Марьям Седаева Мрачная судьба лулье. Когда звезды молчат

Клятва в саду

Солнце стояло низко, и трава щекотала пальцы на ногах Лулье. Ей было шестнадцать, почти семнадцать, и сегодня она хотела только одного: никаких проблем. Рик разломил хлеб на три части и отдал матери самый большой кусок. «Мама, ешь», — сказал он. «Тебе нужны силы». Её мать улыбнулась и подвинула половину обратно к нему. «Мы делимся», — сказала она. «Мы всегда так делали».

Они устроили пикник в саду за домом, как каждое лето. Они смеялись над плохими шутками Рика и историями, которые мать рассказывала об отце. «Ваш отец однажды сказал», — начала она, и её глаза смягчились, — «что семья — это как стая. Никто не оставляет своих. Что бы ни случилось».

Лулье подумала о сундуке под её кроватью. В нём лежал дневник. Кожаный, с печатью. На твоё семнадцатилетие, — сказала мать. Тогда ты будешь достаточно взрослой для его правды. Ещё месяц. Всего месяц, и она прочтёт слова своего отца. Что он хотел ей оставить?

Первый крик донёсся с рыночной площади. Потом второй. Потом сотня.

Люди бежали по переулкам. «Призраки!», — визжала женщина. «Бегите! Они перешли реку!»

Мать вскочила на ноги мгновенно. «Рик, сумку! Лулье, ко мне!» В её голосе не было паники. Только приказ. Они побежали. Рик схватил Лулье за руку и не отпускал, даже когда она споткнулась. У кареты он втащил её первой, потом мать, потом забрался сам. «Мы держимся вместе», — выдохнул он. «Клянёшься?» Лулье кивнула, со слезами на глазах. «Клянусь».

Лошади неслись галопом. Лулье вцепилась в скамью и оглянулась. Деревня — её дом — исчезала за стеной из пыли и теней, что двигались как живой туман. А вместе с ней и сундук. Дневник. Голос отца, которого она ещё не слышала.

«Прости меня», — прошептала она. Рик обнял её за плечи. «Эй», — хрипло сказал он. «Мы вернём его. Когда-нибудь. Вместе. Это обещание стаи».

Королевство встретило их несколько дней спустя. Стены были такими высокими, что Лулье пришлось запрокинуть голову. «Здесь вы в безопасности», — сказали стражники. Им дали маленький дом. Три кровати, стол. В первый вечер мать сварила суп из того, что было. Жидкий, но горячий. «Мы вместе», — сказала она и подняла свою миску. «Это всё, что имеет значение».

Но по ночам, когда мать спала, Рик шептал: «Ты видела закон у казармы?» Лулье кивнула. Только сыновья Империи имеют право носить меч.

«Это глупо», — сказал Рик. Он встал, вытащил из ящика две поварёшки и бросил одну ей. «Отец хотел бы, чтобы ты могла защищаться. Так что я научу тебя. Чтобы тебе больше никогда не пришлось бежать, если ты хочешь драться».

И так началось. Каждую ночь. Без света, чтобы никто не увидел. Рик показывал ей, как уворачиваться. Как бить. Она была быстрой. Пугающе быстрой. И каждый раз, когда она падала, она думала об отцовском дневнике. О клятве в саду. О словах Рика: Вместе.

Ей было всего шестнадцать. Она ещё не прочла правду своего отца. Но она будет готова, когда придёт время. Ради своей семьи. Ради своей стаи.

Потому что мужество, как говорила мать, — это не отсутствие страха.

Мужество — это всё равно поступать правильно.

Правда ночью

Прошел год.

Лулье исполнилось семнадцать. За двенадцать месяцев ее тело изменилось. Ее руки больше не были руками девочки, которая делила хлеб. Это были руки человека, который ночь за ночью махал деревянной палкой, пока мозоли не лопались. Рик заметил это первым. На крыше, во время тренировки, она уже не просто уворачивалась от его удара. Она отвечала. Однажды она ударила его так сильно по запястью, что он выронил палку.

«Ай», сказал он и потряс рукой. Потом усмехнулся. Это была гордая усмешка, но в его глазах было и что-то другое. Страх? «Ты лучше меня», пробормотал он. «Отец бы… он бы гордился».

