязненное, когда вот так на него смотришь. – Винсент задумался. – Помнишь, мы смотрели документальный фильм?
– Да. – Калле окидывает взглядом морепродукты, ни один из них не пойман в воде за окном.
Винсент имеет в виду фильм, где показывалось, как русские корабли ежедневно сливают прямо в море сточные воды от тысяч пассажиров.
– Если бы Посейдон существовал, он выбрал бы для жизни другое место, – замечает Калле.
Винсент смеется, берет и чистит креветку.
С их первого свидания прошло пять лет, но Калле долго не покидало чувство, что он не заслуживает Винсента, он не верил, что ему так повезло. Они наконец занялись обустройством новой квартиры, и теперь каждое утро Калле просыпается в спальне с высокими потолками и белыми стенами и думает, как же такое могло произойти. Ему по-прежнему трудно поверить, что они с Винсентом обрели дом.
И теперь он хочет попросить о еще большем счастье.
– Ты как будто не здесь, – говорит Винсент.
Калле качает головой:
– Просто как-то странно быть снова на «Харизме».
Калле видит, как к их столу направляется женщина в форме охранника. Ее волосы убраны в пучок на затылке, точь-в-точь как раньше. Но в волосах появилась седина, и от этого кажется, что волос меньше. Форма на ней на два размера больше, чем тогда, когда они виделись в последний раз. Несмотря на широкую улыбку, женщина выглядит усталой.
– Калле! До меня дошли слухи о том, что ты сегодня с нами! Как здорово тебя видеть!
Голос совсем не изменился. Хрипловатый, но нежный и похожий на смех. Этот голос имеет магическое свойство успокаивать разбушевавшихся пьяных пассажиров. И становится железно твердым, когда требуется. Сколько раз они бродили по прогулочной палубе и говорили, говорили, говорили…
– Привет, привет! – Калле встает навстречу. – Ты совсем не изменилась.
– А ты так и не научился врать. – Пия крепко его обнимает. – Ты стал таким стильным! – Она делает шаг назад и рассматривает Калле с ног до головы, проводит рукой по его выбритому черепу и смеется: – Я вижу, что успех тебе к лицу. И борода тоже.
– Это Винсент. Мой друг.
Винсент тоже встает и пожимает руку Пии. Они с любопытством разглядывают друг друга.
– Красивые татуировки. – Пия кивает на плечи Винсента, покрытые рисунками в классическом японском стиле, но со шведскими мотивами. Морошка и лось. Лосось вместо рыбы кои.
– Приятно познакомиться. – Винсент снова садится. – Может быть, ты сможешь рассказать, каким был Калле восемь лет назад?
– Неприкаянным, – говорит Калле, преувеличенно улыбаясь.
– Нет, не таким уж и неприкаянным, – усмехается Пия. – Если бы он не ушел, то стал бы директором магазина беспошлинной торговли.
Произнося это, она выглядит почти гордой.
– Пия работает здесь в службе безопасности, – сообщает Калле.
– Я понял это по униформе, – улыбается Винсент. – Каково это, здесь работать?
– Ну, не знаю. Во всяком случае, что-то меня здесь держит. Думаю, что больше всего мне нравятся люди, с которыми я работаю. Или большинство из них. На каждом круизном рейсе работают почти двести человек.
Винсент присвистывает.
– Хотя пассажиры частенько выводят. Иногда такое ощущение, что работаешь в детском саду для взрослых.
Винсент смеется:
– Мне кажется, что сейчас здесь очень спокойно. Хотя корабль может таить много секретов.
– Посмотрим, что ты скажешь ближе к полуночи. – Пия смотрит на Калле. – Но сегодня в принципе может быть и спокойно. Вероятность пятьдесят на пятьдесят.
– Частенько оказывается, что мужчин больше, чем женщин. Тогда почти всегда начинается драка.
– Да, если они не заняты сексом, то им нужно заняться чем-то другим. – Пия кладет руку Калле на плечо: – Так где ты теперь работаешь? Чем занимаешься?
