Маркен Вердей Последний караул

Бункер поразил его не масштабом, а оставленной суетой. Это было не место планомерной эвакуации. Это было место панического бегства. Пол усыпан осколками стёкол, обрывками бумаг, опрокинутыми стульями. Создавалось впечатление, что люди вскочили и побежали, сметая всё на своём пути. Почему? Что их так напугало, что они бросили даже документы?

В дальнем углу, под грудой рухнувших плит перекрытия, он увидел то, что искал. Стальной сейф, некогда, должно быть, зелёный, теперь покрытый пузырями ржавчины и известковыми потёками. Дверца висела на одной нижней петле, будто её не взламывали ломом, а сорвало взрывной волной изнутри. Внутри, в полутьме, лежали стопки папок.

Первое, что он взял в руки, была не папка, а обычная, потёртая тетрадь в картонной обложке. На первой странице карандашом, с сильным нажимом, было выведено: «Личные заметки. Проект «ЩИТ». Если найдёте это – мы, наверное, все уже мёртвы. Или хуже. Не верите тому, что говорят по радио. «Плащ» – это не защита. Это смерть. Сами запустили, сами же и…» Дальше почерк срывался в неразборчивую строчку, словно автору помешали, или он не решился дописать.

Сердце забилось чаще. Он отложил тетрадь, взял верхнюю папку из стопки. Синий клеёнчатый переплёт, отсыревший по краям. Гриф «ОВ» – «Особой важности». И печать: «УНИЧТОЖИТЬ ПРИ ОСТАВЛЕНИИ ПОЗИЦИЙ». Они не уничтожили.

Он открыл папку. Вначале – техническое задание. Сухой язык: «…разработка аэрозольного средства камуфлировки и защиты живой силы от химических агентов вероятного противника…» Потом – отчёт о лабораторных испытаниях. Графики, формулы. Потом – раздел «Полевые испытания». И здесь язык менялся. Появлялись слова «образец ОВ-17», «поражающие факторы», «площадь заражения». Фотографии. Сначала – идиллические: лесная поляна, группа солдат в лёгком обмундировании, без масок, улыбаются в камеру. Подпись: «Контрольная группа, сектор «Восток-3», момент T-0».

Следующий снимок был сделан с какого-то возвышения. На поляну опускалось облако. Не дымное, а странное, маслянисто-переливчатое, искрящееся на солнце микроскопическими радугами. «Применение «Плаща-17», T+10 сек.»

Третий снимок. T+5 минут. Солдаты уже не стоят. Они лежат, сидят, кто-то ползёт. Позы неестественные, вывернутые. Один бьётся в конвульсиях. Ещё один, с искажённым лицом, целится из автомата в своего товарища. Качество снимка было плохим, но ужас передавался идеально.

И последнее фото в серии: T+1 час. Поляна пуста. Только несколько тёмных, бесформенных пятен на траве. И фигуры в громоздких, герметичных костюмах с маркировкой химвойск, выходящие из-за деревьев с щупами и контейнерами. «Зачистка полигона».

Алексей листал дальше, пальцы онемели от холода и ужаса. Сухие отчёты о «побочных эффектах»: «…галлюцинаторно-параноидальный синдром… неконтролируемая агрессия… самоповреждения… в 72% случаев летальный исход наступает от действий самих поражённых или сослуживцев…»

А потом он наткнулся на приложение. «Список личного состава, задействованного в испытаниях в секторе «Восток-3» (для награждения)». Его взгляд скользнул по строчкам. И застыл. Там, в середине списка, было знакомое имя. Не полное, инициалы, номер части. Но он знал. Он узнал. Это была часть отца. А рядом, через несколько строк – «Левченко, И.П.»

Всё сложилось. Жуткая, отвратительная мозаика. Гром среди ясного, холодного неба. Он не просто читал о чьей-то далёкой трагедии. Он читал смертный приговор всему, во что верил его отец. Он держал в руках официальное подтверждение того, что героизм отца был спектаклем, разыгранным на полигоне безумия. Что его нога, его боль, его ночные кошмары – не следствие войны с врагом, а побочный продукт чьего-то безумного эксперимента. Что «химическая атака противника» под Каменногорском, о которой с таким пафосом писали в газетах, была химической атакой своих.

Его вырвало. Спазмы согнули его пополам прямо на холодном бетонном полу. Он блевал пустотой, судорогами, унижением и яростью. Когда спазмы отпустили, он остался сидеть на корточках, прислонившись к ржавому сейфу, и смотрел в пустоту, где плясали отблески умирающего факела.

В ушах, поверх звона тишины, вдруг ясно и отчётливо прозвучал голос из радиоприёмника, который он слышал ещё мальчишкой, голос, вещавший о «славной победе наших войск, отразивших коварную химическую атаку на Восточном фасе». Голос был бархатный, уверенный, отеческий. Лживый до костей.

Он нашёл не артефакт. Он нашёл первородный грех. И этот грех пах озоном, смертью и сладковатой вонью распадающейся лжи.