В ночь ее семнадцатилетия мать разбудила ее. Ни свечей, только луна светила сквозь ставни. «Идем», прошептала она. «На кухню».

Лулье села за холодный стол. Мать не поставила чай. Она просто положила ладони плашмя на дерево, будто ей нужно было за что-то держаться.

«Тебе теперь семнадцать», сказала она. «Достаточно взрослая для правды. Для правды твоего отца».

Лулье затаила дыхание. Дневник. Целый год она каждую ночь думала о нем. О сундуке, о деревне, о пепле.

«Мама, где он?», спросила она. «Дневник. Он еще там?»

Мать покачала головой. «Нет. Но однажды ты должна будешь его вернуть. Потому что в нем написано, как их победить». Она сделала паузу. «Призраков».

Слово повисло между ними. Победить. Не просто бежать. Не просто строить стены.

«Там написано?», прошептала Лулье. Сердце колотилось. «Как?»

«Не знаю», сказала мать. «Твой отец так и не дорассказал. Он говорил только: кто прочтет книгу, тот поймет врага. А кто поймет врага, тот сможет его убить».

Тишина. Потом мать вдохнула, будто прыгая с обрыва.

«Но это не то, что шокирует тебя сильнее всего, Лулье».

Она наклонилась вперед. Ее голос был лишь дыханием.

«Твой отец… он пришел оттуда, откуда приходят призраки».

Мир перевернулся. Лулье вцепилась в край стола. «Что? Нет. Отец ненавидел призраков. Он предупреждал нас о них!»

«Знаю», сказала мать. И впервые Лулье увидела слезы в ее глазах. «И все равно это правда. Послушай меня. Мы так мало знаем о мире. Мы думаем, эти стены это все. Что там снаружи только смерть».

Она покачала головой. «Есть большее. Намного большее. Люди, Лулье. Целые города. Страны. Они живут без призраков. У них есть свет, который идет не от огня. Повозки, которые едут без лошадей. Они…» Она искала слова. «Они на двести лет впереди нас. Для них мы прошлое. Древние. Те, кто еще тренируется с деревянными мечами».

Лулье не понимала. «Но если они есть, почему они нам не помогают? Почему они позволяют призракам нас уничтожать?»

«Потому что они живут в ложном мире», горько сказала мать. «Они забыли, что мы существуем. Или не хотят знать. У них свои стены. Только их стены сделаны из забвения».

Она взяла Лулье за руку. Ее пальцы были холодными.

«Твой отец пришел оттуда. Он сбежал. Из-за тебя. Из-за нас. Он хотел, чтобы ты узнала, когда будешь достаточно взрослой. Чтобы ты решила».

«Решила что?»

«Пойдешь ли ты за дневником. Найдешь ли правду. И закончишь ли войну, которую он не смог закончить».

Снаружи ветер скользил вокруг дома. На мгновение он пах неправильно. Сладковато.

Лулье подумала об обещании стаи. О Рике. О деревянном мече.

Ей было семнадцать. Она была сильнее брата.

А ее отец был одним из них.

«Расскажи мне все», сказала она. «С самого начала». «Рассказывай дальше», прошептала она. «Откуда именно пришел отец? Как выглядят эти другие люди? Как победить призраков?»

Мать погладила ее по щеке. Ее рука дрожала. «Прости меня, мой цветочек», тихо сказала она. «Больше я не знаю. Все это… все это в дневнике. Твой отец хотел, чтобы ты прочла это сама. Своими глазами».

В ту ночь мир изменился в глазах Лулье. Кухня осталась той же. Луна все так же светила сквозь ставни. Но ничто больше не казалось безопасным. Стены вдруг стали просто камнем.

Чего она не знала: Рик стоял за приоткрытой дверью. Он слышал каждое слово. Об отце. О другом мире. О дневнике. Его сердце колотилось так громко, что он боялся, они его услышат. Его пальцы впились в дверной косяк.

Но он глубоко вдохнул. Заставил лицо успокоиться. Когда мать встала, он бесшумно проскользнул обратно в свою комнату и лег. Притворился, что спит.

Он не должен был этого знать. Не раньше Лулье. Она не должна была нести еще и его страх. Он защитит ее. И он найдет эту книгу. Но один. Он поклялся в этом, глядя в потолок.