Калле смотрит удивленно. Думает, что она хорошо притворяется. Но потом понимает, что она действительно не знает. Они так и не дошли до этого момента в переписке. Говорили в основном о Винсенте, и он здесь, чтобы рассказать.
– Я теперь ландшафтный архитектор.
Калле немного сомневается, хорошо ли это звучит. Пока он не привык еще так себя называть. Каждый раз, входя в элегантный офис на Сканстулл, он чувствует себя немного самозванцем.
– Значит, занимаешься цветами и тому подобным?
– Не совсем. Я разрабатываю проект, как архитектор, всего, что окружает дома.
Что-то в тоне Калле звучит фальшиво. Не слишком ли высокомерно у него получилось?
– Вот как? – Пия кажется удивленной.
– Я проектирую ландшафт. Все, начиная от того, какое дерево нужно посадить в парке, до того, как выглядит площадь…
– Никогда не думала, что кто-то этим занимается.
– Ничего удивительного. Обычный человек не думает об этом. Такая это работа. Если наша работа сделана хорошо, то ее не видно.
Калле думает, понятно ли он выразился, потому что ему самому речь кажется запутанной и замысловатой.
– Звучит очень здорово. Я всегда знала, что из тебя выйдет толк.
– А ты как? – Калле хочет сменить тему. – Твои дети, должно быть, уже взрослые.
– Им двадцать и двадцать один.
Калле недоверчиво качает головой. Он видел их один раз. Когда ночевал в доме Пии на Аландских островах. Ее дети были подростками, и Калле как будто оказался в низкопробной пародии на фильм «Изгоняющий дьявола»[5] – с хлопающими дверями, постоянным топотом и жуткими криками. Пия тогда только что развелась. И все же у нее были силы слушать о его проблемах, а он был такой молодой…
– Вы заказывали что-то особенное на борту? – спрашивает Пия.
– Я надеюсь на экскурсию сегодня вечером, – отвечает Винсент. – А на завтра Калле заказал посещение спа.
– Здорово. – Пия оборачивается к Калле: – Но если ты действительно хочешь что-то показать Винсенту, то вам нужно после ужина сходить на капитанский мостик.
Это прозвучало так естественно, словно Пия только что об этом подумала.
Калле посмотрел на нее с благодарностью:
– Ты думаешь, это возможно?
– Конечно же возможно. Сегодня посудиной командует Берггрен, а его ты знаешь. После теракта одиннадцатого сентября в Нью-Йорке, конечно, запретили туда пускать посторонних, но я думаю, что для вас сделают исключение.
– Вот это было бы здорово, – радуется Винсент. – Надеюсь, мы там не помешаем.
– Не думаю, что сильно помешаете. Я зайду за вами сюда чуть позже.
– Спасибо огромное, – говорит Калле.
– Не за что. Кстати, Филип передает привет.
Когда Пия ушла, Калле осушил свой бокал шампанского, и Винсент снова налил обоим:
– Кажется, она хороший человек.
– Да, очень, – кивнул Калле. – Это она убедила меня уволиться и пойти в вечернюю школу.
«А я отблагодарил ее тем, что исчез с горизонта», – подумал он про себя.
– Что она имела в виду, когда сказала, что ты был «неприкаянный»? – Винсент положил на тарелку краба. – Вы много пили… или что-то другое?
– Да, думаю, что именно это. Я напивался почти каждый вечер после работы.
Пару раз Калле попался на контроле алкогольных промилле в медпункте. Медсестра Раили с сожалением сообщила, что ей придется об этом доложить. Калле вызвали на беседу с капитаном Берггреном и старшим администратором. Он получил предупреждение до следующего раза и пообещал, что это больше не повторится. Но, конечно, все равно продолжал пить.
– Но не только это, – добавляет Калле. – Это трудно объяснить.
– А ты попробуй. Я любопытный.