На следующее утро колокола разорвали тишину.

«Нападение!», кричали люди. «Деревня Лерхенбах! Призраки прорвались!»

Бойцы собирались у казармы. Рик стоял среди них, нарочно громко зевал и потягивался. «Что случилось?», спросил он у одного из мужчин, будто только что услышал колокола. Командиры взяли его без колебаний. Семнадцать лет, сильный, умеет держать меч. Этого хватило.

«Рик, нет!», закричала мать. Она хотела броситься к нему, но стража удержала ее.

Рик обернулся. Посмотрел прямо на Лулье. И криво усмехнулся, точно как всегда, когда хотел ее подразнить. «Присмотри за мамой, ладно?», крикнул он. «И не трогай мою деревянную палку. Она мне еще нужна!»

Ни знака. Ни прощального взгляда. Он вел себя так, будто это просто тренировка. Будто он спал прошлой ночью как камень. Будто он не знал, что мир разбился.

Лулье и мать собрали его вещи. Рубашку. Буханку хлеба. Деревянную палку, которой они тренировались. Они отдали все одному из всадников. Потом бойцы ускакали. Ворота закрылись с грохотом, от которого у Лулье заныли зубы.

В глазах матери стояли слезы. Она смахнула их, прежде чем Лулье успела их как следует разглядеть. Потом она взяла Лулье за руку. «Идем, цветочек», сказала она слишком спокойно. «Дома у нас много дел».

Лулье кивнула. Она поняла.

Дома она сварила еду. Вышла на улицу и собрала желтые цветы, потому что мать любила желтые цветы. Вечером она поставила букет на стол.

Мать смотрела на него. Очень долго. Потом улыбнулась. «Спасибо», прошептала она. «Они прекрасны».

Позже ночью Лулье поднялась на крышу. Как всегда. Она потянулась за деревянным мечом. Открыла рот, чтобы позвать Рика.

И тут она снова вспомнила.

Его не было.

Тишина легла ей на сердце тяжелой пеленой. Она связала длинные волосы, чтобы не мешали. Подняла меч.

«Тогда буду учиться одна», сказала она в ночь. «Пока ты не вернешься, Рик».

И так шли дни. Без Рика. Лулье тренировалась на рассвете и на закате. Она варила еду, носила воду, приносила матери цветы. И каждый вечер они сидели вместе у окна и ждали.

Так шли дни. Пять. Потом семь.

Лулье считала каждый рассвет. Утром она тренировалась на крыше, пока руки не начинали гореть. Днем она варила еду и приносила матери цветы с края поля. Вечерами они сидели у окна. Молча. В ожидании.

На восьмой день рога разорвали тишину.

Сигнал бойцов. Они возвращались.

Лулье выронила ведро с водой. Мать выронила нож. Они побежали к воротам.

У ворот толпились люди. Плач. Молитвы. Крики.

«Так много погибло», прошептала женщина рядом с Лулье. «Лерхенбах сгорел дотла. Призраки… их было слишком много».

У Лулье перехватило горло. Она встала на цыпочки. Искала.

И тогда она увидела его.

Рик. На хромающей лошади. Грязный. Порез на лбу. Но живой. А за ним, вцепившись в него, сидел молодой мужчина. Высокий. Широкие плечи. Его лицо было искажено болью. Левая рука была замотана в окровавленную льняную ткань.

«Рик!», закричала Лулье. Она пробилась сквозь толпу.

Рик услышал ее. По его лицу скользнуло облегчение. Он усмехнулся, как раньше, когда возвращался с рынка. Он направил лошадь к ним.

Он едва успел спешиться, как мать бросилась к нему. «Ты жив», плакала она в его рубашку.

Только потом они отступили. Посмотрели на молодого мужчину. Он стоял неуверенно. Несмотря на рост, он выглядел опустошенным. Он старался не двигать раненой рукой.

Лулье обняла Рика следующей. От него пахло дымом, потом и лошадью. Она крепко держала его. «Тебе нельзя было уходить», прошептала она.

Рик тихо рассмеялся ей в плечо. «Надо же было защищать дом, старшая сестра».

«Кто это?», спросила мать.

Рик встал рядом с ним и положил ему руку на плечо. «Это Дурим», сказал он. «Из Лерхенбаха».

Дурим кивнул им. В его глазах было то, что уже не забывается.

«Что случилось?», спросила Лулье.

Рик вдохнул. «Призраки пришли ночью. Сотни. Лерхенбах больше не стоит. Меня отрезало от остальных. Один призрак повалил меня на землю. Я думал, это конец».

Он посмотрел на Дурима. Во взгляде Рика было то, чего Лулье никогда раньше не видела. «Он меня увидел. У Дурима не было меча. Только вилы из его хлева. Но он побежал. Всадил их этой твари в спину, чтобы я успел уйти».

Голос Рика охрип. «При этом призрак зацепил его. За руку. Он мог убежать. Но он встал передо мной».

Дурим смотрел в землю. «Всего лишь рука», пробормотал он.

«Это была твоя жизнь», резко сказал Рик. Потом он посмотрел на мать и Лулье. «Его семья… все мертвы. Его двор. Все пепел. У него больше никого нет. Я сказал, он может пойти с нами. Если вы согласны».

Мать посмотрела на Дурима. На раненую руку. На то, как он стоял, будто ожидая удара. А потом она сделала то, что делала всегда. Она раскрыла объятия.

«Иди сюда, мой мальчик», мягко сказала она. «Здесь ты в безопасности».

Дурим помедлил. Он сжал здоровую руку в кулак, будто ему нужно было сдерживать самого себя. Потом сдался. Один шаг. Он позволил ей обнять себя. Он не плакал. Но все его тело один раз коротко дрогнуло.

Лулье посмотрела на Рика. На тень в его взгляде. И на Дурима. На груз, который он нес.

И она поняла: с этого момента она больше не ребенок, которого защищают.

Они пошли в дом. Никто не говорил. Мать поставила на стол хлеб и суп, но есть никому не хотелось. Они ели вместе. Молча. Было слышно только, как стучат ложки.

Лулье больше не могла ждать. «Ты нашел его?», тихо спросила она. «Дневник».

Рик покачал головой. Он смотрел в пол. «Нет. Все было… пепел. Дым. Мы едва могли дышать». Его голос был хриплым. «Это было тяжело, Лулье. Так тяжело».

Он поднял взгляд. И впервые за этот день улыбнулся. Маленькой, настоящей улыбкой. «Но я нашел друга. Дурима».

Он рассказал о той ночи. О призраке. О вилах. «Он из тех, кто пойдет за своих друзей сквозь огонь. Что бы ни случилось. Черноглазый, упрямый как осел. Но он отдаст жизнь, чтобы тебя защитить».

На следующее утро солнце взошло, будто ничего не произошло.

«Идем», сказал Рик и толкнул Лулье плечом. «Базар. Нам нужна еда. А матери нужен покой».

На базаре было шумно. Кричали торговцы, смеялись дети. На мгновение все показалось нормальным. Лулье остановилась у одного прилавка. Клубника. Темно-красная, сочная. Она любила клубнику. Еще в детстве отец всегда приносил ей первую с рынка.

«Эту», сказала она и показала на нее. «Всю».

Рик рассмеялся. «Всю? Хочешь начать войну?» Но он купил ее. Целую корзину.

По дороге домой Рик вдруг остановился. «Я… я быстро схожу к Дуриму», сказал он. «Его рука. Хочу посмотреть, стало ли ему лучше. Сейчас вернусь».

Лулье кивнула. «Поторопись». И пошла дальше одна, с корзиной клубники в руках.

Она открыла входную дверь.

Корзина выпала у нее из рук. Клубника раскатилась по полу. Красное на дереве. Как кровь.

Перед ней стоял он.

Призрак. Высокий. Кожа серая, как пепел. Пальцы как когти. А на полу, между ним и Лулье, лежала ее мать.

Кровь. Везде кровь. Раны зияли. Слишком много, чтобы сосчитать.

Лулье не могла пошевелиться. Ее легкие забыли, как дышать. Глаза широко раскрылись.

Призрак наклонился. Открыл пасть. Зубы были черные. Он хотел откусить голову ее матери…

Нет.