– Понимаешь, я думал, что работаю здесь временно. Но шли годы. Это как бы… Я зарабатывал здесь намного больше, чем мог бы в другом месте. Со всеми надбавками я получал двадцать пять тысяч в месяц. И я почти ничего не тратил, только на выпивку. Но и ее мы могли покупать недорого. Есть здесь понятие «чарка». Это порция алкоголя, которую персонал может получить почти бесплатно. И мой друг Филип постоянно угощал меня в баре.
Калле делает паузу, чтобы подумать. Как ему объяснить, как это было на самом деле?
– Это странный мир, он как пузырь. И все, что за его пределами, через какое-то время начинает казаться нереальным.
– Ты не скучаешь по людям, оставшимся здесь?
Калле задумывается. Достает мясо омара из панциря, чтобы выиграть секунду-другую. Он не припомнит, чтобы ему где-либо еще было так же весело, как на пароме. Пия и Филип были лучшими друзьями в его жизни. Но он всегда знал, что нужно двигаться дальше, пока не застрял здесь навсегда. Он только не знал, как это сделать.
И еще были вещи, которые Калле выносил с трудом. Но понял он это позже, и, только оказавшись в реальном мире, ему стало ясно, насколько он привык к этой дикости. На пароме процветала культура мачо. Финны утверждали, что все шведы геи. Шведы из всех сил пытались доказать обратное. И еще расцветал банальный расизм. Директор магазина беспошлинной торговли запросто мог с многозначительным видом сказать, что сегодня черно на сходнях. Или продавщица парфюмерии Лилль бесстыдно жаловалась, что африканцам трудно подобрать аромат, потому что они по-другому пахнут. Или этот упорно тиражируемый миф, что арабы возят с собой электроплитки и готовят в каютах, потому что они слишком жадные, чтобы есть в ресторанах. И Калле ненавидел сам себя за то, что он почти не возражал, не спрашивал, кто своими глазами видел арабов с электроплитками. Но тогда он был молод. И слишком труслив.
Вместо этого Калле играл роль «веселого гея». Спешил отпустить «голубую» шутку, пока его кто-то не опередил. Становился неопасным для мачо. Влился в роль женоподобного друга-гея у девушек, которого можно попросить застегнуть сзади платье. Это оказалось просто. Слишком просто. Под конец Калле уже сам не знал, кто он на самом деле. Только Пия и Филип видели другие стороны его характера.
И его собственный цинизм рос на пароме с каждым днем. Пьянство этому способствовало не в последнюю очередь. Каждый день Калле видел людей в самом неприглядном состоянии. Но хуже всех были пассажиры, которые отправлялись в круиз, как в зоопарк, чтобы поглазеть на других. Или как на сафари. Они останавливались, показывали пальцем на собратьев и смеялись.
Если бы Калле остался, то полностью потерял бы веру в людей.
Мясо омара во рту становится поперек горла, когда он думает о том, что Пия выглядела очень естественно, изображая радость встречи. Почему он перестал звонить и писать им всем?
Потом в жизни Калле были годы обучения в вечерней школе для взрослых в Анарпе. И каждый раз, приезжая в Стокгольм, он только хотел быть с Винсентом, и больше ничего. Они быстро поняли, что не являются исключением из правила, которое гласит, что отношения на расстоянии – это очень тяжело. Потом наступили первые месяцы работы в бюро. Забыть Пию и Филипа оказалось легко, просто надо было поверить в то, что их связывала только работа. Работа и пьянство.
Калле понимает, что Винсент все еще ждет ответа на вопрос, скучает ли он по старым друзьям.
– Мы продолжали общаться в Фейсбуке, – отвечает он, жуя. – Но ты знаешь сам, это нелегко.
Его телефон пищит, и Калле тщательно вытирает руки о льняную салфетку на коленях. Смотрит на экран так, чтобы Винсент не увидел написанного.
«Он 10 баллов из 10! В каюте все готово. Увидимся. Пия».