Что-то сломалось в Лулье. Ни мысли. Ни плана. Только дрожь, прошедшая через все тело. Жарко и холодно одновременно. Кожа заколола. И ее глаза, она это чувствовала, стали фиолетовыми. Темный, глубокий фиолет, который светился в тени.

Ее рука двинулась сама. Схватила деревянное тренировочное копье Рика, стоявшее у стены.

Один шаг.

Призрак повернулся к ней, удивленный.

Второй шаг.

И тогда она ударила. Без тренировки. Без раздумий. Ее тело просто знало. Дерево попало призраку прямо в грудь. Раздался звук, как будто ломается мокрое дерево. Призрак завизжал. Рассыпался в пыль, не коснувшись пола.

Тишина.

Лулье стояла. Меч дрожал у нее в руке. Глаза снова стали карими. Что… что она только что сделала? Ее тело двигалось само.

«Мама!»

Она бросила меч и побежала к ней. Упала на колени. Кровь липла к рукам. «Мама, пожалуйста», прошептала она. «Пожалуйста, нет».

Слезы текли по ее лицу. Капали на кровь матери. «Накричи на меня», умоляла она. «Скажи цветочек. Что-нибудь!»

Дверь распахнулась. Рик. Он увидел пыль. Увидел клубнику. Увидел мать. Его лицо побелело. «НЕТ!»

Он тут же оказался рядом с ними. «Врача позовите!», закричал он наружу. «НЕМЕДЛЕННО!»

Они пришли. Двое мужчин из стенной стражи. Опустились на колени. Нащупали пульс. Переглянулись. Покачали головами.

Мать открыла глаза. Совсем чуть-чуть. Губы шевельнулись. Еле слышно. «Вынесите… меня… за ворота… умереть… спокойно».

«Нет!», закричала Лулье. Она схватила руку матери. «Ты останешься здесь! Ты останешься со мной!»

Она посмотрела на Рика. Умоляюще. «Скажи им, пусть оставят ее! Рик! Пожалуйста!»

Но Рик плакал. Слезы текли по его лицу. Он посмотрел на мужчин. И кивнул. Один раз. Едва заметно.

«Нет», прошептала Лулье. «Рик, нет!»

Они подняли ее мать. Осторожно. Она была такая легкая. Слишком легкая.

Лулье хотела броситься за ними. Хотела кричать, драться, удержать ее. Но Рик держал ее крепко. Обеими руками. Он был сильным. Сильнее, чем она думала.

«Отпусти меня!», визжала она и отбивалась. «МАМА!»

Ворота города открылись. Совсем чуть-чуть. Ее вынесли наружу. На поле перед стенами. Положили в траву.

А потом ворота закрылись. С грохотом, который разорвал сердце Лулье.

«МАМА!», кричала она, пока голос не сорвался. Пока не осталось только хриплое дыхание. Она била Рика в грудь. «Зачем ты это сделал? Зачем ты позволил им ее унести?»

Рик ничего не сказал. Он только держал ее. И плакал ей в волосы.

В какой-то момент она перестала кричать. Тело сдалось. Ноги подкосились. Все почернело.

Рик поймал ее, прежде чем она ударилась о каменный пол. Он отнес ее домой. Ее руки и ноги безвольно свисали. Как у куклы.

Он уложил ее в кровать. Очень осторожно. Снял с нее обувь. Его руки дрожали.

Он посмотрел на нее. Ее лицо было бледным. Ресницы еще мокрые от слез. Она выглядела такой маленькой. Такой разбитой.

Он наклонился к ней и прошептал, так тихо, что услышать могла только она: «Прости меня, Лулье. Прости, что мамы… что папы… что их обоих больше нет с нами».

Его голос сорвался. Он тяжело сглотнул. «Но я клянусь тебе. С этого момента я буду тебя защищать. Никто больше не причинит тебе боли. Никто».

Он укрыл ее одеялом. Убрал прядь волос с ее лица. Потом встал и вышел из комнаты. Тихо закрыл за собой дверь.

В коридоре он прислонился к стене. Закрыл глаза. «Если бы я только пришел чуть быстрее», прошептал он в темноту. «Совсем чуть-чуть. Тогда он бы ничего не смог сделать маме. Ничего».

Он подошел к окну в коридоре. Отодвинул ставень. На небе висела луна. Большая. Круглая. Белая. Она холодно светила на крыши города.

Рик смотрел на нее. Где-то он слышал, что луна меняется, когда приходит большая беда. Что она становится красной. Кровавая луна.

«Однажды», пробормотал Рик, глядя на луну, «однажды ты станешь красной. И тогда я достану их всех».

Он остался стоять у окна. Смотрел на белую луну. Пока глаза не стали тяжелыми. Пока он не уснул там же, стоя, прислонившись к стене.

Горсть надежды

На следующее утро Лулье проснулась от плохого сна.

Ни картинки. Ни звука. Только чувство, что что-то черное гонится за ней. Она резко открыла глаза и уставилась в стену. Глиняная стена была той же, что и вчера. Но Лулье уже не была прежней.

«Я уничтожу их всех», прошептала она в тишину. Голос был хриплым от крика. «Каждого. Я это сделаю».

Это было не обещание. Это был приговор.

На кухне что-то гремело. Рик встал рано. Он стоял у плиты, спиной к ней. Варил овсяную кашу. Ту самую, которую всегда делала мать. От запаха у Лулье скрутило живот.

Когда она появилась в дверном проеме, он обернулся. Посмотрел на нее. Лицо усталое. Глаза красные от слез. От бессонницы.

«Лули», тихо сказал он. Подвинул к ней миску. «Поешь».

Лулье посмотрела на кашу. Поднимался пар. Три дня назад она бы улыбнулась и поблагодарила. Три дня назад у нее еще была мать.

Она покачала головой. Ни слова. Развернулась, ушла в свою комнату, натянула старую рубашку. Руки не дрожали. Они онемели.

«Лулье, подожди», крикнул ей вслед Рик. «Ты не можешь…»

Но дверь уже захлопнулась у нее за спиной.

На улице воздух был холодным. Наступила осень, а она этого даже не заметила. Город проснулся. Торговцы ставили прилавки. Бегали дети. Жизнь шла дальше. Как будто ничего не случилось.

Лулье просто пошла. Без цели. Лишь бы подальше. Подальше от дома. Подальше от запаха овсянки. Подальше от печального лица Рика.

Тысяча мыслей неслась у нее в голове, и ни одна не задерживалась.

Почему Рик позволил им ее унести? Почему я была так слаба? Почему мое тело двигалось само? Фиолетовый. Мои глаза были фиолетовыми. Что я такое?

А под этим, совсем глубоко, голос, который она знала: цветочек. Голос матери.

Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Боль была хорошей. Она была настоящей.

Она потеряла почти все. Отца. Теперь мать. Дом ощущался как могила. А внутри… внутри тот маленький цветочек, как ее всегда называла мать, был полностью уничтожен. Растоптан. Рассыпался в пыль.

Ей больше ничего не было важно. Стены. Правила. Рик. Пусть приходят призраки. Пусть забирают все.

Она просто шла прочь. Через ворота квартала. Через поля, которые уже убрали. Все дальше, пока голоса города не превратились в гул. Пока она не осталась одна.

И тут она споткнулась.

Нога зацепилась за что-то твердое. Она не упала. Но остановилась. Посмотрела вниз.

В сухой траве, полускрытая скошенными стеблями, лежала маленькая девочка. Она свернулась калачиком, тонкие руки скрестила над головой, будто так можно спрятаться от мира. Будто в любой момент ждала удара.

Лулье замерла. На одно сердцебиение она забыла дышать.

Потом медленно присела. Земля под коленями была твердой и холодной. «Эй», тихо сказала она. Голос звучал хрипло. Неиспользованно. Будто она не говорила несколько дней.

Девочка вздрогнула. Чуть-чуть приподняла голову. Два больших глаза уставились на Лулье. Темные, настороженные, и такие пустые, какими у ребенка быть не должны.

В этих глазах был голод. И страх. Взгляд, который Лулье слишком хорошо знала. Она видела его сегодня утром в зеркале.

Осторожно, будто касаясь пугливого зверька, Лулье протянула руку. Девочка не отшатнулась. Она вообще не двигалась. Тогда Лулье взяла ее за тонкую руку и помогла встать. Ребенок был легким. Пугающе легким. Под рваным платьем Лулье чувствовала только кожу и кости.